В окнах гасли огни. На улице редкие прохожие. Тишина. И вдруг яркое пламя разорвало темноту. Зеленые кроны вишен озарились багровым светом. «Пожар», — подумала женщина, шедшая со смены. Она увидела, как две тени метнулись за деревья. И тут же снизу, с самого основания дома, повалил дым. Женщина, не раздумывая, бросилась на соседнюю улицу, где был телефон-автомат. Пожарная приехала быстро, но предотвратить трагедии не смогла: в огне погиб ребенок…

Две сестры, Раиса и Александра, поселились в домике, расположенном в тихом вишневом переулке. Объединяли их не только родственные чувства. Обе нигде не работали, зато любили погулять и выпить. Гнали самогон, а затем устраивали пьяные оргии.　

Однажды пришли к ним два паренька — Сергей Черников и Виктор Никулин. Сестры угостили юношей самогоном и оставили их у себя ночевать.

Семнадцатилетним подросткам ходить бы в кино, заниматься спортом и, конечно, учиться, а они увлеклись разгулом. Сергей бросил работу. Виктор — девятый класс средней школы.　

Из домика, запрятанного в зеленых вишнях, по вечерам раздавались пьяные песни и крики. Уходила ночь, а утром у ребят болели головы, и все вокруг казалось гадким и противным.　

Подростки поняли: так дальше продолжаться не может, и ушли от сестер. Сергей устроился на работу. Но домик среди вишен, словно запретный плод, манил к себе, и они стали в нем бывать снова.　

Придя сюда однажды вечером, они увидели, что в доме нет света, а ставни наглухо закрыты. Повернуться бы, как говорится, на сто восемьдесят градусов и разойтись по домам. Но подростки решили иначе. Им захотелось покончить с прошлым навсегда. Сергей сбегал в летнюю кухню за канистрой с керосином и выплеснул жидкость на сосновые доски крыльца. Виктор зажег спичку…　

Пламя взметнулось вверх, лизнуло входную дверь. А поджигатели скрылись под покровом ночи.　

В огне оказались обе женщины и трехлетний сын Раисы. Обычно ребенок находился у бабушки, но в этот вечер он был с матерью. И случилось непоправимое: ребенок погиб, а сестры получили серьезные ожоги.　

Еще до начала слушания дела народный заседатель Василий Петрович тщательно ознакомился с ним. Он был потрясен.　

И вот зал судебного заседания переполнен. Потерпевшие, обе сестры, в траурном одеянии. Они сидели отдельно на передней скамейке и были угнетены случившимся. Слева от них за барьером находились подсудимые. Виктор смотрел поверх голов присутствующих куда-то вдаль. Сергей уныло опустил голову.　

Зал глухо гудел. И мне время от времени приходилось успокаивать публику. Обнаружилось, что родители подсудимых воспитанием своих детей по-настоящему не занимались. Стыдно, больно отцу Никулина.　

— Моя вина, что Виктор стал преступником, — признает он.

И пусть его просчеты послужат уроком для других, не говоря уже о нем самом.　

Бросил Сергей Черников работу на лесном складе, а заведующему недосуг узнать: что случилось, куда девался подросток? Исключил его из списков личного состава— этим все и закончилось. В неведении жила мать Сергея. Сын говорил, что работает, а ночует у товарища — так ему удобней. И она верила. А когда Василий Петрович заметил, что надо бы и проверять, вдруг рассердилась: мол, ее сын был вне подозрений. Однако тут же поняла, что нельзя теперь отстаивать то, что уже опровергнуто случившимся.　

Потерпевшие жестоко наказаны, и язык не поворачивается задавать им те же вопросы, что и другим. Однако — надо. Неизменное «почему» касается их прежде всего.　

— С горя я начала такую жизнь, — ответила Александра.　

— С горя, — словно эхо повторила Раиса.　

Может быть, они придумали это, чтобы уйти от правды?　

Такое объяснение все упрощает: незачем вдаваться в подробности, можно заканчивать судебное следствие. Я краем глаза смотрю на Василия Петровича. Он устал. Левая щека у него часто подергивается. «Стоит ли копаться в огорчениях тунеядцев?»　

— Значит, с горя, — констатирую я и добавляю: — Вопросов больше нет?　

— Простите, у меня будут…　

Я так и знал, что Василий Петрович не удержится.　

Судебное следствие продолжается. Мы вызываем Егора Бунько, мужа Раисы. Ему немногим больше тридцати, но выглядит он гораздо старше: фиолетовые мешки под глазами, сизый нос, красные воспаленные глаза. Типичный алкоголик.　

Раиса любила его, как она сказала, «души в нем не чаяла». Они поженились. Но пьянки следовали одна за другой. Она терпела, надеялась, что родится ребенок — и все пойдет иначе. Однако ничего подобного не случилось.　

— Впрочем, перемены были, — горько усмехнулась Раиса. — Раньше Егор добирался домой сам, теперь же стал частым гостем вытрезвителя.　

Раиса бросает мужа и бежит в уютный домик среди вишен. А там своя беда.　

Александра работала машинисткой. Не поладила с начальником отдела. Затаила в душе обиду. А однажды вспылила и подала заявление об увольнении по собственному желанию.　

Во время перерыва Василий Петрович говорил:　

— Я совсем не склонен оправдывать тунеядок. Они, две здоровые женщины, имели возможность устроить свою жизнь. Но вот с тем, что какую-то роль сыграли во всем этом житейская неустроенность, неумение преодолеть трудности, свое горе, — согласен.　

— Кто им должен был, по-вашему, помогать? — недовольно спросил второй народный заседатель Цветков, бухгалтер по профессии.　

— Тот же участковый милиционер Фомин, которого мы допрашивали, мог он зайти к женщинам, поговорить с ними, посоветовать, а возможно, и работу помочь найти? По-моему, вполне мог.　

— Ну, знаете, участковый не нянька…　

Василий Петрович подумал и ответил:　

— Я считаю, что милиционер прежде всего должен быть воспитателем, если хотите — нянькой… Но не только Фомин мог помочь. Соседи — тоже могли. Разве они не знали, что женщины нигде не работают.　

С Василием Петровичем нельзя было не согласиться.　

После вопросов прокурора и адвокатов неясных мест в деле почти не оставалось: подсудимые рассказывали все очень подробно. Но было сомнение в их искренности, когда они заявляли, что надеялись: в доме никого нет.　

— Если бы думали иначе, разве стали бы поджигать? — заявил Виктор.　

Такую же мысль высказал и Сергей.　

— Почему же вы считали, что в доме никого нет? — спросил прокурор у Никулина.　

— Ставни были наглухо закрыты.　

— Но ведь когда люди ложатся спать, они обычно закрывают ставни.　

Виктор Никулин молчал, не зная, что возразить.　

— А вы, подсудимый Черников, что можете добавить?　

— В доме было совсем тихо.　

— Если люди уснули, естественно, будет тихо.　

Больше вопросов по этому поводу прокурор не задавал, у него, по-видимому, уже сложилось определенное мнение. И это мнение он высказал в своей речи, считая, что подсудимые виновны в поджоге дома и в убийстве с косвенным умыслом. Против последнего обвинения адвокаты возражали.　

Прения сторон окончились поздно вечером.　

На второй день рано утром я пришел в суд и встретил там Василия Петровича.　

— Целую ночь мысленно спорил с прокурором, — признался он. — Не верю, чтобы подсудимые подожгли дом, зная, что в нем люди. При этом о ребенке они, конечно, и догадываться не могли…　

Мы зашли в кабинет. Василий Петрович попросил дело, сел в сторонке и принялся его читать. Если согласиться с прокурором — тут и раздумывать нечего, — подсудимые заслужили самое суровое наказание. Если же они подожгли дом, будучи уверенными, что женщины отсутствуют, как считают адвокаты, — положение существенно менялось.　

Я мысленно представил себе, как ребята пришли к домику, прислушались. За темными ставнями — тишина. Сгоряча решили, что хозяйки где-то гуляют. Но завтра они будут дома, и свет в окнах снова поманит сюда. Ребята подумали, что если сегодня не покончить с прошлым, то, может быть, уже никогда не сумеют этого сделать. Внезапные решения опрометчивы. Думать, рассуждать некогда. Сергей вспомнил, что недавно относил канистру керосина в летнюю кухню. Тут же созрел план — поджечь, и гнезду тунеядок — конец.　

Почему не могло быть так? Я склонялся к мысли, что так оно и было. Но еще неизвестно, к какому выводу придут народные заседатели. Бухгалтер Цветков наверняка поддержит прокурора, а вот Василий Петрович, как и я, колеблется. Иначе зачем бы ему перечитывать дело?　

Прибыл конвой, заняли свои места прокурор и адвокаты. Пора было выходить в зал. Но Василий Петрович остановил меня.　

— В протоколе осмотра места происшествия есть одна интересная запись, — сказал он, снимая очки. — В кольце наружной двери, ведущей в дом, обнаружен навесной замок, он закрыт… Я и подумал: не обратили ли на него внимания ребята? Пусть он не был продет во вторую дужку, но вечером при слабом освещении этого можно и не заметить…　

Прокурор в своей речи не сослался на этот факт, и я знал почему. Как-то в перерыве он заметил, что замок ни о чем не говорит: очень часто родители, уходя из дома, закрывают детей.　

Я тогда согласился с прокурором и не пытался больше выяснять, почему на двери оказался замок. Адвокаты, по-видимому, придерживались того же мнения. Поэтому никто и не касался этого вопроса, считая его несущественным.　

Но в устах Василия Петровича история с замком вдруг получила новое обоснование. И почему бы нам не вернуться к ней? Пусть мы потратим некоторое время, но зато не останется сомнений.　

Когда пришел прокурор, я сказал ему о сомнениях Василия Петровича и предложил возобновить судебное следствие. Подумав, он согласился. Подсудимые вели себя тихо, больше молчали, и ответы на вопросы у них приходилось буквально вытягивать. Этого нельзя было не учитывать, и я начал допрос издалека. Пусть они еще раз подумают о том, что случилось, пусть вспомнят все по порядку с того самого момента, когда подошли к домику.　

Сергей Черников ничего вспомнить не мог. Он по-прежнему сидел, опустив голову. Но сейчас еще и плакал. Зато Виктор слушал меня внимательно.　

— Вот вы подошли к дому. Увидели, что в комнатах темно. Правильно? На окнах были закрыты ставни. Правильно? — Виктор в знак согласия кивал головой.　

— А на двери еще и замок висел! — добавил он. — Помнишь, Серега?　

Сергей поднял голову и, глотая слезы, ответил:　

— Помню, висел…　

Важное звено, которое выпало из общей цепи улик, было восстановлено.　

Василий Петрович откровенно презирал преступников и тунеядцев, боролся с ними. Однако неприязнь не помешала ему в поисках истины.