Различным вопросам представительной демократии посвящено множество научных исследований как в России, так и в зарубежных странах. Вместе с тем общим местом в трактовке

данного института является идея о необходимости делегировать полномочия по управлению делами общества и государства наиболее компетентным лицам и наиболее справедливым образом, то есть посредством свободных выборов.

В данной связи можно рассматривать теоретический тезис Г. Д. Садовниковой, которая считала представительную демократию конституционной ценностью, органически связанной «с целями формирования гражданского общества, что означает прежде всего формирование правового государства с верховенством закона, при этом взаимосвязь народного представительства во власти и гражданского общества не складывается сама по себе – для этого должны быть соблюдены некоторые обязательные условия, в частности, речь идет о прозрачности, рациональности и справедливости той избирательной системы, в рамках которой осуществляется реализация народного представительства во властных структурах, а также об оптимальных полномочиях депутатов представительных органов всех уровней публичной власти» [Садовникова 2008:10]. При этом в такого рода рассуждениях обычно упускаются из вида вопросы прикладного характера, касающиеся реализации депутатами и иными выборными должностными лицами своих полномочий: насколько эффективно они будут исполнять свои обязанности и чью волю реально выражать.

Итальянский философ и правовед Б. Леони отмечал, что в отношении осуществления представительства имеются три существенных вопроса: «1) Как сделать так, чтобы количество граждан, уполномоченных выбирать представителей, соответствовало реальной структуре населения; 2) как поощрить выдвигать свои кандидатуры в представители тех граждан, которые были бы адекватными представителями воли народа; 3) как создать такую систему выбора представителей, при которой представители адекватно отражали бы мнения тех людей, которых они представляют» [Леони 2008:140]. Тем не менее все эти проблемы остались в большей степени нерешенными: «…Ни один народ не смог сохранить дух представительства – деятельности, которая совершается согласно воле представляемых людей» [Леони 2008:140].

Дж. С. Милль полагал, что «в демократии, как и в других формах правления, наибольшие опасности кроются в зловещих интересах сословия, держащего высшую власть. Эта опасность состоит в том, что законодательство и управление будут стремиться к осуществлению выгод господствующего сословия в ущерб целому обществу (достигнут ли цели или нет – это другое дело)» [Милль 1988: 90]. При этом опасности представительной демократии автор сводил к двум видам: «…Во-первых, опасности низкой степени умственного развития в представительном собрании и в мнении народа, который его контролирует; и во-вторых, опасность сословного законодательства, если законы вотируются численным большинством, состоящим из людей, принадлежащих к одному сословию» [Милль 1988:92].

Можно согласиться с выводом Дж. С. Милля, что «демократия до тех пор не будет идеально лучшею формою правления, пока нельзя будет укрепить эту слабую ее сторону и пока она не будет устроена таким образом, чтобы ни один класс, даже самый многочисленный, не был в состоянии лишить всех, кроме самого себя, всякого политического значения и направлять ход законодательства и администрации согласно со своим исключительным сословным интересом» [Милль 1988:116].

Вместе с тем в действительности демократия в целом и представительные учреждения в частности не могут преодолеть данного недостатка ввиду пресловутых коррупции, лоббизма, наличия различных (порой диаметрально противоположных) точек зрения, необходимости отстаивать интересы своей политической партии (корпорации) и др. Это, собственно, и можно было наблюдать на протяжении столетий в парламентских практиках различных государств.

Б. Леони также справедливо указывал, что «формирование групп, принимающих решения, и принятие групповых решений в соответствии с принудительной процедурой, основанной на идее правления большинства, вне зависимости от того, кого представляли группы – самих себя или других людей – сначала, по крайней мере в течение какого-то времени, казалось нашим предкам неестественным применительно и к религиозным, и к политическим советам, и, вероятно, только целесообразность этой идеи смогла проторить дорогу в позднейшие эпохи. Собственно, в этой процедуре есть нечто неестественное, потому что она позволяет отбросить некоторые варианты выбора только из-за того, что их сторонники менее многочисленны, чем остальные, в то время как такой метод принятия решений никогда не применяется в других обстоятельствах, а если бы применялся, то привел бы к явно неправильным результатам» [Леони 2008:139–140].

К. П. Победоносцев еще в конце XIX века называл парламентскую демократию «великой политической ложью, господствующей в наше время». Он справедливо отмечал, что «по смыслу парламентской фикции представитель отказывается в своем звании от личности и должен служить выражением воли и мысли своих избирателей; а в действительности избиратели в самом акте избрания отказываются от всех своих прав в пользу избранного представителя… Избиратели являются для него стадом для сбора голосов, и владельцы этих стад подлинно уподобляются богатым кочевникам, для коих стадо составляет капитал, основание могущества и знатности в обществе. Так развивается, совершенствуясь, целое искусство играть инстинктами и страстями массы для того, чтобы достигнуть личных целей честолюбия и власти» [Победоносцев 2011: 334].

Современные исследователи отмечают, что сегодня более «искусственно сконструированные мнения открываются для публичного пространства, в то время как политическая легитимность решительно отделяется от выборных лиц и от народа» [Корнева 2016:176]. Из незыблемого императивного столпа, главного оплота демократического правового государства (отсутствие которого всегда ставилось в упрек иным политическим режимам и формам правления) представительные учреждения пали до уровня некоей выборной государственной организации, обещающей избирателям одно, а делающей совсем другое и порой даже не обладающей соответствующим объемом полномочий. Это наглядно подтверждается как сложившейся практикой государственного строительства, так и самой конституционно-правовой доктриной.

Уменьшение роли парламента в государственном управлении демократических стран еще в 70-е годы XX века отмечал А. А. Мишин. Он констатировал, что «современный парламент почти целиком утратил право законодательной инициативы» [Мишин 2013:150], а центром нормотворчества стало правительство, в том числе ввиду института делегированного законодательства. В результате парламент из законодательного органа стал фактически законоутверждающим [Мишин 2013:150].

А. А. Мишин также указывал на монополизацию власти в руках партийных боссов западных демократий: «В условиях, когда экономическая и политическая власть сосредоточена в руках элиты, законодательную деятельность не доверяют громоздкому парламенту, состав которого в какой-то степени зависит от воли и настроения избирательного корпуса… Парламент перестал быть самодовлеющей политической системой, объективизирующей волю господствующих в экономике и политике сил, и зачастую во многом оказался низведенным до положения органа, регистрирующего и оформляющего законопредложения правительства… Удельный вес парламентских актов в системе правовых норм резко сократился, а их применение и истолкование находятся в прямой зависимости от администрации… Парламентское большинство, принимающее законы, в известной степени лишено самостоятельности и голосует по указанию своих партийных лидеров» [Мишин 2013:149–150].

Эта псевдодемократическая монополия партийных «предводителей» на власть не стала открытием XX века. К. П. Победоносцев еще на закате XIX столетия схожим образом характеризовал современную ему партийную демократию: «По теории парламентаризма должно господствовать разумное большинство; на практике господствуют пять-шесть предводителей партии; они, сменяясь, овладевают властью. По теории – убеждение утверждается ясными доводами во время парламентских дебатов; на практике – оно не зависит нисколько от дебатов, но направляется волею предводителей и соображениями личного интереса. По теории – народные представители имеют в виду единственно народное благо; на практике – они под предлогом народного блага и на счет его имеют в виду преимущественно личное благо свое и друзей своих. По теории – они должны быть из лучших, излюбленных граждан; на практике – это наиболее честолюбивые и нахальные граждане» [Победоносцев 2011:340].

Современные исследователи указывают на такое же несоответствие теории и практики парламентаризма в сегодняшних реалиях. Можно привести мнение В. И. Ерыгиной, которая отметила, что «фикция народного представительства выполняет функцию нормативного, психологического, идеологического воздействия на общественные отношения, на чувства, сознание, действия людей. Она виртуально наделяет население страны правом на власть, на передачу этой власти и выражение общественного мнения от имени всего народа избранным лицам. Данная фикция конструирует несуществующие условные реальности, в частности подает как данность идею о государственном аппарате как народном представительстве» [Ерыгина 2018: 24].

Деградация парламентаризма в середине XX века привела к усилению роли конституционных судов как неких надзирателей за дискредитировавшими себя парламентами. Ж. Робер отмечал, что если «девятнадцатый век был веком парламентов, то двадцатый – в смысле государственных институтов, конечно, – век конституционной юстиции. Для того чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить, что в послевоенный период создание конституционного суда стало почти непременным атрибутом конституции любого современного государства, считающего себя демократическим» [Робер 1999: 67].

Следует добавить, что если XX век привел к росту роли конституционных судов как цензоров для дискредитировавших себя парламентов, то в XXI веке уже исполнительная власть, бюрократия, без оглядки на теорию о разделении властей окончательно взяла всю полноту власти в свои руки. Если же принять во внимание практику Европейского Союза, то к национальной бюрократии стоит также добавить еще более удаленную от избирателей бюрократию наднациональную.

Демократии планомерно деградировали от представительств победивших революционеров XIX – начала XX века до клуба безответственных популистов конца XX – начала XXI века. Первые выступали в качестве надгосударственной власти и фактических учредителей новых европейских республик на месте свергнутых монархий. Вторые лишь носят названия разных партий для разделения элитных групп по личным, коммерческим и аппаратным предпочтениям.

В свете этого особую актуальность приобретает вопрос: зачем нужен такой парламент, где депутаты выполняют декоративную и, по сути, фиктивную функцию народных представителей, если никого кроме себя и своей политической партии они не представляют?

Очевидным ответом была бы отмена выборов депутатов при сохранении голосования по доверию политическим партиям, что наделе и происходит: мажоритарное голосование по округам за конкретных депутатов все более вытесняется пропорциональной избирательной системой.

Хотя de jure парламенты в разных странах сохраняют значительное количество полномочий, в том числе контроль над правительством, однако de facto частотность и эффективность реализации соответствующих процедур остаются низкими. Если же к ним и прибегают, то только тогда, когда того требуют цели политического пиара, либо при необходимости переложить ответственность за кризисные явления в стране на правительство и исполнительную власть в целом.

В XXI веке большое давление на национальные парламенты европейских демократий оказывает Европейский Союз – наднациональное объединение, в значительной мере ограничивающее суверенитет и компетенцию государств-членов. Это наглядно свидетельствует о том, что в современной Европе реализуется не демократический политический режим, а бюрократический, умело маскирующийся под демократию.

Таким образом, парламенты утрачивают свой суверенный статус в системе разделения властей, испытывая значительное влияние со стороны правительств и в меньшей мере – высших судов. В современных реалиях к этому добавилось влияние наднациональных представительных учреждений, существенно урезающих компетенцию представительных органов. Все это является одним из проявлений возрастающей правительственной автократии.

При этом практика представительной демократии сводится преимущественно к необходимости воздерживаться от принятия непопулярных и жестких решений (таких, как сокращение социальных программ, экономия бюджетных средств, повышение налогов), что делается в целях сохранения власти, а также поддержания высокого рейтинга среди граждан и политических элит.

Основные фактические задачи парламентариев в сложившейся либеральной модели западной демократии сводятся к тому, чтобы декларировать востребованные обществом идеи, получать благодаря этому голоса избирателей на выборах и перекладывать ответственность за принятие и реализацию государственных решений на бюрократию. От того, насколько искусно народные избранники будут выполнять данные задачи, зависит, настолько долго они будут оставаться у власти.

При этом политическая оппозиция, приходя к власти в случае падения популярности правящей партии, также будет воздерживаться от проведения радикальных государственных реформ, поскольку спонсоры разных партий в общем имеют схожие интересы.

Таким образом, в современных парламентских демократиях сформировался консенсус трех составных частей правящей элиты: верхушки парламентских партий, крупного бизнеса и бюрократии. Иногда эту правящую элиту называют «глубинным государством». В Англии XVII века для нее придумали название «истеблишмент» (establishment). Данное негласное соглашение неукоснительно соблюдается, публичная критика в условиях жесткой партийной дисциплины не допускается, поэтому в политическом плане значимых изменений нет и быть не может.

Все это в конечном итоге приводит к кризисным явлениям, а затем и существенно усугубляет их, что негативно сказывается, в первую очередь, на обычных гражданах экономически (рост инфляции, увеличение государственного долга), социально (снижение реального благосостояния, миграционный кризис, свертывание различных социальных программ, «коммерциализация» сфер образования и здравоохранения), политически (слабость и пассивность политической власти, лоббизм и коррупция, рост абсентеизма).

Идеалистические формулировки о ценности представительной демократии не должны вводить в заблуждение: парламентарии далеко не всегда являются профессионалами в области государственного управления и правотворчества. Популистские утверждения о том, что «доярка способна управлять государством», ведут лишь к одному – перетеканию реальной власти от избираемых советов к неизбираемым исполнительным комитетам, действующим под чутким руководством партии. Исторический опыт советской власти в СССР в условиях тотального партийного контроля со стороны КПСС – яркий тому пример.

Депутатский корпус достаточно велик, что при необходимости позволяет законодательной власти прикрываться общей позицией и целесообразностью, которые коллегиально выработаны парламентом, политическими партиями и фракциями и в основе которых якобы лежит свобода воли и мнения, ввиду чего они не могут быть предметом критики. При этом одновременно декларируется, что позиция отдельного депутата по тому или иному вопросу не должна подвергаться давлению со стороны избирателей.

Так называемый свободный мандат и краткосрочный характер депутатских полномочий способствуют тому, чтобы народный избранник лишь формально исполнял свои обязанности. После очередных выборов все повторяется аналогичным образом с другим депутатом (или тем же). В конечном счете граждане привыкают к посредственной деятельности парламентариев, формальному исполнению ими своих полномочий, отстраненности от реальных нужд и интересов избирателей и воспринимают это в качестве нормы. В целом и сами избиратели при таком положении вещей оказываются лишь периодическими «легитиматорами» своего формального представительства.

Не последнюю роль в процессе деградации парламентаризма играет и то обстоятельство, что современная политическая система почти полностью монополизирована политическими партиями (в некоторых странах двухпартийная политическая система и вовсе фактически конституирована для удобства истеблишмента), что практически лишает независимых кандидатов, не желающих присоединяться ни к одной из них, шансов на избрание.

Таким образом, граждане могут реализовать свое конституционное право на участие в управлении делами государства только посредством вступления в политическую партию. Крайне редко глава государства или депутат парламента занимают свою должность в качестве самовыдвиженцев, полностью автономных и независимых от какой-либо политической силы. Но даже если в представительном органе и появляется такой кандидат, он не может конкурировать с партийными представителями хотя бы в силу самого факта их численного большинства. Единственное исключение – местные выборы, где депутаты наиболее приближены к избирателям, а вопросы политического характера обычно не имеют краеугольного значения, поскольку муниципалитеты во многом зависят от поддержки государственной власти и, как правило, тесно с ней взаимодействуют для решения вопросов бытового, хозяйственного характера.

Из всего сказанного можно сделать вывод, что в современном мире ведущие партии, реально участвующие в политической жизни государств, лишь формально учитывают интересы большей части населения; в стремлении получить максимально возможное количество мест в парламенте они прибегают к популизму и не скупятся на предвыборные обещания. При этом отдельные социальные группы и граждане, политические интересы которых вовсе остаются за рамками партийного дискурса, фактически оказываются ущемленными в своем праве на представительство.

Более того, участие в выборах независимых кандидатов-самовыдвиженцев, как правило, не приводит последних к успеху, поскольку даже в выборах по мажоритарной системе представительства косвенно принимают участие сильные политические партии: они финансируют кампании многих кандидатов-самовыдвиженцев, либо сами такие кандидаты, будучи в прошлом выходцами из тех или иных влиятельных партий, имеют секретные договоренности о сотрудничестве с ними, что в конечном итоге приводит к победе «правильных» самовыдвиженцев за счет использования различных политических, экономических, информационных и иных ресурсов. В итоге право граждан на участие в управлении делами государства оказывается существенно ограниченным.

Таким образом, очевидны тенденции как партизации политической системы, таки партизации избирательных систем.

Современные представительные органы только de jure состоят из избранных народом депутатов. De facto же парламенты поделены между партиями, и депутаты проявляют по отношению к ним значительно большую лояльность, чем по отношению к собственным избирателям. При этом многие западные авторы уверены, что партизация парламентов и поддержание партийной дисциплины, включая обязательность голосования по утвержденной линии, являются благом и положительной тенденцией [например: Olson 1994; Depauw, Martin 2009; Kam 2009; 2014]. По их мнению, партийные лидеры в своей деятельности должны полагаться на сочетание различных стратегий, чтобы противостоять «электоральному давлению»: от предложения депутатам карьерного роста и гарантий переизбрания по партийным спискам до угроз дисциплинарного характера.

Партийная дисциплина играет важную роль в парламентских системах, определяя, как избранные представители выполняют свои обязанности перед партией, личными убеждениями и избирателями; партийная дисциплина – это система, призванная вознаграждать за лояльность и наказывать за неповиновение. Она играет ключевую роль в поддержании единства внутри политических партий и обеспечении последовательной подачи нужной информации избирателям (т. е. фактически речь идет об обмане избирателей и манипуляциях общественным мнением) [Ashley 2025].

Таким образом, господствующая практически повсеместно политика двойных стандартов в сфере представительной демократии позволяет парламентам прикрываться идеей общественного блага в условиях, когда политические партии функционируют фактически автономно в качестве независимых политических корпораций с собственными интересами.

Отмеченные тезисы западных ученых о положительных сторонах партийной дисциплины говорят сами за себя. Подобная трансформация (а по сути, деградация и узурпация) партийной системы на практике давно нивелировала сам принцип представительной демократии, превратив народ из суверена и учредителя в пассивного периодического «легитиматора» власти малосильного парламента. В этом видится коренная причина всё большего ослабления власти парламента в государственном механизме.

Искажения народной воли многоплановы. Иногда это детерминировано изъянами избирательной системы, что можно наблюдать на примере всех последних кампаний по выборам президента США. В результате несовершенства мажоритарной избирательной системы, используемой в большинстве штатов, и сложившейся в стране двухпартийной системы, в которой нет явного лидера, на выборах президента победу одерживали кандидаты, получившие больше голосов выборщиков, несмотря на меньшее количество голосов избирателей, отданных за них. Д. Трамп стал «рекордсменом», получив в 2016 году на 2 миллиона голосов избирателей меньше, чем X. Клинтон, но выиграв избирательную гонку большинством голосов выборщиков и став президентом США [Лейва 2016]. Налицо колоссальная потеря голосов избирателей и разрыв между прямой волей народа и коллегиальным мнением органа народного представительства.

Иногда подобные искажения происходят из-за фактического отхода выборного должностного лица от мнения и требований большинства избирателей. Примером служит политика федерального канцлера Германии О. Шольца, который к концу срока своих полномочий практически полностью утратил поддержку избирателей. То же самое наблюдается и во Франции: новое правительство республики, назначенное президентом Э. Макроном по итогам внеочередных выборов в парламент в июне – июле 2024 года и лояльное действующему главе государства, было составлено из представителей партий, которые потерпели поражение в этой избирательной кампании [Мельникова 2024]. При этом левым из блока «Новый народный фронт», набравшим большинство голосов и получившим 184 из 577 мест в парламенте Франции, не досталось ни одного из 39 министерских портфелей [Мельникова 2024].

Эти примеры наглядно демонстрируют пропасть между решениями, которые народ принимает непосредственно, и последующей деятельностью бюрократии и «глубинного государства», стремящихся достичь своих политических целей всеми возможными средствами и методами, не считаясь в конечном итоге с интересами и выбором граждан.

Кроме того, игнорирование интересов избирателей и искажение их воли совершаются через отмену обязательного вотума и порога явки на выборах, изъятие из бюллетеней графы «против всех», а также тотальное распространение концепции «свободного мандата». Представляется, что предание забвению императивного мандата произошло по сугубо политическим причинам: наказ избирателей хорош как политический лозунг, но неудобен как реально действующий правовой институт.

Обратимся к опыту Франции – исторической родины наказа. В эпоху Генеральных Штатов депутаты рассматривались в качестве приказчиков (франц, mandataires) и проводников воли своих избирателей, чей наказ они исполняли: «…В силу этих принципов, которых мы всегда будем держаться, мы приказываем нашим депутатам на Генеральных Штатах не отклоняться ни в чем от приказаний и инструкций, нами данных, а в случае, если они не во всем будут с ними сообразовываться, мы от них отречемся и объявим их навсегда недостойными нашего доверия» [Устинов 1912:201–202]. В то же время с крушением в Европе многих монархических государств и возвышением парламентов на смену концепции императивного мандата пришла концепция свободного мандата, которая господствует по сей день в качестве аксиомы представительной демократии.

Таким образом, капиталисты XVIII–XIX веков, или так называемое третье сословие, под видом социально-политических реформ в ходе антимонархических революций захватили политическую власть в Европе. Добившись своих целей, они стали правящим сословием – на место родовой аристократии пришла олигархия капиталистов. Не постулируя свою власть открыто, этот новоявленный истеблишмент скрывается за ширмой партийной системы, создающей иллюзию народного представительства. Такой системе императивный мандат, который связывает парламентария с избирателями, не нужен.

В период революций императивный мандат аккумулировал интересы граждан и мотивировал их к участию в политических акциях, являясь востребованным народным институтом. Тогда это соответствовало интересам олигархата. Однако в дальнейшем новые политические элиты отказались нести такое бремя, что и привело к искусственному возвышению концепции свободного мандата, означавшей на деле отсутствие контроля над депутатским корпусом со стороны избирателей и игнорирование им нужд и интересов последних при ключевой роли политической партии [Алимов 2016].

Французский правовед М. Прело весьма оригинально обосновал эту концепцию тем соображением, что «депутат не может быть носителем воли какого-либо избирательного округа, он является носителем воли всей нации, подчиняется лишь своей совести, а потому не может быть связан наказами избирателей» (цит. по: [Алимов 2016:40]).

Современные западные авторы в целом разделяют позицию М. Прело, задаваясь лишь вопросом о прогрессивности и перспективах применения репрессивных мер в отношении депутатов-«дезертиров», которые отказываются следовать линии партии либо вовсе желают покинуть ее в период своей легислатуры (например: [Hulst 2000:11; Ferejohnet aL 2001:205; Orru2015]).

Здесь мы уже сталкиваемся с феноменом фактической замены одного императивного мандата, предусматривающего определенную модель взаимоотношений депутата со своими избирателями, на другой императивный мандат, в рамках которого депутат взаимодействует со своей партией – свято место пусто не бывает.

Законы о борьбе с «дезертирством депутатов» за последние несколько десятилетий были приняты в таких демократических государствах, как Бразилия, Индия, ЮАР, Португалия и др. При этом лицемерно отмечается, что применение подобных мер борьбы с отклонением от линии партии является вполне совместимым с принципами демократического государства, хотя в старых демократиях такие методы подавления воли депутатов на законодательном уровне почти отсутствуют (там практикуются иные комплексные меры противодействия инакомыслию в рядах политической партии: кадровый отбор, идеологическая обработка, угрозы разрушения карьеры и пр.) [Огги 2015:1114–1115].

Представительная демократия имела ценность лишь потому, что должна была служить благой цели – организации политической власти в стране таким образом, чтобы народ как главный источник власти мог осуществлять управление делами государства посредством эффективного функционирования различных представительных органов, избираемых на свободных выборах.

Но на практике данные постулаты более не работают. Примеры подавления народного возмущения миграционной политикой в Великобритании, опыт регулярных забастовок по различным вопросам во Франции и Италии, факты навязывания Европейским Союзом совершенно невыгодных политических решений своим государствам-членам наглядно свидетельствуют о том, что в настоящее время фактор политической целесообразности, определяемой не народом и избираемым им парламентом, а бюрократией и «глубинным государством», а также наднациональными структурами, является главным в решении вопросов государственного управления. Именно здесь наиболее рельефно проявляется утрата реальной политической власти не только парламентами, но и в ряде случаев национальными правительствами вообще.

Отметим, что современные парламентские монархии, в сущности, мало чем отличаются от демократических государств: на политической арене таких монархий господствуют силы, которые так же, как и в республиках, стараются получить власть на выборах любыми доступными способами – манипуляцией общественным мнением, популизмом, дискредитацией оппонентов и т. п.

В этой связи следует признать убедительной позицию В. Е. Чиркина, который указывал на «нетипичность» подобных монархий. Ряд классических монархий вполне можно назвать «республиканскими», так как ограничение власти монарха дошло там до таких пределов, что он оказался лишен реальных полномочий по управлению государством [Чиркин 1994]. Любопытно, что в последнее время правящие силы в этих монархиях активно руководствуются в своей политике либеральной повесткой, встречающей сопротивление консервативно настроенного населения.

Парламентские монархические государства в неменьшей степени подвержены структурному кризису представительной демократии, чем любая республика, поскольку парламент в них также играет ведущую роль в системе органов государственной власти.

Например, в Великобритании, где монарх, согласно конституционной традиции, наделен не более чем символическими полномочиями, в настоящее время можно наблюдать существенное недовольство населения (нередко перерастающее в массовые беспорядки и столкновения с полицией) проводимой миграционной политикой, в том числе неэффективностью противодействия незаконной миграции [Массовые протесты 2024]. Социальный кризис усугубляется тем, что официальные власти жесткими силовыми методами пресекают любые проявления общественного недовольства [Сотников 2024]. Как следствие, в королевстве стремительно набирает обороты процесс исламизации, что в будущем чревато изменением общественно-политического устройства страны.

В специальном докладе Europe's growing Muslim population сообщается, что общее количество мусульман, постоянно проживающих в ряде европейских стран, к 2050 году может утроиться [Europe's growing 2017]. При этом наиболее активный прирост мусульманского населения наблюдается именно в Великобритании. В упомянутом докладе эксперты Pew Research Center смоделировали три сценария, по которым будет развиваться ситуация к 2050 году: нулевая миграция, средняя миграция и высокая миграция образца 2015–2016 годов. При нулевой миграции к 2050 году доля мусульман в населении Европы составит 7,4% или 35 миллионов 770 тысяч человек в абсолютном выражении (тогда как в 2016 году этот показатель равнялся 4,9% и 25 миллионов 770 тысяч человек соответственно). При средних темпах миграции и приросте в 57 миллионов 880 тысяч человек показатель повысится до 11,2%. Если же уровень миграции окажется таким же высоким, как в 2015–2016 годах, то к 2050 году в Европе будут проживать 75 миллионов 550 тысяч мусульман, что составит 14% ее населения [Europe's growing 2017]. В Великобритании к указанному сроку в зависимости от того, какой сценарий реализуется, доля мусульман будет колебаться между 9,7% и 17,2% (тогда как в 2016 году соответствующий показатель равнялся 6,3%)[333].

Говоря о кризисе парламентаризма, следует подробнее остановиться на ситуации, складывающейся в США, где в условиях двухпартийной политической системы большинство парламентариев, президент, его помощники и члены правительства являются, как правило, членами либо партии демократов, либо партии республиканцев. В рамках принципа победы большинства мы можем наблюдать занятную картину, когда побеждающий на выборах президент США избирается примерно половиной избирателей, тогда как вторая половина остается недовольной, что регулярно перерастает в акции протеста, в том числе дестабилизирующего характера.

После избрания Дж. Байдена президентом его соратники предприняли серьезные шаги по смягчению миграционной политики, проводившейся Д. Трампом. Так, были отменены 472 указа, принятых в первую каденцию последнего, включая указ № 13780 «О защите нации от въезда иностранных террористов в Соединенные Штаты» и прокламаций 9645,9723 и 9983; кроме того, озвучивались планы по остановке строительства стены с Мексикой и увеличению приема беженцев с 15 до 125 тысяч человек [Войтоловская 2024]. Выигравший в 2024 году выборы президента США Д. Трамп полностью изменил вектор политики, проводимой предыдущим главой государства[334], в том числе в миграционной политике. После вступления в должность он сразу же отменил 78 решений, принятых при Дж. Байдене [Initial rescissions 2025], и восстановил юридическую силу многих своих указов. Администрация вновь избранного президента также возобновила депортацию из США нелегальных мигрантов по ускоренной процедуре, при которой не требуется соответствующего решения миграционного суда [Трамп восстанавливает депортацию 2025].

Повторим очевидный тезис: в условиях, когда правительство и парламент не учитывают интересы своих граждан, у последних закономерно накапливается недовольство, ненависть и презрение по отношению к представителям государственной власти, что рано или поздно приводит к акциям социального протеста. При этом совершение отдельными мигрантами тяжких преступлений (особенно резонансного характера) максимально обостряет общественное недовольство и служит катализатором массовых беспорядков.

Так, согласно данным Федерального ведомства уголовной полиции Германии, в 2023 году доля иностранцев среди подозреваемых в совершении преступлений на территории этой страны достигла нового рекорда – 34,4%, увеличившись по сравнению с 2022 годом на 13,5% [Васильева 2024].

Представительная демократия может и должна модернизироваться в условиях динамичного развития общественных отношений, в частности цифровизации и информатизации.

Так, если в прошлом веке требовалось очное и продолжительное участие парламентариев и населения в различных собраниях и конференциях для обсуждения и решения тех или иных вопросов, то в настоящее время за счет использования цифровых технологий эти процессы можно кардинально оптимизировать.

Также появились доступные и эффективные инструменты, которые позволяют в кратчайшие сроки выяснять мнение граждан по актуальным вопросам экономической и политической жизни. Если ранее длительность и громоздкость процедур непосредственной демократии ставились ей в качестве одного из главных упреков, то теперь с развитием сервисов электронного правительства (условно назовем их так) мобильность институтов прямого народовластия радикально повысилась и вполне может конкурировать с уровнем мобильности представительных органов власти.

Важно помнить, что прямое волеизъявление народа всегда более легитимно, чем любое его представительство. Именно поэтому, когда речь идет о наиболее значимых вопросах, главы государств могут прибегнуть к всенародному голосованию, преодолевая мнение парламента. Вместе с тем следует отметить, что цифровые платформы в области развития электронной демократии продолжают развиваться. Основной проблемой остается идентификация голосов избирателей и противодействие фальсификациям. Кроме того, развитие таких платформ требует значительных финансовых средств, что также может представлять проблему для многих государств.

Монархии не стали исключением в длинном ряду государств, испытывающих кризис парламентских учреждений. Разница состоит лишь в том, что если для республики парламент является краеугольным институтом, обеспечивающим стабильное народовластие как основу механизма государственного управления, то для монархии парламент остается факультативным инструментом: он может быть; его может не быть; если он есть, его роль варьирует от решающей до сугубо номинальной. Монархия изначально, самой историей своего возникновения, дала ответ на угрозу кризиса парламентаризма: сам парламент стал когда-то угрозой монархии; теперь же, когда парламенты в монархических государствах испытывают кризис, монархическому государству это не так страшно, как республике, которая без парламента не может существовать.

Таким образом, первой ключевой глобальной тенденцией государственного развития в XXI веке следует считать структурный кризис и закат представительной демократии как в республиках, так и в парламентских монархиях. Начавшийся в конце XVIII века процесс «республиканизации» парламентских монархий привел их к тем же проблемам парламентаризма, что и в республиканских по форме правления государствах.

Данная тенденция предопределила актуализацию второй тенденции, которую мы рассмотрим ниже и которая по своей сути является логическим ответом на общественный запрос, возникший вследствие деградации демократических политических институтов в настоящее время.