Раннее весеннее утро дышало прохладой. Узкая дорога от Ниццы к деревне Болье петляла вдоль побережья, огибая крутые известняковые утесы, густо поросшие цепкими пиниями.
По серпантину катил фиакр под номером четырнадцать. Вожжи держал тот самый усатый извозчик — свидетель трагедии 8 апреля прошлого года, когда обезумевшая кобыла насмерть сбила юную крестьянку Монику Коста. С одной стороны над экипажем нависали суровые каменные склоны Мон-Борона, а с другой зияла пропасть, на дне которой плескалось море.
Сидевший внутри инспектор Бертран хмурился и курил подряд уже вторую сигарету. На его лице читалось явное недовольство.
— Послушайте, месье Ардашев, — проворчал полицейский, — какого дьявола вы принеслись ко мне домой в такую рань и теперь заставляете ехать туда, где чёрт телят не пас?
— Я покажу вам настоящего Французского Душителя.
— Настоящего? — саркастично вскинул брови сыщик.
— Именно.
— Вы шутите? Злодей пойман и хнычет в камере. Да, пока арестант не признаёт вину, но пройдёт день-два, и он во всём сознается.
— Менее чем через четверть часа вы убедитесь в моей правоте, — невозмутимо ответил Клим.
Спустя некоторое время экипаж въехал в Болье. Крохотные лачуги теснились вдоль кривых улочек. Навстречу брело стадо коров, подгоняемое пастухом.
— Скажите-ка, любезный, — обратился к нему Ардашев, — где находится жилище мадам Луизы Монти?
— Вон там, — махнул хлыстом селянин. — В конце улицы её хибара, справа, последняя перед дубовой рощей.
Вскоре извозчик натянул поводья возле небольшого строения, напоминавшего старый перезревший гриб. Ни ворот, ни забора вокруг не было. Из распахнутого окна доносился скрипучий, недовольный старушечий голос:
— Бездельник! Ты даже не принёс дров, чтобы растопить печь.
— Мама, я опаздываю на службу, — робко оправдывался сын. — Омнибус скоро прибудет. Прости, мне пора.
— Убирайся, негодный мальчишка! Вот вернёшься, я задам тебе трёпку!
Хлопнула расшатанная дверь, и на пороге возник Поль Монти. Заметив фиакр и выходивших из него людей, он заметно насторожился. Однако, узнав Ардашева и сопровождавшего его чина Сюрте, выдавил из себя вежливую улыбку:
— О! Господа, доброе утро! Чем обязан вашему появлению?
Вдруг кучер привстал на козлах и, ткнув плетью в сторону вышедшего мужчины, громко воскликнул:
— Это он! Именно его я встретил на дороге в прошлом году, когда меня понесла вороная лошадь!
— Это же санитар морга? — недоверчиво проговорил инспектор и спрыгнул на землю.
— Совершенно верно, — подходя к мужчине на расстояние вытянутой руки, произнёс Ардашев. — Днём он служитель мертвецкой, а ночью — безжалостный убийца.
— Что за бред, господа? — возмутился Поль и сделал шаг назад, но воронёный ствол револьвера полицейского уже смотрел ему в лоб.
— Не двигайся, малыш, а то в твоём черепе загуляет сквозняк, — выплюнув сигарету, проворчал Бертран. — Давай-ка сюда ручонки.
Едва Монти протянул кисти, на них мгновенно захлопнулись стальные браслеты.
— Шагай внутрь. Мы немного поворошим твоё гнездо. Если невиновен — отпустим, а найдём улики — поедешь с нами, — пояснил сыщик.
Внутри хибары царила убогость. Пахло плесенью. Бертран принялся методично осматривать скудную обстановку, заглядывая в шкафы и переворачивая пожитки. Мать Поля, сгорбленная седая старуха с одутловатым лицом, путаясь в подоле засаленного халата, семенила следом. Не понимая причины вторжения, она сыпала проклятиями, пытаясь выпытать у сына суть происходящего. Но задержанный упрямо хранил молчание, опустив взгляд.
Перерыв всю каморку и не обнаружив ничего изобличающего, полицейский разочарованно выдохнул:
— Сдаётся мне, мой русский друг, вы ошиблись. Он невиновен словно божий агнец. Зря тащились в такую даль.
Страж порядка уже полез в карман за ключами от наручников, но Ардашев остановил его:
— Не торопитесь, месье Бертран.
Клим взял со стола керосиновую лампу, чиркнул спичкой, зажёг фитиль и строго посмотрел на Поля:
— Покажите, где у вас погреб.
Санитар не проронил ни слова, лишь нервно сглотнул.
— Погреб? — скривилась старуха. — Вам нужен подпол? Так полезайте туда, люк вон под тем ковриком. Да только сначала разгоните крыс!
Ардашев отбросил в сторону грязную циновку, увидев деревянную крышку. Потянув за ржавое кольцо, он открыл зев подземелья, откуда пахнуло сыростью и гнилью.
— Месье Бертран, посторожите задержанного, пока я осмотрю помещение.
Дипломат медленно спустился по скрипучим ступеням, освещая пространство перед собой. Внизу царил совершенно иной мир. Вместо ожидаемых бочек с соленьями взору предстал настоящий инсектарий. Воздух здесь казался неестественно теплым и влажным. Вдоль кирпичных стен тянулись длинные полки, уставленные стеклянными банками и деревянными садками, затянутыми мелкой сеткой. Внутри среди сухих веток и разложенных гниющих фруктов копошились гусеницы. С потолка свисали десятки серых, невзрачных коконов, ожидающих своего часа. В больших прозрачных ящиках трепетали широкими крыльями уже родившиеся ночные создания. Огонек лампы выхватил из полумрака пугающие очертания жёлтого черепа на спинке одного из самых крупных насекомых — жуткой мёртвой головы.
На грубо сколоченном табурете в углу лежала толстая тетрадь. Раскрыв ее, Ардашев обнаружил аккуратно вклеенные газетные вырезки. Страницы пестрели заголовками о громких преступлениях. Здесь хранилась хроника всех его кровавых дел: гибель Моники Коста, «самоубийство» Ассанты Моретти, смерть мадам Виттории Карбоне с улицы Сен-Франсуа-де-Поль, трагедия Клэр Валуа, убийство баронессы Паулины фон Штайнер, недавняя расправа над бедной Аделин Морель и, наконец, леденящий душу репортаж о Беатрис Нуари. Маниак гордился своими злодеяниями.
Рядом с чудовищным альбомом лежал единственный скомканный шёлковый чулок — недостающая пара к тому самому, который нашли затянутым на шее мадемуазель Нуари. Чуть поодаль громоздилась новая пара чёрных шёлковых чулок, приготовленная, очевидно, для переодевания следующей жертвы на холодном столе морга. Было понятно, что душегуб тратил на эту часть женского туалета львиную долю собственного жалованья. Никаких украшений, денег или иных ценностей у него не нашлось. Судя по всему, чужие богатства убийцу совершенно не интересовали.
Вернувшись наверх с добытыми доказательствами, Клим молча выложил находки перед остолбеневшим полицейским. Бертран, мгновенно сменив ироничный тон на профессиональную хватку, шагнул к старому комоду и выдвинул нижний ящик. Под бельём обнаружился свёрток из потёртого бархата. Развернув ткань, сыщик изумлённо присвистнул. Внутри покоилась целая коллекция: чёрные лайковые перчатки тончайшей выделки, грубые коричневые с единственной перламутровой пуговицей и дорогие белоснежные парадные с двумя серебряными застежками. Но главное — на ладонях и пальцах каждой пары виднелись глубокие, вдавленные борозды. Жёсткий след от натянутой лигатуры.
— А теперь разуйся, — скомандовал инспектор, грозно нависая над санитаром.
Поль нехотя скинул стоптанные башмаки. Бертран перевернул обувь подошвой вверх, внимательно изучая рисунок и характерный износ на каблуках.
— Поразительно! — торжествующе воскликнул полицейский. — Стёртость левого края и узор в точности совпадают с гипсовыми слепками, снятыми под окном Беатрис Нуари!
Всё это время Луиза Монти продолжала возмущённо причитать, осыпая бранью незваных гостей. Она наотрез отказывалась верить происходящему. Для неё этот щуплый, бесхребетный человек оставался лишь жалким выкормышем, неспособным даже нарубить дров, не говоря уж о хладнокровных расправах над богатыми дамами.
Собрав неопровержимые улики, страж порядка грубо толкнул арестованного в спину, выводя на улицу. Вскоре фиакр, подпрыгивая на неровностях грунтовой дороги, устремился в обратный путь, к Ницце. Внутри тесного экипажа, прижавшись в угол и покорно опустив голову, сидел настоящий дьявол во плоти. Исчадие ада, державшее в первобытном страхе весь Лазурный Берег, теперь выглядело до смешного кротким, жалким и навсегда обезвреженным.
Весть о поимке истинного злодея мгновенно попала в вечерние газеты. Бертран вновь оказался на пьедестале. Недавний арест Жана Бюжо сыщик назвал продуманным шагом, позволившим усыпить бдительность настоящего убийцы. Впрочем, несчастный альфонс, обобравший Беатрис Нуари, всё равно пойдёт под суд за грабёж. Гильотины ему удалось избежать, чего нельзя сказать о Поле Монти. Санитар в скором времени вновь посетит место собственной службы, но уже в качестве покойника. Такова ирония жизни.
Об Ардашеве репортёры не написали ни слова, да это и понятно — Клим сам попросил инспектора не упоминать его, объяснив, что не желает раскрывать будущим читателям детективного романа участие автора в расследовании текущего дела. Пусть, как это принято, сочтут всё за писательский вымысел. Бертран чрезвычайно обрадовался подобной просьбе и долго тряс Ардашеву руку на прощание. Вечерним поездом полицейский отбывал в Париж, а Клим утром следующего дня — в Петербург, о чём инспектор, разумеется, не догадывался.
Ардашев сразу же посетил российское консульство. В Петербург на имя министра иностранных дел ушла секретная шифрованная телеграмма. В ней чиновник по особым поручениям не только назвал убийцу Паулины фон Штайнер, но и указал имя некоего австрийского барона, Густава фон Герберштейна, приславшего погибшей отравленные конфеты. Закончив с делами, Клим вернулся в отель, где встретил Веронику с отцом, и подробно поведал им об утренней поездке в деревню Болье.
Они сидели всё на той же залитой солнцем террасе, пили прохладный мазагран и смотрели на чаек, кружащих над рыбацкими лодками.
— У меня один вопрос, Клим Пантелеевич: когда вы поняли, что санитар морга и есть убийца? — спросил профессор.
— Вчера, оставшись в ресторане, я размышлял, как под благовидным предлогом выяснить у тапёра его возможное алиби в день гибели баронессы фон Штайнер, Аделин Морель и Беатрис Нуари. И тут вдруг в памяти всплыла деталь: Аделин Морель и Беатрис Нуари в момент смерти не носили чёрных шёлковых чулок, замеченных мною на них в мертвецкой. Затем я вспомнил, что другая девушка из той же деревни Болье, умершая от желудочных колик, лежала на холодном столе совершенно нагая. И только мадам Морель и Нуари оказались облачены в чёрные шёлковые чулки. Зачем? И кто мог их переодеть? Только служащий морга. Тут же на ум пришли слова матери погибшей вдовы Ассанты Моретти, называвшей имя некой Луизы Монти из этого же селения, воспитавшей сына. А этот человек ещё при первом знакомстве представился мне как Поль Монти! Стало быть, санитар Поль Монти из Болье зачем-то покупал шёлковые чёрные чулки и надевал их на богатых покойниц, которые только и могли позволить себе столь дорогие детали туалета. Не обошлось и без вашей помощи: поведение и манера общения подозреваемого в точности соответствовали тому типу психопата, о чьей природе вы мне поведали в последний раз. Это внешне очень любезный, но лживый и хитрый двоедушник. Ну и кому, как не ему, следовало знать о вдовстве несчастной Ассанты? Вероятно, окликнув односельчанку, он подобрался к ней вплотную на мосту Маньян и столкнул в пропасть вместе с корзиной апельсинов.
— Подумайте только, Клим Пантелеевич, что означает сия деталь с дорогими шёлковыми чулками, — задумчиво произнёс Ленц. — Надевать их на бездыханное тело — занятие долгое и в высшей степени кропотливое. Это требует неспешного осязательного соприкосновения. Убийца не бежит в страхе. Он остаётся подле жертвы, чтобы методично натянуть тонкую ткань, бережно разгладить скользящий шёлк по остывающей ноге. — Профессор понизил голос, словно стыдясь присутствия дочери: — Как клиницист, я вижу здесь ярко выраженную перверсию, половое извращение ума. Фон Крафт-Эбинг называет подобное некрофилией в её самом широком понимании. Нашему субъекту претит живая женщина, наделённая волей и страстями. Ему нужна абсолютная, мёртвая покорность. В этих манипуляциях с трупом, в превращении погибшей в наряженную куклу, проявляется его крайний, болезненный эгоизм. Упиваясь безраздельным господством, он мнит себя творцом, играющим чужой плотью.
— Получается так.
— Послушай, Клим, но ведь этот фетиш не единственный довод? Наверное, у тебя были и другие подозрения? — осведомилась Вероника.
— После разговора с кучером фиакра, чья лошадь понесла и задавила Монику Коста в минувшем году, у меня зародилась мысль о проживании убийцы в одной из окрестных деревень. Возможно, я бы добрался до него, но несколько позже. Только тогда он успел бы совершить ещё одно преступление. Как я уже говорил, Поль Монти имеет некое отношение к смерти крестьянки, но какое именно — неизвестно. Скорее всего, он попросту не оказал ей помощь. Во всяком случае в его тетрадке нашлась вырезка из «Пти Нисуа», описывающая несчастный случай с этой девушкой, произошедший 8 апреля прошлого года на том же мосту Маньян.
— А как объяснил Жан Бюжо знакомство с баронессой фон Штайнер? Я ведь точно видела их в сквере Карно, — не успокаивалась Вероника.
— Он не отрицал этого, — отозвался Ардашев. — Но пояснил, что во время прогулки они крупно повздорили. Жан увидел в её номере коробку конфет, букет фиалок и весьма фривольную открытку. Он высказал недовольство тем, что она принимает чужие ухаживания, на что Паулина ответила: «Это не его дело». Бюжо вспылил и ушёл, оставив баронессу одну на скамейке.
— И тогда появился убийца?
— Именно. Санитар Поль Монти. Он подкрался к жертве и, будучи в перчатках, хладнокровно задушил её лигатурой. Однако затем Монти услышал чьи-то шаги и поспешно спрятался в тени деревьев. Случайным прохожим оказался обыкновенный вор. Обнаружив на скамье труп, негодяй не растерялся, хладнокровно снял с мёртвой женщины все драгоценности и скрылся.
Клим выдержал паузу и закончил:
— Санитар всё это время наблюдал за ним из укрытия. Дождавшись, когда мародёр уйдёт, Монти вернулся к скамейке. Он обвязал вокруг шеи убитой чулок, туго затянул узел, посадил на спинку скамьи ещё спящую бабочку и лишь после этого окончательно покинул сквер.
— Что ж, это прекрасный сюжет для уголовного романа, — усмехнулся профессор.
— Да, но напишет его кто-то другой. А для меня самое главное — быть рядом с Вероникой. — Ардашев тепло посмотрел на возлюбленную и спросил: — Когда вы собираетесь вернуться в Петербург?
За дочь ответил отец:
— Это зависит от вас. Если вы уезжаете, то и нам не стоит здесь задерживаться. Впереди много хлопот: помолвка и свадьба.
— Я должен отбыть завтра утром, — признался Клим. — Час назад я посетил консульство и сообщил телеграммой о завершении командировки. Ответа пока нет, а значит, я обязан явиться на службу как можно скорее. Нужно заказать билеты на поезд через портье.
— Тогда предлагаю подняться в номера, собрать вещи и через час увидеться в холле. Мы тоже нуждаемся в проездных документах.
— Давайте возьмём места в одно купе, — предложил Ардашев.
— Отличная идея! — поддержала Вероника.
— Но впереди уйма времени! И я, с вашего позволения, хочу устроить прощальный ужин, — с улыбкой проговорил Клим.
— Мы теперь никогда не расстанемся, правда? — тихо вымолвила девушка, касаясь его ладони.
— Правда, милая.
Клим смотрел в сияющие, полные нежности глаза Вероники и чувствовал, как душу наполняет безграничное, абсолютное счастье. Этот их последний вечер на Лазурном Берегу обещал послужить прелюдией к новой, прекрасной жизни. Исчезли все тревоги, растворились мрачные тени недавних преступлений, уступив место светлой радости. Завтра они сядут в поезд, под стук колёс будут пить горячий чай в уютном купе, глядя на проносящиеся мимо пейзажи, и дорога в Россию покажется им началом долгого пути, следовать по которому отныне им предстоит только вместе.
Первая половина нового дня выдалась суетливой. Под высокими сводами вокзала Ниццы эхом разносились гудки поездов, крики газетчиков и свистки кондукторов. Профессор, Вероника и Клим стояли на перроне, вглядываясь вдаль, откуда с минуты на минуту должен был вынырнуть состав. Рядом почтительно переминался с ноги на ногу усатый носильщик, опираясь на деревянную тележку с тяжёлыми кожаными чемоданами.
Наконец показался чёрный силуэт локомотива. Выпуская густые клубы белого пара и оглушительно шипя тормозами, поезд медленно подкатил к платформе. Клим принялся внимательно выискивать глазами вагон первого класса.
Заметив нужную табличку, он собирался кивнуть служителю и уже обернулся к Веронике, чтобы предложить ей руку, как вдруг сквозь снующую толпу пассажиров к ним стремительно пробился запыхавшийся молодой человек в знакомом ведомственном сюртуке. Ардашев мгновенно узнал в нём второго секретаря российского консульства, с которым ещё вчера имел беседу.
Остановившись и едва переводя дух, коллега протянул запечатанный конверт.
— Клим Пантелеевич! — воскликнул он. — Слава богу, успел! Вам срочная телеграмма из столицы…