Вилла «Нуари» утопала в густой зелени бульвара Симье словно стыдливая красавица, прячущая лицо за вуалью из пальм и кипарисов.
Мадам Беатрис Нуари сидела перед туалетным столиком в шёлковом сиреневом пеньюаре, придирчиво рассматривая собственное отражение. Неожиданно дверь будуара распахнулась, и в комнату влетел Жан. Причёска кавалера сбилась, и лишь один кончик нафиксатуаренных усов сохранял форму колечка, а второй безнадёжно выпрямился.
— Привет, дорогая, — тяжело дыша, выпалил он.
— Жан? — Она повернулась, оторвавшись от зеркала и чуть не выронив гребень. — Милый, что случилось? Ты так бледен. Что с тобой?
Любовник метнулся к ней, упал на колени и, схватив пухлые руки, принялся целовать их.
— Беатрис, ангел мой, слушай меня внимательно, — зашептал он, подняв глаза. — Мы должны уехать. Немедленно. Сейчас же.
— Уехать? — Она растерянно моргнула. — О чём ты говоришь, милый? Мы ведь собирались ужинать. Повар приготовил твоё любимое суфле.
— К чёрту суфле!
Жан сжал её ладони так сильно, что она поморщилась и, высвободившись, нервно вымолвила:
— Поясни, в чём дело.
— Помнишь тот вечер на вилле княгини Юрьевской?
— Разумеется. Ужасный скандал устроила эта глупая товарка, твоя бывшая потаскушка. — Беатрис брезгливо скривила губы.
— Так её же убили! И теперь в этом подозревают меня! Полиция хочет свалить на меня все преступления в Ницце! Представляешь? Они ищут козла отпущения!
Мадам Нуари вздохнула, посмотрела на него как на наивного ребёнка и ответила:
— Ну что за вздор, милый. Это просто недоразумение. Ты был со мной, я подтвержу. Мой покойный муж имел связи в префектуре, у меня остались друзья. Завтра мы протелефонируем адвокату, и он всё уладит. Не стоит портить наш отдых в Ницце из-за полицейской глупости.
— Завтра будет поздно! — Жан вскочил на ноги, начиная мерить шагами комнату. — Они уже ищут меня по всему городу! Мы должны сесть на ночной поезд в Геную. Италия, Беатрис! Только ты и я. Представь: Венеция, гондолы… Мы спрячемся там, переждём бурю. Собирайся! Возьми золото и деньги, мы не можем терять ни минуты!
Беатрис нахмурилась.
— Я никуда не поеду, Жан, — твёрдо сказала она, возвращаясь к зеркалу и поправляя причёску. — Бежать — значит признать вину. Это смешно. Мы остаёмся здесь. А ты выпей коньяка и успокойся. Твои нервы ни к чёрту.
— Ты не слышишь меня? — заорал он, и его голос взвизгнул. — Это не игра! Меня отправят на каторгу! Или на гильотину! Если ты не поедешь, дай мне денег! Я уеду один. Мне нужны средства, чтобы спастись!
— Жан, прекрати этот балаган, — холодно отрезала Беатрис, не оборачиваясь. — Я не дам тебе ни франка на твои безумства. Ты останешься здесь, и мы решим всё цивилизованно.
— Раз так, тогда слушай! — выкрикнул он, резко остановившись. — Мне нужны наличные. И бриллианты. Мне долго придётся скрываться. Спаси меня!
— Помочь тебе сбежать от меня? — Беатрис медленно повернулась на пуфе, и её лицо, минуту назад выражавшее заботу, закаменело. — Чтобы ты промотал мои сбережения в итальянских казино с портовыми девками? Нет, Жан. Я не дам тебе ни сантима. Ты останешься здесь и будешь вести себя благоразумно.
— Ах, не дашь?
Жан метнулся к бюро красного дерева и с грохотом выдвинул верхний ящик. На ковёр полетели счета, приглашения и надушенные конверты. Он рылся в бумагах, отшвыривая их в стороны как сухие листья.
— Сам возьму! Где они? Где ты прячешь жалованье для прислуги?
— Прекрати немедленно! — Беатрис вскочила, пытаясь перехватить его руку. — Это моё имущество! Ты не имеешь права!
— Твоё? — Он резко развернулся, стряхивая её ладонь со своего рукава словно назойливое насекомое. — А я? Я тоже твоя собственность? Твоя комнатная собачка?
— Ты с ума сошёл? Успокойся. Посмотри на себя, ты дрожишь!
— Нет, я не сумасшедший. Я просто хочу жить, а не подыхать в тюрьме вместе с крысами! — Он шагнул к ней, загоняя в угол между столиком и стеной. — Ты думала, я буду вечно терпеть твои капризы ради жалких подачек? Ты думала, я здесь ради твоих прекрасных глаз?
Беатрис отступила, упёршись в край столика.
— Жан, остановись. Мы ведь любим друг друга.
— Любим? — Он хрипло рассмеялся и грубо схватил её за подбородок, впиваясь пальцами в кожу и задирая её голову вверх, к свету лампы. — Посмотри в зеркало, Беатрис! Что там любить? Эти жировые складки? Эту дряблую шею? Этот запах увядания, который не перебить даже литром духов?
— Жан, мне больно, — прошептала она, хватаясь за его запястье.
— А мне больно было ложиться с тобой в постель каждую ночь! — брызгая слюной ей в лицо, выкрикнул он. — Меня тошнит от твоей старости! Я любил твои франки, дура! Твои подарки! Твой счёт в банке!
Он отпустил её подбородок с такой резкостью, что голова Беатрис откинулась назад. Жан схватил с мраморной столешницы тяжёлую инкрустированную шкатулку.
— Нет! — вскрикнула она, подавшись вперёд. — Это фамильные драгоценности!
— Теперь это моя компенсация! За всё!
Мадам Нуари вцепилась в лакированный бок дорогой вещицы обеими руками, пытаясь вырвать её.
— Отдай! Вор! Я вызову полицию!
— Отцепись, старая потаскуха! — прохрипел он и толкнул её в грудь.
Каблук домашней туфли подвернулся. Она взмахнула руками и чуть было не рухнула на пол, но, ударившись о стену, сохранила равновесие. Любовник, прижимая к груди добычу, выскочил в коридор. Тяжёлая дверь закрылась с таким грохотом, что подвески на люстре жалобно звякнули.
В будуаре воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов. Беатрис потёрла плечо. Ушибленное место ныло, но невидимая рана в груди пекла куда сильнее и разливалась огнём обиды.
Она приблизилась к высокому венецианскому зеркалу. Из глубины амальгамы на неё взирала раздавленная, чужая женщина. Тушь потекла, прочертив на щеках тёмные дорожки, похожие на трещины в старинном фарфоре. Яркий кармин, ещё недавно суливший поцелуи, теперь размазался нелепым кровавым пятном.
— Глупая, — беззвучно шевельнулись губы, и пальцы коснулись ледяной поверхности. — Какая же ты наивная, Беатрис.
Вдова Нуари. Этот титул она носила уже десять лет. Поначалу — с гордостью, храня память о любимом супруге. Позже — по привычке. И наконец — с щемящей тоской. Сыновья выросли, разлетелись из гнезда, присылая на Рождество лишь сухие, вежливые открытки. Огромный особняк в Париже превратился в мраморный склеп, где эхо одиноких шагов звучало громче человеческого смеха. Да и вилла в Ницце мало чем от него отличалась. Разве это преступление — хотеть тепла и человеческой ласки? Чтобы кто-то восхитился новым платьем, наполнил бокал вином за ужином, чтобы рядом ощущалось живое дыхание. Эта связь должна была стать билетом в прошлое — в то время, когда она была юна, желанна, любима. Но оплаченная мечта о прекрасном будущем обернулась дорогой в никуда — принесла предательство и презрение. Её ненавидели. Беатрис смочила край полотенца, стирая со щёк чёрные полосы.
— Брошенная, — прошептала она отражению. — Никому не нужная.
Внезапно в полумраке, там, где стекло ловило очертания гардеробной, сгустился мрак. И что-то шевельнулось за спиной.
«Ну вот, глупышка, вернулся, — радостно пронеслось у неё в мыслях. — Одумался? Совсем ещё мальчишка! Немного позлюсь и прощу».
Она не посмела обернуться, боясь спугнуть хрупкую надежду на счастье. Взгляд прикипел к силуэту в стеклянной глубине.
— Жан? — тихо прошептала она. — Иди ко мне.
Тень отделилась от тяжёлой портьеры. Фигура приблизилась бесшумно, словно призрак.
— Я знала, что ты не сможешь уйти так, — начала она, улыбаясь сквозь подступающие слёзы.
Ответа не последовало. Вместо слов руки в тёмных перчатках взметнулись вверх. Тонкая прочная нить, натянутая между кулаками, хищно сверкнула в свете газового рожка. Петля захлестнула горло Беатрис. Люстра и потолок поплыли перед глазами. Она судорожно взмахнула рукой, сбив со столика хрустальный флакон. Звон разбитого стекла стал последним аккордом, наполнившим эту комнату, прежде чем её поглотила вечная, бездонная тьма…
Утро ворвалось в Ниццу ослепительным солнцем, но на бульваре Симье царило мрачное оживление. К воротам виллы «Нуари» подкатил тяжёлый экипаж префектуры. Первым на гравий выпрыгнул инспектор Бертран. Следом, кряхтя, выбрался судебный медик с неизменным пухлым саквояжем. Последним, прижимая к груди громоздкий треножник, из коляски вывалился суетливый человечек в поношенном сюртуке.
У парадного входа прибывших встретила заплаканная горничная в сопровождении хмурого ажана, охранявшего дверь. Девушка, теребя край ситцевого носового платка, дрожащей рукой указывала путь наверх. Бертран кивнул постовому и решительно взбежал по ступеням.
Хаос в будуаре говорил о недавней ссоре: выдвинутые ящики бюро, разбросанные письма и разбитый флакон дорогих духов. Мадам Беатрис Нуари лежала на ковре. Сиреневый шёлк пеньюара задрался, обнажая голую коленку. Домашние атласные туфли валялись в разных местах. Чулок цвета слоновой кости опоясывал её шею.
Анри Бертран, окинув взглядом разгром, резко обернулся к служанке, жавшейся у порога.
— Ваше имя?
— Мари, господин инспектор, — пролепетала та, не смея смотреть на труп хозяйки.
— Вы слышали шум борьбы?
— О, это было ужасно! — девушка снова всхлипнула. — Около одиннадцати вечера начался скандал. Жан Бюжо… этот кавалер… он вопил так, что звенели стёкла! Требовал наличные, называл мадам страшными словами. Хозяйка плакала, умоляла его успокоиться. А потом дверь захлопнулась, и наступила тишина. Я думала, они просто повздорили. Мадам Нуари так обожала эту виллу, всегда приезжала сюда из Парижа за покоем, ведь дом принадлежит их семье уже полвека. Кто же знал?..
— Успокойтесь, Мари, — сухо прервал её Бертран. — Посмотрите внимательно вокруг. Что пропало? Проверьте ящики.
Горничная, шмыгая носом и стараясь не наступать на разбросанные бумаги, боязливо обошла комнату. Она заглянула в распахнутое бюро, затем метнулась к столику у зеркала.
— Шкатулка, — прошептала она, прикрыв рот ладонью. — Исчезла большая инкрустированная шкатулка! Она всегда стояла вот здесь, на мраморе. Госпожа хранила в ней фамильные ценности.
— Они дорогие? — быстро спросил сыщик.
— О, я не знаю, сколько они могут стоить, — растерянно развела руками девушка. — Я в ювелирных украшениях не разбираюсь. Но госпожа очень ими дорожила, никогда не расставалась.
— Всё ясно, — кивнул Бертран. — Вы свободны. Ждите внизу.
Горничная кивнула и поспешно выскочила за дверь.
Бертран переглянулся с медиком. Картина прояснялась.
— Приступайте, — бросил полицейский фотографу.
Светописец привычно накрылся тёмной плотной тканью, вращая объектив камеры. Настроив резкость, он вынырнул наружу, вставил пластину и поднял над головой Т-образный держатель с пирамидкой магния.
— Внимание! Не дышать! — велел он.
Судебный врач, уже надевавший перчатки, криво усмехнулся:
— Не волнуйтесь, любезнейший. Полагаю, мадам проявит чудеса выдержки. Она гарантированно не испортит кадр вздохом.
Мастер, вынырнув из-под накидки, проронил, краснея:
— Простите, господа. Проклятая привычка. Сплошные свадьбы да крестины третью неделю, совсем закрутился.
Чиркнула спичка. Ослепительная белая вспышка разорвала полумрак будуара. Комнату наполнило густое облако едкого дыма.
Доктор опустился на колени рядом с убитой.
— Взгляните на это лицо, коллега. — Медик указал длинным пинцетом на голову жертвы. — Стеклянный взгляд в потолок, рот судорожно искривлён. Бедняжка умирала в ужасе. Задушена.
— Что скажете о времени наступления смерти? — Сыщик заложил руки за спину, разглядывая покойную.
Эскулап осторожно повернул голову Беатрис, проверяя трупное окоченение.
— Судя по температуре тела, состоянию кожных покровов и мышц — около полуночи. Плюс-минус час. Убийца затянул петлю и просто разжал руки, позволив женщине рухнуть на ковёр словно тряпичной кукле. Видите, как вывернуто плечо? Она упала уже мёртвой.
— Петля? Снова этот почерк? — полицейский наклонился ниже.
— Именно. Тонкая, невероятно прочная нить. Посмотрите на шейный след — он глубокий и ровный. Злодей, вероятно, находясь сзади, застал её врасплох, когда она стояла перед зеркалом. Один резкий рывок — и всё кончено. Шансов закричать не оставалось, разве что смахнуть флакон со стола.
Продолжая осматривать труп, врач исследовал кожные покровы. Внезапно его пальцы замерли.
— А это что такое? Господа, посмотрите на левое плечо, — проговорил он и извлёк пинцетом продолговатый коричневый предмет.
— Куколка, — выдохнул Бертран, поднося находку к свету. — И я уверен, что это точно мёртвая голова. Снова этот проклятый бражник.
Сыщик достал бумажный конверт и аккуратно поместил в него улику.
— Значит, схема ясна, — рассуждал он, выпрямляясь. — Сначала была ссора. Он требовал деньги, она отказала. Он сделал вид, что ушёл, но затаился за портьерой. Когда несчастная подошла к зеркалу, мерзавец набросил удавку. И, чтобы свалить вину на таинственного душителя, о котором раструбили все газеты, оставил эту отметину и женский чулок обернул вокруг шеи несчастной любовницы.
Инспектор едва сдерживал ликование. Наконец-то! Больше никаких призраков и безымянных теней. Теперь у него имелось имя, фамилия и неоспоримый мотив.
— Жан Бюжо, — повторил Бертран, убирая конверт во внутренний карман сюртука. — У мерзавца в запасе почти двенадцать часов. Весь город у него в руках.
Он стремительно вышел в коридор. У дверей застыл тот самый ажан, что встречал их у входа. Начальник схватил его за пуговицу мундира и притянул к себе.
— Слушайте внимательно, голубчик, и попробуйте только что-то перепутать — отправлю регулировать движение коз в горах! — зловеще прошипел он. — Живо в префектуру! Срочно разослать телеграммы во все пограничные пункты, на каждый вокзал и в каждый порт побережья. Особое внимание — поездам на север, в сторону Парижа, и восточным экспрессам в Италию.
Он перевёл дыхание и добавил, рубя ладонью воздух:
— Второе: достаньте тот набросок, что для нас сделал художник со слов русского журналиста! Немедленно отдать в типографию! К вечеру рисованная физиономия Жана Бюжо должна висеть на каждом фонарном столбе, на каждой тумбе Морриса, в каждой витрине! Пусть его лицо жжёт глаза всему Лазурному Берегу!
Он навис над подчинённым, как коршун:
— И третье! Срочно вызовите сюда, на виллу «Нуари», больничную карету с санитарами, чтобы увезти труп в морг! Повторить приказ!
Ажан вытаращил глаза, набрал в грудь воздуха и гаркнул:
— Так точно, господин инспектор! Телеграммы — на фонарные столбы, портрет русского журналиста — в Италию, а поезда… э-э… поезда отправить в горы к козам!
Бертран закатил глаза и болезненно поморщился, словно от зубной боли.
— Святая Дева Мария, за что мне это наказание? — простонал он. — Устрица соображает быстрее вас! Слушайте сюда ещё раз, и это последняя попытка. Телеграммы — жандармам на границу! Портрет убийцы Бюжо, а не журналиста — в печать и на стены! Теперь поняли?
— А, ну да! — просиял полицейский. — Телеграммы — на границу и вокзалы, портрет Бюжо — в типографию и на тумбы. Искать везде!
— Близко к тексту. Теперь транспорт. Берите мой экипаж у ворот — и во весь опор в префектуру! Оттуда пришлёте сюда больничный фургон. Марш выполнять!
Ажан козырнул, сделал разворот кругом и вдруг застыл, нахмурив лоб:
— Простите, патрон, а санитаров мне везти в префектуру вместе с портретом или больничный фургон с козами сразу гнать в Италию?
Бертран чуть не взвыл, сжав кулаки:
— Санитаров! Сюда! Пустых! То есть без больных! Чтобы забрать покойницу! А вы остаётесь в управлении и молитесь, чтобы я вас не уволил! Вон!
Полицейский, прижав фуражку, кубарем скатился по лестнице. Бертран, оправив манжеты и бормоча проклятия, стремительно двинулся следом.
У самого выхода он едва не сбил с ног важного господина в очках и чёрном сюртуке, который, пыхтя, поднимался по ступеням. Это был судебный следователь Жан Дюпон, прибывший с непростительным опозданием.
— Осторожнее, месье! — Судебный чиновник поправил сбившийся цилиндр и узнал полицейского. — А, Бертран! Вы уже здесь? Прекрасно. Доложите обстановку. В двух словах: что тут у нас?
Он приготовился слушать обстоятельный рапорт. Но инспектор, уже ощущавший близость погони, лишь махнул рукой, на ходу запрыгивая в ту самую коляску, из которой только что вылез следователь.
— Убийство, месье! — бросил он напоследок. — Личность установлена, мотив ясен как день! Простите, не могу терять ни секунды! Злодей пытается уйти за кордон! Все подробности в протоколе, он наверху, у доктора!
— Но позвольте, Бертран! Это мой экипаж!
— Гони! В префектуру, живо! — заорал сыщик чужому кучеру, не желая делить триумф ни с кем.
Возмущённый возглас чиновника потонул в грохоте сорвавшихся с места колёс. Предвкушение грядущей победы пьянило инспектора сильнее, чем разлитые в комнате наверху духи «Жики». Расследование выходило на финишную прямую.