Выскочив на крыльцо комиссариата, инспектор Бертран резким жестом подозвал дежурный полицейский экипаж. Чёрная карета, запряжённая парой крепких гнедых, тут же подкатила к ступеням. Кучер в форменном кепи, клевавший носом на козлах, мгновенно подобрался, увидев начальника.

— На площадь Гарибальди! — рявкнул Бертран, распахивая лакированную дверцу. — К Музею естествознания! И гони так, будто сам дьявол наступает нам на пятки!

— Будет сделано, месье инспектор! — гаркнул возница и стеганул лошадей.

Экипаж с грохотом сорвался с места. Бертран откинулся на жёсткую кожаную спинку сиденья, не чувствуя тряски. В кармане его сюртука жёг руку наспех сделанный рисунок.

Мысли сыщика неслись быстрее лошадей. «Вор не врал, — размышлял он, глядя на мелькающие за окном газовые фонари. — Пикар — обычный беспринципный жулик, ему нет дела до насекомых. Значит, бабочка на месте убийства баронессы — это не случайность и не мусор. Это послание. Или метка. Тут Ардашев прав». Вспомнились слова о том, что мёртвая голова не водится здесь в марте. «Чтобы она оказалась в сквере живой, её нужно было сохранить. Вывести искусственно, — припоминал он доводы русского журналиста. — Кто в Ницце способен на такое? Кто знает циклы жизни этих тварей, умеет обращаться с куколками, мхом и температурой? Не бродяга и не уличный грабитель. Это человек науки. Коллекционер. Значит, мне нужен эксперт. Тот, кто знаком со всеми местными ловцами и любителями бабочек. И искать его надо в главном городском зверинце мертвечины — в Музее естествознания».

Площадь Гарибальди тонула в поздних сумерках. Тусклые огни, окутанные туманной дымкой, выхватывали из темноты жёлтый фасад здания. Оно казалось спящим, но для Анри Бертрана выглядело сейчас как склеп, хранящий самые мрачные тайны.

Он выпрыгнул из кареты, не дожидаясь полной остановки, и взбежал по ступеням. Кулак полицейского, усиленный яростью и нетерпением, обрушился на массивную дубовую дверь.

— Открывай! Полиция!

Звук гулким эхом разнёсся по пустой округе. Спустя минуту за створкой послышалось шарканье, лязг отодвигаемого засова, и на пороге возник заспанный сторож с керосиновой лампой в руке.

— Музей закрыт, месье, — прошамкал старик, щурясь от света и пытаясь разглядеть ночного гостя. — Приходите завтра.

— Сюрте! — рявкнул Бертран, сунув служебное удостоверение под нос привратнику так, что тот отшатнулся. — Мне нужен главный специалист по насекомым. Кто здесь занимается бабочками?

— Месье Дейер, русский, его полное имя — Аполлон Григорьевич Дейер, — испуганно залепетал дед, окончательно проснувшись при виде сурового усача. — Он часто засиживается допоздна. В лаборатории, в конце коридора. Но он не любит, когда…

Бертран не дослушал. Он отстранил его плечом и решительно шагнул в гулкий вестибюль.

Путь к кабинету энтомолога лежал через главные залы. В зыбком полумраке, разбавленном лишь отсветами уличных фонарей из высоких окон, экспонаты казались живыми и зловещими. Стеклянные глаза чучел птиц следили за незваным гостем с немым укором, скелеты доисторических животных отбрасывали на стены гигантские, гротескные тени. Запах формалина становился гуще, смешиваясь с едким удушливым духом нафталина — единственного средства, способного уберечь мёртвые шкуры и перья от ненасытной моли. Бертран поймал себя на мысли, что это место идеально подходит для человека, чья душа так же засушена и пришпилена булавкой, как и эти безжизненные образцы.

В конце коридора из-под двери с матовым стеклом пробивалась полоска света. Сыщик без стука её распахнул.

Аполлон Григорьевич Дейер сидел за огромным столом, заваленным книгами, коробками и инструментами. Свет мощной настольной керосиновой лампы под зелёным абажуром освещал только его руки и рабочий участок столешницы, оставляя лицо в тени. Старик держал в пальцах длинную тонкую иглу. Перед ним на пробковой доске была распята огромная, невероятной красоты бабочка с иссиня-чёрными крыльями.

Учёный медленно, с хирургической точностью вонзил иглу в грудь насекомого. Раздался сухой, отчётливый хруст пробитого хитина — твёрдого природного панциря, выполняющего роль внешнего скелета. В тишине кабинета этот звук показался пугающе громким, словно ломали чью-то крошечную кость.

— Вы любите врываться без приглашения, господин полицейский? — спросил он, не поднимая головы. — Я слышал, как вы колотили в дверь, требуя открыть полиции, и ваши тяжёлые шаги ещё в зале палеонтологии. У служителей закона всегда грузная поступь.

Бертран подошёл вплотную к столу учёного. Теперь он видел его лицо: глубокие морщины, впалые щёки и лихорадочно блестящие глаза за стёклами пенсне.

— Я — инспектор Бертран. И у меня к вам, месье Дейер, срочное дело, касающееся жизни и смерти.

— Смерти? — старик наконец поднял взгляд, на его тонких губах играла едва заметная улыбка. — Смерть — это моя специальность, инспектор. Посмотрите вокруг. Здесь всё мертво́ и оттого — вечно прекрасно. Жизнь суетлива, грязна и быстротечна, а смерть дарит покой и совершенство формы.

Сыщик почувствовал, как холодок пробежал по спине. Эти слова звучали как признание. Он вынул из кармана лист с наспех зарисованной по памяти бабочкой.

— Оставим философию. Взгляните на это.

Дейер склонился над рисунком.

— Хм… Acherontia atropos. Бражник мёртвая голова. Великолепный экземпляр.

— Скажите мне, месье энтомолог, — Бертран впился взглядом в лицо старика, — может ли эта тварь летать в Ницце в марте?

Музейщик снял пенсне и начал протирать его носовым платком. Его движения были медленными, спокойными, что ещё больше раздражало полицейского.

— В природе? Исключено. Это ночная бабочка, мигрант из Африки. В наших широтах имаго — взрослая особь — появляется в мае, иногда в июне. В марте ночи слишком холодны. Она бы окоченела за час.

— Значит, она не могла здесь оказаться?

— Сама — нет. Но если ей помогли? — Дейер многозначительно поднял палец.

— Кто помог?

— Тот, кто знает тайны метаморфоз. Видите ли, инспектор, куколку бражника можно сохранить живой всю зиму. Если держать её во влажном мхе, в тепле, поддерживать определённую температуру. А потом в нужное время создать условия для выхода имаго. Это тонкое искусство. Сродни акушерству. Вы заставляете существо родиться тогда, когда вам угодно.

Бертран смотрел на сильные жилистые кисти старика. На длинные пальцы, которые так ловко управлялись с булавками и скальпелями. Эти руки вполне могли затянуть шёлковый чулок на нежной женской шее.

— И кто в Ницце способен на такое акушерство? — тихо спросил инспектор. — Кто может разводить этих тварей?

Музейщик тихо рассмеялся.

— В этом деле нет ничего сложного. Это может быть любой. Но что интересно. Этот вопрос почти одновременно заинтересовал двух совершенно разных людей.

— О ком вы говорите? — насторожился Бертран.

— О вас, французском полицейском, который готов искать злой умысел даже в природных очертаниях невинной бабочки, и о моём соотечественнике, прибывшем сюда на отдых, — месье Ардашеве.

Бертран мысленно усмехнулся, и его усы дрогнули. «Ах, вот оно что! — пронеслось у него в голове. — Значит, месье Ардашев набрался ума именно от этого старикашки. Вот откуда он узнал про выгонку куколок и зимовку. А мне преподнёс это как собственное озарение, хитрец».

— И что же спрашивал у вас этот любознательный русский курортник? — уже спокойнее поинтересовался инспектор.

— То же самое, что и вы. — Дейер надел очки и вернулся к препарируемой бабочке, ласково расправляя ей крыло пинцетом. — Он интересовался мёртвой головой. Спрашивал, откуда она может взяться в Ницце ранней весной, когда ночи ещё холодны. Я объяснил ему технологию выгонки куколок. Рассказал, как можно обмануть природу с помощью влажного мха и тепла. Он очень внимательный слушатель. В отличие от вас, он искал знания, а не преступника. И он понимает эстетику…

— Эстетику убийства? — грубо перебил Бертран.

— Эстетику сохранения, — поправил музейщик. — Знаете, инспектор, женщины и бабочки очень похожи. Яркие наряды, порхание, стремление к свету… И такая хрупкость. Одно неловкое движение — и пыльца осыпается, красота увядает. Чтобы сохранить это великолепие, нужно остановить время.

Бертран почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок.

— И как же вы останавливаете время?

Музейщик отложил пинцет и смерил полицейского снисходительным взглядом, словно учитель — нерадивого ученика.

— Любители вроде школьников или праздных туристов используют эфир или хлороформ. Это варварство. От него насекомые деревенеют, их мышцы сводит судорогой, и расправить крылья, не сломав их, становится мучением. К тому же этот препарат убивает некоторые оттенки — нежный зелёный цвет превращается в грязно-жёлтый. Нет, настоящая красота требует профессионального подхода.

— И каков же он у вас? — сыщик напрягся, чувствуя, что разговор заходит на опасную территорию.

— Kalium cyanatum — цианистый калий.

Дейер произнёс это название с какой-то особенной, пугающей нежностью.

— Цианид? — переспросил полицейский. — Смертельный яд?

— Самый гуманный и самый эффективный. Я использую специальные морилки с гипсом, пропитанным ядом. Смерть наступает мгновенно. Никакой агонии, никакого трепетания, которое могло бы повредить чешуйки. И главное, — учёный поднял палец вверх, — мышцы остаются мягкими и податливыми. Тело становится послушным. Вы можете придать ему любую позу, распять крылья так, как вам угодно, зафиксировать их в идеальной симметрии.

Сыщик завороженно слушал старика, представляя, как он затягивает на нежной женской шейке лигатуру. «Тело становится послушным… Придать любую позу» — эти слова стучали в висках Бертрана набатом.

— У вас здесь, в музее, хранится цианистый калий? — хрипло спросил полицейский.

— Разумеется. В достаточных количествах для моих нужд. И, смею вас заверить, я умею с ним обращаться. Одно неосторожное движение, случайный глубокий вдох над свежей банкой — и человек отправится вслед за бабочкой. Вечный покой. Красота, застывшая навеки.

Анри Бертран почувствовал, как сжимаются кулаки. Перед ним сидел не просто учёный сухарь. Перед ним находился безумец. Маниак, который оправдывает свои зверства псевдонаучным бредом и имеет под рукой арсенал смертельных ядов.

— Где вы были в ночь с 13 на 14 марта? И 23-го? — резко, почти выкрикнул он, переходя в наступление.

Служитель науки даже не вздрогнул от перемены тона. Он снова взял лупу и склонился над столом.

— Где я был? Дайте подумать… Вероятно, здесь. Или дома. У меня много работы, я готовлю новый каталог для Парижской академии. Мои «девочки», — он кивнул на застеклённые коробки на полках, — требуют постоянного ухода. Особенно сейчас, когда идёт массовый выход из куколок.

— Кто может подтвердить ваше алиби? Жена? Слуги?

— Я живу один. Женщины, живые женщины слишком шумны, требовательны и вульгарны. Они мешают науке. Мои спутницы — тишина, цианид и мои коллекции. Так что свидетелей у меня нет. Разве что Бог, но вы вряд ли сможете вызвать его на допрос.

Бертран шагнул ближе, нависая над столом так, что тень от его широкоплечей фигуры накрыла энтомолога целиком.

— Послушайте меня внимательно. В Ницце орудует убийца. Он душит женщин и, возможно, оставляет на их телах вот такие метки, — он ткнул пальцем в рисунок бабочки, который всё это время держал в руке. — И этот душегуб — человек, обладающий вашими знаниями. Вашим цинизмом. Вашим доступом к ядам. И вашим одиночеством.

Дейер отложил инструменты и посмотрел инспектору прямо в глаза. В его взгляде сквозь стёкла пенсне не было страха — только холодное, изучающее любопытство, с каким энтомолог разглядывает редкого жука, ползущего по стеклу банки.

— Это очень смелая гипотеза, месье Бертран. Если злодей действительно оставляет Acherontia atropos, это весьма поэтично. Мёртвая голова как символ неизбежного конца. Возможно, он считает себя санитаром леса? Или коллекционером душ, желающим сохранить их красоту, пока она не увяла?

— Не смейте играть со мной! — прорычал Бертран, с трудом сдерживаясь, чтобы не схватить старика за лацканы халата. — Я переверну этот город, я проверю каждый ваш шаг, каждую вашу банку с отравой! Если я найду хоть одну улику…

— Ищите, инспектор, ищите, — спокойно отозвался учёный, возвращаясь к работе. — Но помните: иногда мы видим то, что хотим видеть. А истина прячется в тени, как ночной мотылёк. Месье Ардашев это понимает. А вы — пока нет.

Бертран резко развернулся, полы его сюртука взметнулись от яростного движения. Ему хотелось ударить этого самодовольного старика, стереть эту снисходительную ухмылку с его лица. Но у него не было ничего, кроме подозрений.

— Не уезжайте из города, месье Дейер. Вы мне скоро, возможно, понадобитесь для допроса.

— Я никуда не собираюсь, — бросил энтомолог в спину уходящему полицейскому. — У меня вот-вот появятся на свет редчайшие экземпляры. Я не могу пропустить этот апофеоз жизни.

Сыщик вышел из кабинета, громко хлопнув дверью так, что жалобно звякнули стёкла в шкафах. Звук его тяжёлых шагов затих в длинном коридоре.

Служитель музея остался один. В тишине кабинета было слышно лишь тиканье старинных напольных часов да лёгкое потрескивание фитиля в лампе. Старик вздохнул, поправил зелёный абажур и выдвинул ящик стола.

Там на бархатной подложке лежала не бабочка и не баночка с ядом. Дейер достал длинную чёрную шёлковую ленту. Он медленно пропустил её сквозь пальцы, наслаждаясь мягкостью ткани, и поднёс к свету.

— Грубые люди, — прошептал он, обращаясь к наколотой на булавку мёртвой голове. — Они ничего не смыслят в искусстве. Они видят только смерть, но не замечают вечности. Но ничего. Скоро мы пополним коллекцию. Не так ли, моя красавица?

Он аккуратно положил ленту обратно, задвинул ящик и, напевая себе под нос какой-то мотив, вновь взялся за иглу.