К вечеру Ницца окончательно сошла с ума. Тёплое весеннее солнце, заливавшее улицы, казалось неуместным и даже кощунственным на фоне царившей паники. Город, прежде дышавший ленивым покоем и весной, теперь пах типографской краской и страхом.

Инспектор Бертран развернул настоящую военную кампанию. Казалось, он решил оклеить портретом Жана Бюжо каждую вертикальную поверхность от казино «Жете» до старого порта. Свежие объявления белели на афишных тумбах, витринах модных лавок и даже на стволах пальм. С грубого карандашного наброска на прохожих смотрело красивое, но порочное лицо с тонкими усиками и дерзким взглядом. Подпись жирным шрифтом гласила: «Разыскивается убийца из виллы “Нуари”».

На улицах царила нервозность. Дамы опасливо косились на любых мужчин, хоть отдалённо напоминающих этот портрет. Полицейские останавливали экипажи, проверяли документы у разносчиков, портовых грузчиков и даже у вполне приличных господ, имевших несчастье носить нечто подобное под носом.

Продавцы газет, почуяв золотую жилу, надрывали глотки:

— Сенсация! Вилла «Нуари» утонула в крови!

— Французский Душитель на свободе!

Клим Ардашев наблюдал за этим безумием, стоя у распахнутого французского окна своего номера на первом этаже. Шум города проникал внутрь и становился похожим на жужжание растревоженного дикого улья. Дипломат чувствовал усталость. Не физическую, а ту тяжёлую, разъедающую изнутри душевную боль, которая мучает и не даёт уснуть, когда осознаёшь собственное бессилие перед жизненными неурядицами. Ведь его командировали сюда, чтобы раскрыть хладнокровное преступление в отношении баронессы фон Штайнер, но результата до сих пор не было. И сейчас ему предстояло понять: является ли сбежавший Бюжо тем самым неуловимым преступником или это лишь очередная фигура в чьей-то хитрой и опасной игре.

То, что виделось сложным, но решаемым делом, обернулось роковым переплетением тайн. Невидимый оппонент забавлялся с Ардашевым как кошка с мышкой, просчитывая ситуацию на много ходов вперёд. Клим тщетно пытался уловить ход мыслей душегуба, выстроить логическую цепь, которая разомкнула бы этот круг смертей. Но он опаздывал. Снова и снова. Гибель Аделин Морель и мадам Нуари терзала его душу. Их смерти — немой укор его хвалёному профессионализму. Злодей находился где-то рядом, дышал этим же воздухом, смеялся над суетой полиции, а Ардашев всё ещё топтался на месте, не в силах пробиться сквозь пелену догадок.

Он решил выйти на воздух, чтобы хоть как-то разогнать мрачные думы. Клим привычным жестом подхватил трость, надел шляпу и покинул номер. В холле он миновал стойку портье, который, едва завидев постояльца, расплылся в заискивающей улыбке, припоминая, очевидно, их непростую беседу о ложе во французском театре.

Улица встретила дипломата благодатной прохладой. Воздух был свеж, а уходящее солнце уже не слепило глаза, окрашивая город в пастельные тона. Вдруг в небольшом сквере он заметил своих знакомых.

Здесь на утоптанной песчаной площадке кипели страсти, далёкие от полицейской суеты. Несколько пожилых курортников, сняв сюртуки, увлечённо играли в шары[25] — любимое развлечение местных жителей.

Альберт Карлович находился в центре внимания. Оставшись в жилетке и закатав рукава сорочки, он взвешивал на ладони тяжёлый шар из самшита, густо утыканный шляпками медных гвоздей. Профессор сосредоточенно щурился, оценивая расстояние до маленького деревянного кошонета.

— Клим Пантелеевич! — окликнула его Вероника Альбертовна, она сидела на скамье под деревом, наблюдая за бросками отца. — Присоединяйтесь, папа сегодня в ударе.

Ардашев подошёл, приветствуя девушку поклоном.

— Боюсь, я только испорчу партию, Вероника Альбертовна. В этой забаве нужен особый глазомер.

— И холодная голова! — добавил Ленц, не оборачиваясь.

Он сделал три быстрых шага разбега и плавным, широким движением отправил шар в полёт. Тяжёлый снаряд с глухим стуком приземлился, подняв облачко пыли, и, прокатившись пару метров, выбил шар соперника, заняв его место рядом с целью. Зрители одобрительно зашумели.

— Браво, Альберт Карлович! — Клим похлопал в ладоши. — Изумительная точность.

Ленц вытер платком лоб и подошёл к Ардашеву.

— В отличие от инспектора Бертрана, — саркастически заметил он.

— Позвольте, Альберт Карлович, откуда вы знаете Бертрана? — искренне удивился Ардашев. — Вы ведь, кажется, с ним даже не встречались.

— Лично не имел чести, — усмехнулся он, кивнув на скамью, где рядом с Вероникой лежал свёрнутый свежий номер местной газеты. — Но сегодня о нём кричит каждая передовица. В вечернем выпуске «Пти Нисуа» господин инспектор предстаёт настоящим спасителем Ривьеры. Пишут, что «блестящий сыщик напал на след кровожадного альфонса Жана Бюжо и клятвенно обещает очистить город от этой скверны со дня на день».

Старик брезгливо поморщился:

— Так вот, судя по этим газетным фанфарам и той суете, что мы наблюдаем на улицах, инспектор сейчас напоминает мне неопытного игрока. Такого, который швыряет шары с закрытыми глазами, надеясь на авось. Весь этот шум вокруг Бюжо — чистой воды дилетантство.

— Вы тоже считаете, что Бюжо виновен? — с тревогой в голосе спросила Вероника.

— Не знаю, — грустно выговорил дипломат, глядя на площадку. — К сожалению, события переплелись так, что трудно отличить одно от другого. У полиции если и есть прямые улики против Бюжо в отношении смерти мадам Нуари, то насколько они обоснованы по другим жертвам? Мне трудно говорить за сыщиков. У них судебные врачи, бертильонаж, фотографии с места преступления. — Клим наконец поднял взгляд на собеседников. — Но иногда обилие доказательств ослепляет сильнее, чем их полное отсутствие. Полиция видит то, что лежит на поверхности: скандалиста, сбежавшего любовника. И это идеально укладывается в картину бытового убийства. Но если мы допустим, что смерть мадам Нуари — это звено в цепи, где уже находятся баронесса и бедная Аделин, то фигура Бюжо становится слишком карикатурной для столь зловещего замысла.

— Вот именно! — профессор Ленц назидательно поднял палец. — Карикатурной. Вы подобрали верное слово.

Альберт Карлович снова повернулся к площадке. Его лицо приняло выражение предельной сосредоточенности.

— Бюжо, судя по всему, — это суетливый и предсказуемый игрок. А тот, о ком думаете вы, Клим Пантелеевич… — он сделал паузу, прицеливаясь, — действует иначе.

Ленц плавно качнул рукой и выпустил шар. Тот покатился по дуге, обогнул препятствие и с лёгким стуком коснулся кошонета, идеально встав в позицию.

— Видите? — профессор удовлетворённо кивнул. — Без лишней возни. Холодно, расчётливо и точно в цель. Истинное злодейство, как и мастерство в этой забаве, не терпит суеты.

— Вы говорите так, папа, будто убийца где-то здесь и наблюдает за нами, — с нескрываемым страхом произнесла Вероника.

Ардашев нахмурился и хотел что-то сказать, но со стороны набережной донеслись резкие, тревожные трели свистков. Город с азартом травил Жана Бюжо.

— Полно тебе, милая, — улыбнулся профессор. — Не стоит пугаться уличного гвалта. Это всего лишь полиция гоняет по подворотням несчастного альфонса. Толпа требует зрелищ, и инспектор Бертран им их предоставляет. Нам здесь, в сквере, абсолютно ничего не угрожает.

Он перевёл взгляд на Ардашева, и в его глазах снова мелькнул профессиональный интерес.

— Однако ваша тревога, Клим Пантелеевич, мне понятна. И это похвально, что вы ищете глубину там, где другие видят лишь рябь на воде. Ведь, как я уже вам говорил, ко мне не единожды обращались чины сыскной полиции Петербурга за консультациями по поимке патологических душегубов.

Ардашев с живым интересом подался вперёд, опираясь на трость.

— Прошу вас, Альберт Карлович, расскажите подробнее. Возможно, ваш опыт прольёт свет на то, с чем мы столкнулись здесь. Ведь пока мы блуждаем в потёмках.

Профессор кивнул, отдал свой счастливый шар подбежавшему мальчишке, собирающему инвентарь, и тяжело опустился на скамью рядом с дочерью. Он снял шляпу, положил её на колени и промокнул высокий лоб платком. Вид у него стал лекционный, академический.

— Это случилось три года назад, в ноябре. Петербург тогда, помнится, утопал в слякоти, и туманы стояли такие, что фонари казались лишь мутными пятнами в молоке, — начал Ленц, глядя куда-то сквозь цветущие кусты олеандра, словно видел там не солнечную Ниццу, а мрачные набережные Обводного канала. — В городе стали находить тела молодых женщин. Никакого грабежа, никакого насилия в привычном, животном понимании. Их душили. Но ужас заключался не в самом факте смерти, а в том, с какой пугающей аккуратностью всё было обставлено.

Вероника съёжилась от страха, но отец, увлечённый рассказом, этого не заметил.

— Жертвы лежали в неестественных, почти театральных позах, с идеально расправленными складками платьев. Полиция с ног сбилась. Они хватали бродяг, портовых грузчиков, пьяниц — словом, всех, кто, по их мнению, подходил под описание маниака. Но убийства продолжались с кошмарной регулярностью — каждое второе воскресенье месяца. Тогдашний начальник сыскной полиции пришёл ко мне в растерянности. Он принёс пухлые папки с протоколами и сказал: «Альберт Карлович, это не человек, это призрак. Его никто не видит, он не оставляет следов, он растворяется в тумане. Мои люди в отчаянии».

Ленц помолчал, вспоминая детали, и продолжил:

— Я изучал эти бумаги три дня. И пришёл к выводу, который поначалу показался сыщикам абсурдным. Я сказал им: «Вы ищете монстра с горящими глазами и пеной у рта, чудовище из подворотен, а искать нужно человека, который безупречен». Я объяснил им природу скрытого безумия. Есть такая опасная форма душевного недуга, Клим Пантелеевич, которую мы называем расщеплением рассудка. Внешне такой субъект может быть образцом добродетели. Он ходит на службу, целует ручки дамам, аккуратно платит по счетам и посещает церковь. Но внутри него живёт другой, тёмный попутчик.

Профессор понизил голос, и даже шум улицы, казалось, отступил.

— Этот «другой» просыпается внезапно, повинуясь лишь фазам луны или иному, только ему ведомому ритму. Щелчок — и добропорядочный гражданин превращается в хищника. Причём, самое страшное, сам носитель недуга может даже не помнить, что творил в моменты затмения. Он искренне считает себя невиновным. Я составил им психологический портрет: педант, аккуратист, человек, живущий по строгому расписанию, скорее всего, одинокий, склонный к упорядочиванию хаоса. Именно стремление «упорядочить» жертв, придать смерти жуткую эстетику, выдавало в нём глубочайшую патологию.

— И они нашли его? — тихо спросил Ардашев.

— Нашли, — кивнул Ленц. — Благодаря моему описанию. Убийцей оказался скромнейший делопроизводитель из Акцизной палаты, коллежский секретарь. Тихий человек с водянистыми глазами. Соседи боготворили его за кроткий нрав, он кормил бездомных кошек. Когда сыщики пришли к нему, он пил чай с малиновым вареньем и вырезал изображения парусников из журнала «Вокруг света». У него в комоде среди накрахмаленного белья обнаружили коллекцию разнообразных матерчатых женских поясков, которыми он душил несчастных жертв. Он аккуратно подшивал к каждому орудию убийства бирку с датой злодеяния. Самое жуткое, Клим Пантелеевич, что, когда его вели на допрос, он плакал как ребёнок и спрашивал, за что его арестовали. Он действительно не помнил и не понимал, что с ним происходит. Днём это был чиновник, а ночами — демон. Помешательство, спрятанное за маской абсолютной нормальности.

Профессор глубоко вздохнул и вновь надел шляпу.

— Так вот, к чему я это веду. Здесь, в Ницце, я чувствую тот же почерк. И даже не столько в способе убийства, хотя он тоже похож. Речь может идти о человеке с расшатанной психикой, который вообразил себе некую миссию. Он может быть кем угодно. Вашим соседом по отелю, прохожим, милым старичком на набережной. Логика таких людей недоступна здоровому уму, потому что она искривлена болезнью. Вы ищете мотив, выгоду, месть… А там может быть лишь тёмная бездна больного разума, требующая крови ради процесса, а не результата.

Ардашев молчал, переваривая услышанное. Теория профессора всё меняла, и это Климу совсем не нравилось. Он привык искать рациональное зерно в мотиве преступления. Но если Ленц прав и они имеют дело с патологическим душегубом, чьё безумие надёжно укрыто под маской светского лоска, то все привычные методы сыска бессильны. Против сумасшедшего логика не работает. Эта мысль, вместо того чтобы дать подсказку, окончательно сбила стрелку его внутреннего компаса. Он выслеживал холодного шахматиста, а ему предложили ловить призрака с удавкой, который лишь притворяется обычным человеком.

— Альберт Карлович, — прервал затянувшееся молчание Ардашев, поднимаясь со скамьи. — Солнце уже клонится к закату, и скоро наступят сумерки. Не хотите ли совершить небольшой променад? Врачи утверждают, что морской воздух перед ужином весьма полезен для аппетита.

Профессор встрепенулся, словно очнувшись от тяжёлого сна, и виновато улыбнулся.

— Благодарю вас, друг мой, но, пожалуй, я воздержусь. Эта партия в шары, да ещё и столь мрачные воспоминания о петербургских туманах совсем меня утомили. Признаться, я чувствую необходимость вернуться в отель. Старым костям нужен отдых, да и смыть с себя пыль арены не мешало бы. Душ и перемена сорочки сейчас кажутся мне верхом блаженства. — Он поднялся, опираясь на руку дочери, но тут же сказал: — А вот ты, Вероника, не смей киснуть в четырёх стенах из-за старика. Клим Пантелеевич, сделайте милость, прогуляйтесь с моей дочерью. Ей вредно слушать мои лекции о маниаках-убийцах, ей нужно смотреть на море и дышать весной. Я доверяю её вам безоговорочно.

— Почту за честь, — поклонился Ардашев.