В тесной, с облупленными стенами комнате висел сизый туман. Инспектор Бертран, верный пагубной привычке, курил «Капораль», и едкий, кисловатый дым пропитал здесь всё, казалось, даже решётку на единственном крохотном окне. Газовый рожок шипел, и на стене за спиной сыщика замерла его огромная изломанная тень, напоминавшая притаившегося хищника.

Дверь со скрежетом отворилась. Конвоир втолкнул внутрь задержанного, и тот, споткнувшись о порог, с трудом удержал равновесие.

Грабитель, которого Ардашев настиг в сквере, представлял собой жалкое зрелище. Звали его Морис Пикар по прозвищу Крыса. Это был молодой, щуплый, невысокий парень. Сейчас вся его напускная бравада боролась с гримасой боли. Он бережно прижимал к груди правую руку, замотанную грязным шейным платком. Кисть распухла, посинела и напоминала перезревшую сливу — латунная голова орла на трости Ардашева сделала своё дело, раздробив кости запястья.

Арестант боком, стараясь не задеть увечной конечностью край стола, опустился на привинченный к полу табурет.

Бертран, прищурив левый глаз, с интересом разглядывал гостя.

— Ну что, Морис, болит лапа?

— Сил нет, месье инспектор, — проскулил Пикар, баюкая кисть. — Кость, поди, в крошку. Врача бы мне. Пусть хоть шину наложит, ведь дёргает так, что в глазах темнеет.

— Врача? — Бертран хмыкнул, стряхивая пепел прямо на пол. — А стоит ли казну разорять на бинты? Тебе медицина уже без надобности.

— Это почему же? — насторожился вор, и его бегающие глазки замерли.

— Да потому что «Вдове» всё равно, целая у клиента рука или сломанная. Когда нож гильотины падает, о боли в запястье забывают мгновенно. Голову ведь отдельно от туловища в корзину кладут, так что какая разница, в гипсе ты будешь или без?

Морис побледнел, его смуглое лицо приобрело землистый оттенок.

— Вы меня на испуг не берите, месье. Я ничего такого не сделал, чтоб меня под нож. А вот тот гусь, что меня покалечил… его надо судить по всей строгости закона за увечье, мне нанесённое. Кто он вообще? Уж очень проворный оказался.

Бертран усмехнулся в пышные усы и сказал:

— Русский он.

— Русский? — арестант вытаращился. — Ну да, так я и поверил!

— Представь себе. Месье Ардашев. Газетчик из Петербурга.

Пикар открыл рот, на секунду забыв о ноющей травме:

— Газетчик? Меня, Мориса-Крысу, скрутил какой-то писака из этого… как его?

— Петербурга. Слыхал о таком городе?

— Нет.

— Здорово отделал, чисто, — с профессиональным уважением вымолвил полицейский. — Но мы отвлеклись. Раз уж заговорили о гигиене и медицине — ты шею мыл сегодня?

— Чего-чего? — арестант недоуменно уставился на инспектора. — При чём тут моя шея?

— Очень даже при чём! — назидательно поднял палец Бертран. — Я слыхал, что приговорённым к смертной казни перед эшафотом приносят кувшин с водой и таз с душистым мылом. Кожу трут до скрипа. Говорят, тогда сталь скользит лучше, смерть наступает мгновенно, и голова, упав в корзину с опилками, перестаёт открывать рот и моргать, глядя на своё отрубленное туловище. А то, знаешь, неловко выходит перед публикой: лежит башка в плетёнке и зенками лупает.

Грабитель судорожно сглотнул, инстинктивно сжавшись, словно гильотина уже нависла над ним.

— Хватит жути нагонять, месье! Не за что меня казнить! Я только сумочку дёрнул у той дамочки!

— Да неужели? Только сумочку? — Бертран резко подался вперёд, нависая над столом сквозь клубы дыма. — А баронессу фон Штайнер кто порешил? 13 марта, в сквере Карно?

— Какую ещё баронессу? — взвизгнул Морис. — Впервые слышу!

— Брось ломать комедию. Тебе, душегубу, без разницы кого кончать — австрийку или француженку, лишь бы золотишком разжиться.

— Видит Бог, я не знаю!

— Не знаешь? А это что?

Инспектор выдвинул ящик стола, извлёк увесистый холщовый мешочек и перевернул его. На исцарапанную столешницу со звоном посыпались улики. В тусклом свете газового рожка хищно сверкнуло золото.

— Узнаёшь вещицы? — вкрадчиво спросил Бертран. — Мои люди нашли их в твоей берлоге в районе Сен-Рок. Улица Рикье, дом двенадцать, под матрасом.

На столе лежали массивные серьги с крупными рубинами, похожими на застывшие капли густой крови, тяжёлая брошь в виде золотой ветви и несколько колец с бриллиантовой крошкой.

Морис, как заворожённый, уставился на драгоценности.

— Месье инспектор, клянусь памятью отца, я её не убивал! — затараторил он. — Я просто шёл через сквер Карно в ту ночь. Гляжу — дама на скамейке. Одинокая, одета богато. Ну, думаю, грех не проверить ридикюль, может, уснула. Подошёл тихонько, а она холодная уже! Мёртвая!

— И ты решил её согреть, забрав лишний металл? — язвительно уточнил сыщик.

— Да нет же! Я испугался сначала. А потом смекнул: ей-то уже всё равно! Зачем добру пропадать? Это всё равно что на дороге найти. Я только снял цацки и ушёл. Но пальцем её не трогал, вот те крест! Мародёрство — может быть, но не мокрое дело!

— На мокрое дело не идёшь, значит? — перебил его Бертран, и голос его стал жёстким. — А кто сегодня русского хотел подрезать? Может быть, я?

Морис заёрзал на табурете:

— Так он же как зверь на меня попёр! Я только нож показал, чтоб попугать, чтоб он отстал и дал мне уйти. Это самооборона была, месье, с перепугу! Я ж не знал, что он мне кости переломает!

— Попугать, — передразнил Бертран. — Нож в руке — это уже покушение на убийство, дружок. Так что с твоими привычками зарезать дамочку в парке — плёвое дело.

— Да не резал я её! — чуть не плача взвыл Пикар.

Бертран слушал внимательно, отмечая каждую эмоцию на лице подозреваемого. «Складно поёт стервятник, но страх у него в глазах настоящий», — мысленно заключил он и, выпустив струю дыма в потолок, спросил:

— Значит, говоришь, нашёл уже мёртвую? А скажи-ка мне, любитель лёгкой наживы, чулок у трупа видел?

— А я ей под юбку не заглядывал!

— Я про тот, что был на шее.

— Вы о чём?

— Всё о том же. О чулке, которым её задушили.

— Не было там его. Голова набок, будто спит. И всё.

— А бабочка?

— Что? — Лицо арестанта вытянулось от удивления.

— Бабочка.

— Какая ещё бабочка, месье?

— Обычная, с крыльями.

— Где?

— На скамейке.

— Вы смеётесь? Вы же сами сказали, что 13 марта, а это две недели назад. Прохладно было ночами. Откуда ей взяться?

— Смотри, Морис, — голос Бертрана прозвучал зловеще, как шорох лезвия о точильный камень. — Соврёшь — узнаю. Тогда точно конец. Твоя голова будет моргать в корзине, обещаю.

— Да не вру я! — простонал грабитель, снова схватившись за больную руку. — Не было там ничего! Ни чулка, ни бабочки!

Полицейский помолчал, размышляя. Затем вынул из кармана второй свёрток — тот, что передал Ардашев, — и высыпал содержимое перед задержанным.

На стол легли совсем другие украшения: броская подвеска сложной работы, созданная для того, чтобы ловить каждый луч света, и серьги с крупными, вызывающе яркими камнями. Вещи Аделин Морель, найденные Ардашевым под окнами отеля «Сюисс».

— А эти? Узнаёшь?

Пикар вытянул шею, приглядываясь к блеску камней, и скривился:

— Впервые вижу.

— А не ты ли их потерял, когда бежал после дела в отеле «Сюисс» двадцать третьего числа?

— Месье, у меня глаз намётан, — осклабился вор, обнажив жёлтые зубы. — Эти побрякушки приметные, я бы запомнил. Но я их в руках не держал. Моя добыча была другая — вот та, с рубинами. А к отелю я и близко не подходил.

Бертран сгрёб камни обратно в мешочки. Ситуация запутывалась. «Если этот проходимец говорит правду, — размышлял сыщик, — то он всего лишь шакал, обчистивший жертву уже после смерти. Но надобно проверить, есть ли у него алиби на второе убийство».

— Ладно. А где ты обретался с пятницы на субботу? То есть с 22 на 23 марта? Вспоминай живо.

Морис закатил глаза, шевеля пересохшими губами.

— С двадцать второго на двадцать третье. Это же пятница была, верно? В карты я играл. В ландскнехт. В подвале у Папаши Дюваля.

— Ландскнехт — игра азартная, запрещённая, — заметил Бертран. — Кто подтвердит?

— Да вы что, инспектор! Там люди серьёзные. Не в моих правилах имена называть. Свои же потом меня и прикончат.

— Свои, может, посадят, а может, и нет, а я уж точно на эшафот отправлю. Будешь там канкан выплясывать. Выбирай. Или даёшь свидетелей и мы проверим тихо, или завтра газеты напишут, что пойман французский Душитель, и это — ты.

Морис затравленно огляделся по сторонам и выпалил:

— Эх, ладно! Был там Кривой Антуан, Мишель-Бочонок и корсиканец Луиджи. Мы до утра сидели, я даже в плюсе остался. Но только вы их сюда не тащите! Спросите аккуратно. Если узнают, что я сдал, — мне крышка. Вы же знаете.

— Договорились.

Полицейский поднялся и окликнул конвойного. В коридоре послышались быстрые шаги.

— Увести! — приказал инспектор и добавил: — В одиночку его, и чтоб ни с кем не общался. А врача так и быть, позовите. Пусть шину наложит. Может, голова ещё пригодится на плечах.

Когда дверь за арестантом захлопнулась, в кабинете снова воцарилась тишина. Бертран устало потёр виски, чувствуя, как от табака начинает першить в горле. Достал карандаш и в задумчивости начал водить им по странице записной книжки, уставившись в бумагу.

Мысли путались, но рисование помогало сосредоточиться. «Морис утверждал, что бабочки не было, — рассуждал про себя сыщик. — Но она оказалась на фотоснимке с места убийства баронессы. Значит, убийца оставил её, а грабитель в темноте не заметил? Или она появилась позже? Нет, она сидела там с ночи».

Рука полицейского сама собой выводила причудливые линии, пока мозг пытался сложить разрозненные куски головоломки.

Вдруг Бертран опустил глаза на бумагу и с изумлением увидел, что нарисовал то самое создание, которое показывал Ардашев в отеле «Сюисс». С листка на него смотрела бабочка с распахнутыми крыльями и черепом на спинке.

— Господи! — воскликнул он, подскакивая так, что стул едва не опрокинулся. — Как же я раньше не догадался!..

Он сгрёб со стола оба мешочка с уликами, вырвал из книжки набросок, сунул всё в глубокий карман сюртука и, даже не погасив газовый рожок, поспешно покинул комнату допросов.