Утро встретило Ленцев и Ардашева ослепительным солнцем, заливавшим обеденный зал отеля «Сюисс». Завтрак сервировали с безупречной элегантностью: на крахмальной скатерти сияло серебро, в фарфоровых чашках дымился кофе, а на блюде возвышалась горка ещё тёплых бриошей. Ардашев аккуратно разрезал ножом яйцо пашот, наблюдая, как золотистый желток медленно растекается по поджаренному тосту, но его внимание то и дело возвращалось к спутникам.
Если Альберт Карлович с аппетитом намазывал масло на булку, то Вероника едва притронулась к еде. Она задумчиво помешивала ложечкой остывший чай, а на её обычно оживлённом лице лежала тень грусти.
— У вас расстроенный вид, Вероника Альбертовна, — заметил Клим, откладывая салфетку. — Неужели вчерашние события так сильно на вас повлияли?
Девушка вздохнула, не поднимая глаз, а ответил за неё профессор.
— Ох, голубчик, тут дело житейское, — Ленц виновато развёл руками. — Мы немного повздорили. Я уговаривал Нику составить мне компанию в вояже. Есть такой городок Жину, это по дороге на Карро через район Сент-Огюстен. Сегодня там открывается исключительная выставка этнографической коллекции. Вы только представьте: экспонаты с X по XVI век! Рыцарские доспехи, средневековое оружие, редчайшие медали, домашняя утварь эпохи Возрождения. Да много чего!.. — Профессор мечтательно прикрыл веки. — Для врача, изучающего тайны человеческой души, это богатейший материал! Ведь это не просто ржавое железо, друг мой. Это застывшая в металле психология целой эпохи. Рассматривая эти орудия убийства и защиты, можно понять природу людских страхов, агрессии и того безумия, что толкало народы на кровопролитие. Это настоящая антропология духа!
— Но это так далеко, папа, — тихо возразила Вероника. — Тридцать километров от Ниццы. Трястись в экипаже два с лишним часа в одну сторону, потом столько же обратно. Весь день пройдёт в дороге. А мне бы хотелось посетить музей при парфюмерной фабрике мистера Уоррика, что на авеню де ла Гар. Этот англичанин устроил там нечто волшебное, показав рождение духов. Мы ведь давно хотели посмотреть.
Клим с улыбкой посмотрел на насупившегося родителя и огорчённую Веронику.
— Мне кажется, я знаю, как решить этот спор, достойный суда царя Соломона. Альберт Карлович, поезжайте в Жину один. Вы сможете насладиться коллекцией без спешки, не коря себя за то, что дочь скучает. А я почту за честь сопровождать Веронику Альбертовну на парфюмерную фабрику.
Лицо профессора мгновенно разгладилось.
— Изумительная мысль! — воскликнул он. — И как я сам не догадался? К тому же, признаться, я буду гораздо спокойнее, зная, что моя девочка под вашей защитой. Времена нынче в Ницце тревожные, убийца разгуливает по паркам и скверам.
— Я буду очень рада, Клим Пантелеевич! — Глаза Вероники снова засияли. — Спасибо вам.
— Тогда решено. Встречаемся здесь же через час, — подвёл итог дипломат.
В назначенное время Ардашев спустился в вестибюль. Он был одет с иголочки: чёрный сюртук безупречного кроя, белоснежная сорочка с высоким воротником, серый жилет и котелок. В руке он привычно сжимал свою неизменную трость с латунным набалдашником в виде головы орла.
Вероника уже ждала его. Для прогулки она выбрала платье цвета чайной розы с кружевной отделкой и лёгкую шляпку, украшенную искусственными фиалками. Девушка выглядела свежо и очаровательно, словно сама весна.
— Вы готовы к царству ароматов? — улыбнулся Клим, предлагая ей руку.
— С вами — хоть на край света, — шутливо отозвалась она.
Однако едва они вышли из прохлады отеля на залитую солнцем набережную, как их путь преградила знакомая чёрная полицейская карета. Дверца распахнулась, и на мостовую спрыгнул один из тех двух агентов, с которыми ему пришлось познакомиться совсем недавно. Второй остался внутри, его силуэт едва угадывался за стеклом.
— Месье Ардашев? — козырнул старший, преграждая дорогу. — Инспектор Бертран срочно вызывает вас в комиссариат.
— Сейчас? — нахмурился Клим. — Я занят. Нельзя ли отложить визит на пару часов?
— Никак нет. Приказ категорический. Дело не терпит отлагательств. Прошу в экипаж!
Ардашев с сожалением обернулся к Веронике.
— Прошу меня простить, Вероника Альбертовна. Обстоятельства непреодолимой силы, или, как говорит ваш отец, — vis major. Я вынужден вас покинуть.
— Ничего страшного, — она старалась скрыть разочарование, теребя ленту на шляпке. — Я доберусь до музея сама, это недалеко.
— Месье Ардашев, извольте садиться! — повысил голос агент, распахивая кабину шире. — Инспектор Бертран не любит ждать.
Клим смерил полицейского ледяным взглядом, заставив того на секунду осечься.
— Инспектору придётся потерпеть ещё пару минут. Я не имею привычки бросать даму одну посреди улицы.
Ардашев подчёркнуто встал к стражу порядка спиной и властно поднял трость, останавливая проезжавшего мимо свободного извозчика.
Вдруг внутри кареты что-то лязгнуло, затем послышался скрип натягиваемой обивки. Второй полицейский, теряя терпение, резким движением ослабил широкий кожаный ремень, удерживающий оконную раму. Тяжёлое стекло под собственным весом скользнуло вниз, в недра обшивки, с глухим стуком ударившись об ограничитель.
— Месье, это саботаж следственных действий! — взорвался сыщик, высунувшись в образовавшийся проём и нервно барабаня пальцами по лакированному подоконнику. — У нас строгий приказ доставить вас немедленно! Мы не намерены тут загорать, пока вы упражняетесь в галантности!
— Я не арестован, господа, а приглашён, — холодно отчеканил Клим через плечо, даже не удостоив крикуна взглядом. — И поеду с вами только тогда, когда буду уверен в безопасности моей спутницы.
Агенты переглянулись, закатывая глаза. Старший, стоявший на тротуаре, с досадой цокнул языком и демонстративно, с громким щелчком, открыл крышку карманных часов. Лошади полицейского экипажа переступали с ноги на ногу, чувствуя нервозность седоков.
Тем временем к обочине подкатила наёмная коляска. Кучер, сидевший на козлах, внешне мало чем отличался от пассажиров: на нём отлично сидел добротный тёмный сюртук, а голову венчал жёсткий котелок, слегка сдвинутый на затылок. В Ницце извозчики знали себе цену и выглядели почти как отдыхающие.
Ардашев помог Веронике подняться в экипаж и, достав портмоне, протянул извозчику купюру.
— Авеню де ла Гар, музей парфюмерии. Доставьте мадемуазель быстро и бережно. Сдачи не надо.
Возница с достоинством кивнул, дотронувшись двумя пальцами до полей шляпы.
— Будет сделано, месье.
— Я постараюсь освободиться как можно скорее и присоединюсь к вам прямо там, — пообещал Клим, коснувшись руки девушки.
Лишь когда коляска с Вероникой чинно тронулась с места и скрылась за поворотом, Клим повернулся к агентам Сюрте, уже едва сдерживавшим бешенство.
— Ну вот, теперь я целиком в вашем распоряжении, господа.
— Наконец-то! — рявкнул сыщик, пропуская Клима в кабину и зло захлопывая дверь следом. — Бертран с нас шкуру спустит за эту задержку! Пошёл!
В комиссариате Клима сразу провели в кабинет инспектора. В помещении дым стоял коромыслом, и жирная муха, очумевшая от сизого облака, билась о пыльное стекло. Бертран сидел за столом, а напротив него, беспрестанно вертя в руках свой головной убор, расположился вчерашний возница Ардашева.
Инспектор поднял тяжёлый взгляд на вошедшего, затем кивнул на извозчика:
— Он?
— Так точно, месье инспектор, — поспешно подтвердил кучер. — Тот самый господин, что щедро заплатил за ремонт.
— Свободен, — буркнул Бертран и нервными толчками затушил в пепельнице сигарету.
Когда дверь за извозчиком закрылась, полицейский откинулся на спинку стула и прищурился.
— Ну что, месье, выкладывайте, что за погоню вы вчера устроили? Кучер этот работает на Сюрте и доложил нам о ваших гонках по ночному городу.
Ардашев спокойно опустился на стул без приглашения и поведал полицейскому о встрече в опере и неудачной погоне.
— Видите, — самодовольно усмехнулся Бертран, — я сразу понял, что без вас тут не обошлось. Чутьё меня не подводит.
— А что же второй извозчик? — поинтересовался Клим. — Тот, который вёз Жана. Он не соизволил рассказать, где высадил седока?
— Вы нас недооцениваете, — обиделся Бертран. — Мы нашли его и допросили ещё утром. Но преступник не дурак. Он приказал остановить экипаж на площади Дворца, бросил монету и растворился в переулках Старого города.
— И что вы собираетесь предпринять?
Бертран развёл руками, и его физиономия приняла кислое выражение.
— Даже не знаю, если честно. Искать серый камень среди пляжной гальки? А вы что предлагаете?
— Я считаю, надобно вызвать художника и составить словесный портрет. Я запомнил наружность негодяя до мельчайших деталей.
Глаза Бертрана загорелись.
— Дельная мысль! Эй, Жак! — крикнул он в коридор. — Кофе нам! И живо найдите рисовальщика!
Через полчаса агент втащил в кабинет щуплого человечка в лихо сдвинутом набок берете. Это был уличный портретист, набивший руку на молниеносных набросках в сквере Альберта Первого. Он поспешно разложил бумагу и прессованный уголь.
— Пишите, — командовал Ардашев. — Молодой человек лет двадцати пяти. Высокий, статный. Лицо овальное, черты правильные, даже слишком. Прямой, греческий нос.
Портретист быстро штриховал углём, то и дело поглядывая на Клима.
— Глаза, — продолжал диктовать Клим. — Взгляд наглый, самоуверенный. И усы. Тонкие, напомаженные, лихо закрученные кверху.
Живописец сделал последние штрихи и гордо развернул лист. Бертран взглянул на бумагу и прыснул.
— Послушайте, вы издеваетесь? Это же вылитый месье Ардашев, только чуть с другим носом!
Мастер смутился:
— Простите, рука сама ведёт. Натура уж больно фактурная передо мной сидит. Только вот у этого господина тонкая нитка усов, а тут — эвон как закручено.
— Исправляйте! — рявкнул полицейский. — Добавьте лоска, самолюбования! Этот тип должен выглядеть как герой-любовник с открытки.
Вскоре эскиз был готов. С листа смотрело красивое, но неприятное лицо: холёное, с холодными глазами и хищным изгибом губ.
Бертран повертел рисунок в руках и покачал головой.
— Недурно. Но развешивать его по Ницце я не стану.
— Почему? — удивился Клим.
— А вдруг этот альфонс не убийца? Вдруг он просто мелкий мошенник, любитель поживиться за счёт состоятельных дамочек? А если окажется, что этот сердцеед из аристократической семьи? Опубликуем изображение, поднимется шум, а окажется — пшик. Скандалу не оберёшься. Начальство меня со свету сживёт.
— Но это единственный шанс его найти! — настаивал Ардашев.
— Нет, — отрезал Бертран. — Ещё рано. Оставим на потом.
— Что ж, тогда я зря потерял время, — горько заметил Ардашев. — Честь имею!
— Всего доброго, месье.
Покинув комиссариат, Клим поймал извозчика и велел гнать к вокзалу, на авеню де ла Гар. Сердце тревожно кольнуло: он задержался дольше, чем планировал.
Музей парфюмерии встретил его тишиной и всевозможными, уже смешанными запахами. Ардашев быстрым шагом прошёл анфиладу залов, заставленных перегонными кубами и витринами с флаконами, но Вероники нигде не было.
В углу дремал пожилой смотритель.
— Простите, — обратился к нему Клим. — Вы не видели здесь молодую даму? В платье цвета чайной розы, в шляпке с фиалками?
— Как же, видел, месье. — Старик оживился. — Очаровательная мадемуазель. Бродила здесь одна, всё на часы поглядывала. Видно было, что ждёт кого-то. Потом расстроилась, вздохнула тяжко и ушла. Минут двадцать как.
— Куда?
— В сторону сквера, что за углом. Там скамейки в тени эвкалиптов, тихое место.
Ардашев почти бежал. Едва он свернул на гравийную дорожку сада, как увидел картину, от которой кровь застыла в жилах. В глубине аллеи, скрытой кустами олеандра, какой-то оборванец грубо сжимал запястье Вероники, пытаясь стащить с пальца кольцо. Девушка плакала, умоляя не убивать её, а ридикюль уже валялся на земле, пустой и распахнутый.
— Отдай кулон, дрянь! — шипел налётчик, срывая цепочку с тонкой шеи.
— А ну стоять! — гаркнул Ардашев, ринувшись вперёд.
Увидев рослого мужчину, бандит оттолкнул жертву и бросился бежать.
— Помогите! Полиция! — закричала Вероника, оседая на траву.
Клим, крепче перехватив трость, рванул за преступником. Тот был молод и быстр, но Ардашев, несмотря на сюртук, сковывавший движения, не отставал. Вор нырнул за старое дерево и, резко развернувшись, выхватил из кармана нож. Лезвие хищно блеснуло в солнечном луче.
— Подходи, буржуй, вспорю брюхо! — ощерился он, делая выпад.
Тяжёлая палка со свистом рассекла воздух. Латунная голова орла с глухим стуком врезалась в запястье бандита. Нож звякнул о камни. Следующий удар трости — короткий, тычковый — пришёлся в солнечное сплетение. Оборванец охнул, сложился пополам и рухнул в пыль, судорожно глотая воздух.
— Месье! Что происходит?! — к месту схватки уже бежал запыхавшийся постовой ажан, привлечённый шумом, а следом спешила бледная Вероника.
Следующие полтора часа превратились в тягостную рутину. Их доставили в муниципальный участок, где дотошный бригадир заставил писать бесконечные объяснения. Ардашев, видя, как измучена Вероника, не выдержал:
— Послушайте, месье, вызовите сюда инспектора Бертрана из Сюрте. Он подтвердит мою личность.
Дежурный удивился знакомству иностранца с важной парижской шишкой, но всё-таки протелефонировал.
Бертран появился через двадцать минут. Сигарета гуляла из одного уголка рта к другому. Увидев Клима, он вытаращил глаза:
— Опять вы?
— Такова уж, видно, моя планида, инспектор, — развёл руками дипломат.
Бертран хмыкнул, выпустил густое облако дыма и повернулся к местному служаке, который всё это время переминался с ноги на ногу.
— Эй, бригадир! А ну-ка доложите, что здесь стряслось? Почему кавалер ордена Почётного легиона до сих пор торчит у вас?
Полицейский вытянулся в струнку и, косясь на Ардашева, отрапортовал:
— Так ведь… протоколы, месье инспектор. Этот господин задержал опасного рецидивиста. Грозу местных скверов, так сказать. Тот барышню начал грабить, потом нож достал, а русский его тростью огрел. Одним ударом уложил.
Бертран расплылся в язвительной улыбке и, ткнув сигаретой в сторону Клима, заметил:
— Вот видите? Этот русский журналист скоро оставит вас, дармоедов из муниципальной полиции, без работы! Пока вы тут штаны протираете да бумажки мараете, он преступников ловит голыми руками. Стыдно, голубчик, стыдно!
Бригадир налился пунцовой краской. Его желваки заходили ходуном от обиды и злости, но возразить посланцу из столичного аппарата Сюрте он не посмел, лишь ещё сильнее выпятил грудь, глотая унижение.
— Инспектор, — вмешался Клим, желая перевести разговор в деловое русло, — у меня к вам просьба. Не сочтите за труд, прикажите провести тщательный обыск в жилище этого грабителя.
— Зачем? — удивился сыщик. — Это же обычный уличный головорез.
— Чем чёрт не шутит, — пожал плечами Ардашев. — Вдруг там обнаружится какая-нибудь ниточка? Женская безделушка, чужой платок или, скажем, моток хирургической нити? Возможно, он промышляет не только грабежами, но и имеет отношение к тем убийствам женщин. Вдруг это тот, кого мы ищем?
Бертран нахмурился — густые брови сошлись на переносице. Он замер, обдумывая слова дипломата.
— А ведь верно-о-о, — протянул он задумчиво. — А что, если это он? Прикидывается мелкой сошкой, а сам — законченный убийца?
Сыщик решительно затушил окурок в чужой пепельнице и посмотрел на бригадира:
— Я сейчас же его допрошу. Где он?
— В камере предварительного заключения, месье инспектор, — поспешно ответил тот. — Лежит, баюкает кисть. Господин, — он посмотрел на Клима, — ему её почти раздробил.
— Так ему и надо! Выверните его нору наизнанку! — скомандовал Бертран, а затем повернулся к Климу и крепко пожал ему руку: — Спасибо вам, месье Ардашев. Если ваша догадка верна, с меня причитается. Вы свободны. А я пойду потрясу этого разбойника.
— Удачи, инспектор!
— До свидания!
Вещи Веронике вернули. Выйдя на улицу, они некоторое время шли молча. Девушка всё ещё дрожала, но вдруг остановилась и посмотрела на спутника с нескрываемым любопытством.
— Клим Пантелеевич, Клим, — тихо спросила она, — я иногда ошибаюсь во французском, или мне послышалось, но мне показалось, что инспектор назвал вас кавалером ордена Почётного легиона?
Ардашев скромно пожал плечами и сказал:
— Это так. В прошлом году мне просто повезло. Я оказался в нужном месте и в нужное время. Это случилось во время первой международной автомобильной гонки Париж — Руан. Премьер-министр Франции господин Дюпюи мог погибнуть, но я успел вмешаться. Это просто везение, стечение обстоятельств, не стоит придавать этому большого значения.
— Везение? — недоверчиво переспросила Вероника. — Спасти главу правительства иностранного государства — это не везение, это подвиг. Но почему же вы не носите орден? Я никогда его на вас не видела.
— Я надеваю его исключительно на форменный мундир, когда нахожусь на службе, — успокоил её Ардашев. — Здесь же я частное лицо, отдыхающий, и щеголять наградами было бы глупо.
— Вы удивительный человек, — задумчиво произнесла Вероника.
Клим лишь благодарно кивнул, не находя слов.
Они неспешно свернули на оживлённую улицу Массена. Вечер уже вступал в свои права, и витрины заведений начинали зажигаться, маня прохожих тёплым светом.
Возле одного из ресторанов, украшенного газовыми фонарями в виде чугунных цветов, стоял осанистый швейцар в ливрее с меню в руках. Заметив респектабельную пару, он с достоинством поклонился и широким жестом, полным приглашающего радушия, указал на распахнутые двери, откуда доносилась тихая фортепьянная музыка.
Ардашев замедлил шаг. Он взглянул на бледное лицо спутницы, заметил, как она устала, и вновь ощутил укол совести.
— Вероника, — с ноткой искреннего раскаяния произнёс он, — я всё ещё чувствую вину за сегодняшнее происшествие. Если бы не мой визит в полицию, вы бы не оказались в том злополучном сквере. Позвольте мне хоть как-то загладить неприятный инцидент. Вам просто необходимо прийти в себя. Не откажите мне в любезности, составьте компанию за ужином. Мне кажется, это неплохое место.
Она подняла на него глаза и слабо улыбнулась:
— Я с радостью, Клим.
Ресторан встретил их уютом, приглушённым светом газовых рожков и тихим звоном хрусталя. Метрдотель, предупредительно отодвинув стул для дамы, вручил им меню в кожаном переплёте.
Ардашев, недолго изучая карту, сделал заказ уверенно, как человек, знающий толк в гастрономии. Он выбрал дюжину устриц «Марен» на льду, знаменитого местного «морского волка» (Loup de mer), запечённого с фенхелем, и бутылку шабли урожая 1893 года. Это лёгкое вино с кислинкой как нельзя лучше подходило к нежной рыбе, чтобы смыть горечь пережитого страха.
Постепенно краска вернулась на щёки Вероники, и напряжение отступило.
— Знаете, — вдруг сказала она, — я ведь не кисейная барышня. Я окончила историко-филологический факультет Бестужевских курсов в Петербурге. Имею полное право преподавать историю и русскую словесность в женских гимназиях. Но папенька… Он считает, что моё место — дома, за вышиванием. А мне хочется жизни, действий. — Она внимательно посмотрела на спутника и спросила: — А вы? Инспектор назвал вас журналистом. Но вы говорили, что служите переводчиком восточных языков в Министерстве иностранных дел. Разве не так?
Клим улыбнулся по-доброму, точно вспомнив что-то приятное.
— Мы познакомились с Бертраном в прошлом году в Париже. Тогда, в силу обстоятельств, я представился прессе журналистом, чтобы не раскрывать свою службу в Министерстве иностранных дел. Бертран запомнил это. Да, впрочем, какая ему разница? Пусть считает меня хоть репортёром, хоть безумным аэронавтом.
— Вы совсем не похожи на наших петербуржцев. В вас есть что-то южное.
— Я не петербуржец, — улыбнулся Клим. — Я родом из Ставрополя, что на Северном Кавказе.
— Что это за город? Я о нём почти ничего не знаю.
Глаза Клима потеплели, взгляд устремился куда-то вдаль, сквозь окна ресторана.
— О, это край степей, — заговорил он с неожиданным упоением. — Вы не представляете, как туда приходит весна. Не так, как в Петербурге — с гнилой сыростью и серым небом. Там она врывается буйством красок. Все улицы покрываются бело-розовой пеной цветущих абрикосов, яблонь и слив. Этот аромат стоит над городом до самого мая, смешиваясь с запахом степных трав. Там дышится так легко, как нигде на свете. Признаться, я бы никогда не променял родной город ни на Петербург, ни на Париж, ни на Ниццу.
Вероника слушала его, затаив дыхание, подперев щеку рукой.
— А чем же знаменито это место? — спросила она с живым интересом. — Там есть древние храмы, дворцы?
Ардашев пожал плечами и едва заметно улыбнулся:
— Особенным — ничем. Это не Рим и не Москва. Город возник как простая пограничная крепость, военный форпост на южных рубежах империи. Казачьи станицы, дозорные вышки, пыль дорог… Но через эту скромную крепость проезжал весь цвет нашего уходящего века. Ставрополь — врата Кавказа. Здесь, по пути на воды или в действующую армию, останавливались все те, кто составляет теперь славу России: Александр Грибоедов, Пушкин, Михаил Лермонтов, граф Толстой. Все они бывали там, дышали тем же степным воздухом, смотрели на те же звёзды. Кто-то ехал за вдохновением, кто-то в ссылку, а кто-то — искать смерти.
— Невероятно, — с изумлением прошептала она. — Выходит, это не просто крепость, а литературный перекрёсток истории. Место, где рождались «Герой нашего времени» и «Кавказский пленник».
— Именно так. Земля, пропитанная поэзией и порохом.
К столику бесшумно подошёл официант. Ловким движением он убрал тарелки и поставил перед Вероникой изящную серебряную креманку, а перед Климом — высокий узкий бокал на толстой ножке.
— Лимонный сорбет с шампанским для мадемуазель, — торжественно объявил он. — И мазагран для месье.
Ледяная цитрусовая свежесть и крепкий холодный кофе с коньяком приятно бодрили после пережитых волнений. Некоторое время они просто сидели молча, наслаждаясь обществом друг друга. Наконец Ардашев расплатился, оставил щедрые чаевые и галантно подал спутнице руку, помогая выйти из-за стола.
Они возвращались в отель неспешным шагом. Южный вечер уже опустился на Ниццу, и вдоль набережной зажглись огни. Они отражались тёплым светом в окнах кафе и витринах дорогих магазинов.
В холле «Сюисс» их уже с нетерпением ожидал профессор Ленц. Он нервно расхаживал взад-вперёд, то и дело доставая из жилетного кармана часы.
— Ну наконец-то! — бросился он к ним. — Я уж думал, вас похитили!
— Почти так и было, папа, — Вероника обняла отца. — Если бы не Клим Пантелеевич… Он спас меня от грабителя. Он настоящий герой.
Она в двух словах, опуская страшные подробности, поведала о происшествии. Ленц побледнел, схватился за сердце, а потом, едва сдерживая слёзы, стиснул руку Ардашева и крепко пожал её обеими ладонями.
— Голубчик! Вы… я даже не знаю, как вас благодарить! Вы ангел-хранитель нашей семьи! Прошу вас, не откажите старику, пойдёмте на террасу! Нам нужно это отметить, выпить, успокоиться.
— Но это ещё не всё! Папа, ты знаешь, в полицейском участке выяснилось, что Клим Пантелеевич награждён орденом Почётного легиона! В прошлом году он спас от смерти премьер-министра Франции.
У профессора поползли вверх брови, пенсне едва не свалилось с носа.
— Дюпюи? На первой автогонке в Париже?
Клим молча кивнул, чувствуя себя неловко от такого внимания.
— Так это вы? — воскликнул Альберт Карлович, всплеснув руками. — Я ведь читал о вас в «Новом времени»! Там, кажется, называли фамилию, но я тогда не запомнил. Поразительно! Какой же у вас чин, голубчик? Неужто коллежский советник? Или, может, уже статского дали за такие заслуги?
— Титулярный, — опустив глаза, вымолвил Клим.
— Ну, это пока! — с уверенностью заявил профессор. — С такой головой и отвагой вы и надворного, глядишь, лет через пять-семь получите.
— Благодарю.
— Что ж, тогда на террасу!
На столике вновь появились пузатые бокалы с коньяком, фрукты и вино. Профессор, всё ещё взволнованный, заказал лучшие сигары. Клим с удовольствием раскурил одну, выпуская в ночное небо густой дым далёкой Кубы.
После всех опасений и восторженных речей разговор наконец потёк в умиротворённом русле. Страхи дня отступили, растворяясь в тишине южной ночи.
— Вы слышите, как шумит прибой? — нарушил молчание Альберт Карлович, вглядываясь в темноту, где мерцали редкие огоньки рыбацких лодок, приманивающих рыбу светом керосиновых ламп. — Этот мерный, вечный ритм. Он действует на сердце лучше любых микстур и брома. В нём есть какая-то высшая мудрость, заставляющая забыть о суете и опасности.
— Море умеет смывать печали, — тихо отозвался Клим, наблюдая за игрой лунного света в бокале. — Посмотрите на небо. Оно усыпано звёздами. Завтрашний день будет безоблачным.
— Я очень этого хочу, — прошептала Вероника. — Сейчас, глядя на эту спокойную воду, мне начинает казаться, что тот ужас в сквере просто привиделся мне в дурном сне, а реальны только звёзды и мы.
Свежий ветер тянул с юга, со стороны невидимых во тьме корсиканских гор. Он соединился с ароматом цветущего граната, бальзамическим запахом померанцевых деревьев и молодых побегов лавра, образуя тот своеобразный, тонкий букет, который был не под силу ни одному парфюмеру, потому что его способна создать лишь сама природа.