Муниципальный оперный театр Ниццы сиял огнями словно огромный океанский лайнер, причаливший к улице Сен-Франсуа-де-Поль. Это величественное строение в итальянском стиле, возведённое всего десять лет назад, поражало помпезностью и свежестью камня. Прежнее здание, стоявшее на этом месте, сгорело дотла в ужасном пожаре 1881 года, унеся жизни двухсот человек, и теперь новый храм искусства, построенный архитектором Франсуа Оном, казалось, старался своей роскошью загладить ту страшную память. Его главный фасад смотрел на город, а задняя часть, нависала над морем, так что в антрактах зрители могли слышать не только скрипки оркестра, но и шум прибоя.
Клим Ардашев, профессор Ленц и Вероника прибыли вовремя. У входа царило оживление: хлопали дверцы подъезжающих карет, слышался шуршащий звук дорогих тканей и сдержанный говор респектабельной публики.
У массивных дверей Клим предъявил три общих билета, дававших право лишь переступить порог здания, а уже внутри, миновав вестибюль, подошёл к капельдинеру у ложи бельэтажа и вручил ему ещё три — отдельных, номерных. Служитель в ливрее с поклоном распахнул перед ними дверь, обитую бархатом.
Внутри царила атмосфера праздника и строгих правил. Зал в форме подковы утопал в багрянце и золоте. Огромная хрустальная люстра заливала партер и четыре яруса лож ярким ровным электрическим сиянием — роскошным новшеством, призванным успокоить публику, всё ещё помнившую о газовой трагедии. Взгляд Ардашева скользнул выше, к сводам помещения. Там, над головами зрителей, парил расписной потолок работы Эммануэля Коста: в голубых небесах среди облаков и летящих фигур мчалась колесница Аполлона, окружённая аллегориями Искусств, символизируя торжество света и гармонии над мраком.
Публика в Ницце свято чтила этикет, привезённый сюда из Парижа и Петербурга. Дамы в ложах, как и в российской столице, являлись без шляпок, чтобы не заслонять обзор сидящим сзади. Некоторые из них, особенно в двух нижних, самых престижных ярусах, позволяли себе смелые наряды с глубокими вырезами, сверкая обнажёнными плечами и фамильными драгоценностями.
Мужчины же, напротив, были застёгнуты на все пуговицы. Чёрные сюртуки и белоснежные перчатки — костюм, принятый не только для лож, но и для партера, — являлись обязательным условием для тех, кому предстояло сделать несколько визитов вежливости к знакомым во время антракта. Внизу колыхалось море мужских голов. До поднятия занавеса и в перерывах эти господа, согласно театральной моде, оставались в шляпах — цилиндрах и котелках, снимая их лишь с первыми тактами увертюры. И только истинные пуристы выделялись в этой толпе, словно пингвины на льдине, щеголяя исключительно во фраках и безупречных белых галстуках.
Ложа, которую удалось достать пронырливому портье, оказалась весьма уютной. Она была рассчитана на пять человек, но Ардашев выкупил её целиком, чтобы никто не мешал. Стены были обтянуты тёмно-красным штофом, пол устилал мягкий ковёр, поглощающий звук шагов, а вход драпировали тяжёлые шёлковые пунцовые занавески. Гости расположились в глубоких креслах, обитых бархатом цвета бордо.
Ардашев выглядел так, как того требовали правила: строгий чёрный фрак, крахмальная сорочка и галстук-бабочка. Альберт Карлович, несмотря на курортную расслабленность, тоже облачился в парадный сюртук, но пенсне придавало ему вид скорее учёный, чем светский. Но всех затмевала Вероника. Платье изумрудного цвета придавало её облику особую, почти царственную величественность. Высокая причёска открывала изящную шею, украшенную лишь тонкой золотой цепочкой. Девушка с любопытством и лёгким волнением разглядывала публику, обмахиваясь веером.
— Поразительно, — прошептал профессор, запрокинув голову и любуясь творением Коста. — Кажется, здесь собралась вся Европа, чтобы прикоснуться к прекрасному.
Свет в зале погас. Гул голосов стих, сменившись шёпотом и покашливанием. Дирижёр взмахнул палочкой, и под сводами театра поплыли первые, мрачные звуки увертюры к «Фаусту» Шарля Гуно.
Разыгрывалась гранд-опера во всём её великолепии. Ницца не скупилась на постановки. Декорации менялись, поражая масштабом: кабинет старого доктора Фауста, городская площадь, сад Маргариты…
Клим слушал музыку, но его мысли, связанные с расследованием убийств, постепенно соединились с тем, что происходило на сцене. Сюжет оперы — вечная история о сделке с дьяволом, о молодости, купленной ценой души, — странным образом переплетался с тем, что творилось сейчас на солнечном средиземноморском курорте. Мефистофель в исполнении баса с раскатистым голосом, облачённый в алый плащ, расхаживал по подмосткам, играя людьми как марионетками. «Разве наш убийца не такой же искуситель? — думал Ардашев. — Он является к одиноким женщинам, обещает им вечную весну, любовь, избавление от тоски вдовства. Душегуб обольщает их, как Фауст с помощью дьявола соблазнил невинную Маргариту. Только вместо зелья он использует своё обаяние, а вместо шпаги — шёлковую удавку».
Начался третий акт. Сад. Маргарита, оказавшись одна, замечает оставленную Мефистофелем шкатулку. Она открывает её и замирает, ослеплённая блеском.
Зазвучала знаменитая «Ария с жемчугом».
— Ах, смешно, я как будто не я, а дочь короля… — выводило чистое сопрано певицы, которая с восторгом разглядывала собственное отражение, примеряя ожерелье перед зеркалом.
Ардашев наслаждался зрелищем, от начала до конца пронизанным зловещим символизмом. Жемчуг и бриллианты сверкали в свете рампы, гипнотизируя героиню. Она забыла обо всём: о скромности, о прялке, о молитвах. Блеск камней лишил её рассудка, сделал уязвимой.
«Вот оно! — озарило Клима. — Драгоценности. Это тот самый крючок, на который попались баронесса фон Штайнер и Аделин Морель. Если раньше убийца выбирал просто вдов и брюнеток, то теперь душит лигатурой тех, кто одержим желанием жить красиво, кто готов платить за иллюзию счастья. Все жертвы — в возрасте осени, когда женщина отчаянно хочет вернуть лето и влюбляется в молодого бонвивана. Он даёт им это лето, а потом забирает всё. Но почему мёртвая голова? Почему Acherontia atropos? В мифологии Атропа — мойра, перерезающая нить судьбы. Может, он считает себя орудием рока? Или это своеобразный посыл? Знак того, что красота недолговечна, как век бабочки? А может, он насмехается над полицией, оставляя свою визитную карточку, которую никто не может прочесть?»
Аудитория взорвалась аплодисментами. Маргарита сияла в украшениях.
Клим оторвал взгляд от представления и посмотрел на ложу бенуара, расположенную прямо напротив, через партер. Там, в полумраке, сидела знакомая пара: грузная дама с двойным подбородком разглядывала сцену в бинокль, а рядом с ней скучал молодой человек с тонкими закрученными кверху усиками — тот самый Жан, из-за которого возник скандал на журфиксе у княгини Юрьевской. Именно у него был мотив расправиться с Аделин Морель.
Почувствовав на себе тяжесть чужого внимания, альфонс медленно повернул голову, и тут их глаза встретились.
Несколько секунд они смотрели друг на друга через всё огромное гудящее пространство. Жан вдруг выпрямился и заёрзал в кресле, вцепившись в подлокотники. Вероятно, он вспомнил Ардашева, сопровождавшего теперь уже покойную мадам Морель.
«Что же ты так испугался? — усмехнулся Клим. — Понял, что и на твоей шее скоро затянется петля?»
Неожиданно жиголо шепнул что-то на ухо спутнице и, оставив её в недоумении, поспешно покинул ложу.
Теперь сомнений у дипломата не оставалось.
— Простите, — выговорил он, обращаясь к Ленцам. — Я должен срочно вас оставить.
— Что случилось, Клим Пантелеевич? — с удивлением осведомился профессор.
— Вероятно, мы встретимся уже в отеле. Прошу прощения! — бросил он и выскользнул за дверь.
Ардашев бежал по ковровым дорожкам коридора мимо удивлённых капельдинеров, а потом устремился вниз по мраморной лестнице, сжимая в руке трость и перепрыгивая через ступени.
Выскочив на улицу, дипломат успел заметить, как Жан запрыгнул на подножку свободного фиакра.
— Пошёл! Быстрее! — крикнул жиголо кучеру, хлопнув дверцей.
Клим огляделся. По счастью, рядом стоял ещё один точно такой же экипаж.
— За той каретой! Гони! — рявкнул он вознице, вскакивая внутрь. — Не обижу!
— Будет сделано, месье! — отозвался автомедон и со свистом стеганул лошадь.
Погоня началась. Фиакры сорвались с места, грохоча окованными железом колёсами по брусчатке. Мелькали газовые фонари, сливаясь в одну огненную ленту, проносились тёмные витрины закрытых магазинов.
Первый экипаж, не сбавляя хода, пролетел мимо здания префектуры и резко свернул на Кур Салея. Здесь, на знаменитом цветочном рынке, ночью было пусто. Лошади скользили по влажным от вечерней уборки камням. Фиакр Жана петлял между оставленными прилавками, сбивая пустые ящики, которые с треском разлетались в щепки под копытами преследователей.
— Не отставай! — кричал Ардашев, держась за кожаную петлю, чтобы не разбить голову о потолок кабины.
Они пронеслись сквозь мрачные арки улицы Поншетт, где эхо многократно усилило цокот копыт, превратив его в беглую ружейную трескотню, и вырвались на набережную, к подножию Замкового холма. Первая карета заложила крутой вираж, едва не перевернувшись, и устремилась вглубь города, к площади Гарибальди.
Расстояние сокращалось. Ардашев уже видел испуганное, мертвенно-бледное лицо альфонса, прижатое к стеклу в заднем окне преследуемого фиакра. Жан то и дело оглядывался, что-то крича вознице и размахивая руками.
На огромной залитой лунным светом площади экипаж беглеца срезал угол, промчавшись мимо памятника герою двух миров, и нырнул в узкое горлышко улицы Сегюран, ведущей к порту.
— Достанем его на повороте! — азартно прохрипел кучер Клима, натягивая вожжи. — Держитесь, месье!
Ещё немного, ещё один рывок. Лошадь, вся в мыле, храпела, но шла на сближение. Казалось, стоит протянуть руку — и будет можно схватить заднюю рессору кареты жиголо.
Внезапно послышался громкий, сухой треск, похожий на пистолетный выстрел. Экипаж Клима на полном ходу резко накренился набок, его закрутило, и Ардашева с силой швырнуло на стенку кабины. Раздался противный скрежет металла о камень, испуганное ржание лошади и отборная ругань возницы.
Фиакр прошёл юзом по камням мостовой ещё несколько метров и замер, глубоко зарывшись изувеченным боком в мостовую.
— Чёрт побери! — выругался Ардашев, выбираясь наружу и потирая ушибленное плечо.
Заднее колесо экипажа валялось поодаль, оторванное от безнадёжно искорёженной оси. Где-то вдали, за поворотом тёмной улицы, уже затихал стук копыт кареты Жана.
— Проклятье! — кучер в отчаянии пнул отлетевший обод. — Ось лопнула, месье! Дальше мы не поедем.
Клим с досадой ударил тростью по брусчатке. Фиаско. Полное фиаско. Злодей скрылся. Он достал из внутреннего кармана портмоне и, отсчитав несколько крупных купюр, протянул их расстроенному вознице.
— Держите, любезный. Здесь хватит на ремонт и за ваши старания. Я слово держу.
Бедолага, не ожидавший такой щедрости после аварии, стянул шляпу, поблагодарил:
— Премного благодарен, месье! Вы настоящий человек чести! Только как же вы теперь? Вам далеко добираться?
— В отель «Сюисс», — коротко бросил Ардашев, поправляя сбившийся цилиндр. — Не беспокойтесь.
Дипломат развернулся и, выбрасывая вперёд трость, зашагал прочь по тёмным аллеям на спасительный жёлтый свет ближайшего газового фонаря.
Когда Ардашев вернулся в гостиницу, опера уже закончилась. Ночная Ницца дышала тишиной и спокойствием, словно за последние дни не было никаких убийств.
Он нашёл Ленцев на террасе. Они сидели за любимым столиком, но вид у обоих был потерянный и немного грустный. Перед профессором стояла коньячная рюмка, а Вероника задумчиво вертела в руках пустой бокал.
Заметив Клима, они оживились.
— Клим Пантелеевич! — воскликнул Альберт Карлович, приподнимаясь. — Куда же вы пропали? Мы так волновались! Мы вернулись, а вас всё нет.
— Прошу прощения, — устало произнёс Ардашев, опускаясь на стул. — Мне пришлось оставить вас столь внезапно, потому что в ложе напротив я увидел того самого Жана. Возможно, убийцу Аделин Морель. Я пытался его задержать.
— Боже мой! — ахнула Вероника, прижав руку к груди. — Вы гнались за преступником?
— Пытался, — горько усмехнулся Клим. — Но сегодня фортуна ко мне неблагосклонна. У фиакра на полном ходу сломалась ось. Экипаж развалился, и Жан скрылся. Мне не повезло. Виноват.
Ленцы переглянулись, и их лица посветлели. Тревога сменилась восхищением.
— Помилуйте, голубчик! — воскликнул профессор. — О какой вине может идти речь? Вы вели себя как настоящий герой! Рисковали жизнью! А то, что колесо сломалось, — так это злой рок, vis major[24], как говорят юристы. Главное, что вы целы и невредимы!
— Да, Клим Пантелеевич, — тихо добавила Вероника, и её глаза засияли в свете газового фонаря. — Мы так рады, что вы вернулись.
Настроение у всех значительно улучшилось.
— Милейший! — повеселевшим голосом позвал официанта Альберт Карлович. — Ещё два коньяка и бокал вина!
Когда напитки принесли, Ардашев сделал глоток, чувствуя, как благодатное тепло разливается по телу, прогоняя горечь неудачи и тупую боль в ушибленном плече.
— И всё же музыка Гуно божественна, — нарушил молчание профессор, любуясь игрой света в золотистой влаге. — Особенно финал. Этот хор ангелов. Катарсис! Великое очищение через страдание. — Он задумчиво покачал головой, подбирая слова: — Вы только вдумайтесь, друзья мои: мы видим мрачную темницу, безумие несчастной грешницы, ждущей казни. Кажется, тьма сгустилась до предела, сердце зрителя сжимается от боли и страха за её судьбу. Но в последнюю секунду её душу спасают ангелы, звучит торжественный хор «Спасена!» — это мощный аккорд, глас с небес. Трагедия разрешается торжеством духа. Мы плачем, но это слёзы облегчения. Мы выходим из зала не раздавленными горем, а просветлёнными, словно сами, пережив этот ужас, прикоснулись к вечности. В этом и есть сила искусства — провести нас через ад, чтобы показать свет.
— А мне жаль Маргариту, — тихо отозвалась Вероника. — Она ведь просто хотела любви. И немного блеска. А заплатила за это душой и жизнью. Разве это справедливо?
— В операх, как и в жизни, справедливость — гостья редкая, — заметил Клим, ставя пузатый бокал на стол. — Но искусство делает трагедию возвышенной. В реальности же злодейство выглядит куда прозаичнее и грубее. Без алых плащей и эффектных арий.
Ленц вздохнул, соглашаясь, и достал карманные часы.
— Ох, уже почти полночь! Завтра нам рано вставать, если мы хотим попасть на открытие выставки. Пойдёмте, моя дорогая. Клим Пантелеевич, вам нужен отдых после ваших треволнений. Такая встряска — поломка экипажа, погоня… Вам надобно выспаться.
— Спасибо, Альберт Карлович. Сон — лучшее лекарство, — кивнул Ардашев.
Они поднялись. Вероника посмотрела на Клима и проронила:
— Берегите себя, прошу вас. Не рискуйте так больше.
— Благодарю вас. Доброй ночи!
Проводив их взглядом до стеклянных дверей отеля, Ардашев снова повернулся к морю. Он знал, что за его спиной, в лабиринтах тёмных переулков Старого города, затаился испуганный монстр, готовый нанести новый удар. Но здесь, на террасе, пахло цветами и дорогим табаком, звенел хрусталь, а из открытых окон доносились звуки рояля — кто-то наигрывал легкомысленный вальс. Жизнь продолжалась, несмотря на смерть, бродящую где-то в ночи.