После завтрака Клим подошёл к конторке портье. Разговор занял не более минуты. Ушлый служитель быстро понял, какая безрадостная перспектива ему грозит, если не удастся отыскать свободную ложу в оперном театре для этого молодого наглеца. Успокаивала лишь сумма: заветные билеты постоялец согласился щедро оплатить, небрежно бросив на полированное дерево три золотых наполеондора. Плата вдвое превосходила реальную стоимость, но дипломат не придал этому значения.
Ардашев нанял первую попавшуюся коляску и всего через четверть часа уже представлялся дежурному ажану в Центральном комиссариате. Бертран появился быстро, однако инспектор выглядел мрачнее грозовой тучи.
— Дурные новости? — сразу спросил Клим, едва они отошли в сторону.
— Хуже некуда, — буркнул полицейский, разводя руками. — Княгиня Юрьевская уехала в Канны ещё на рассвете.
— А список гостей?
— Управляющий заявил: перечень приглашённых остался в её личном бюваре, а рыться в письменном столе светлейшей он не посмеет даже под страхом гильотины.
— Как насчёт того Жана, сопровождавшего баронессу?
— И тут тупик. Княгиня — единственная, кто мог назвать фамилию его спутницы, а самого дамского угодника она наверняка не знает. Мы пытались навести справки, но телефонировать во все отели, меблированные комнаты и виллы, далеко не везде оснащённые аппаратами, — всё равно что ловить ветер на Английской набережной.
— А деньги погибшей?
— Наличные хранились в сейфе гостиницы, поэтому добраться до них убийца не смог.
Внезапно лицо инспектора посветлело, он разгладил усы и сказал:
— Зато мы нашли субъекта, приславшего баронессе отравленные конфеты!
— Неужели? — напрягся Ардашев.
— А вот представьте себе! Сюрте тоже кое-чего стоит.
— И кто же он?
— Австро-венгерский подданный. Мой агент допросил портье в «Сюисс», и тот вспомнил мальчишку из посыльной конторы, доставившего бонбоньерку. Мы отыскали сорванца. Пострел оказался смышлёным и подробно описал заказчика: важный господин лет сорока, с густыми бакенбардами и усами и гладко выбритым подбородком. Мальчишка приметил, что незнакомец сел в фиакр под номером сто двадцать три. Кучер — наш осведомитель. Он подтвердил: забирал похожего седока от входа в отель «Англетер». Мы немедленно отправились туда. Коридорный по описанию узнал постояльца. Им оказался некий барон Густав фон Герберштейн.
— Вы арестовали его? — не удержался Ардашев.
— В том-то и беда, что нет, — тяжело вздохнул полицейский. — Вчера ранним утром этот австрияк выехал из номера. Наверняка уже границу пересёк. Сейчас прокурор решает: стоит ли слать официальный запрос в Вену или просто тихо закрыть эту часть расследования. Ведь, строго говоря, никто не пострадал от чёртова шоколада. Правосудие свершится над тем, кто затянул петлю на шее баронессы. Возможно, это тоже его рук дело, но доказательств на этот счёт у меня пока нет.
Ардашев задумчиво кивнул. Выходит, он не ошибся с Эвиденцбюро. Но от этого легче не стало. Он поднял взгляд на полицейского и проговорил:
— Что ж, инспектор, тогда будем искать эти самые доказательства. И в связи с этим у меня имеется к вам просьба: мне нужны материалы — протоколы осмотра мест происшествий и фотографии — по четырём погибшим женщинам: Монике Коста, Ассанте Моретти, Виттории Карбоне и Клэр Валуа.
Бертран удивлённо вскинул брови:
— Кто это? И откуда у вас эти фамилии?
— Я не терял времени даром, — пояснил Клим. — Просматривал подшивки местных газет за прошлый и нынешний год. Хотел выяснить, не было ли в Ницце странных смертей женщин. И обнаружил любопытную статистику: дам погибло при загадочных обстоятельствах куда больше, чем кавалеров. Вернее, из мужчин сгинул всего один ниссар — рыбак, который спьяну утонул в море во время шторма.
— И что с того? — насторожился Бертран. — Несчастные случаи, самоубийства…
— Я не поленился посетить места гибели этих четырёх несчастных и даже поговорил кое с кем из свидетелей, — перебил его Ардашев. — У меня сложилось стойкое впечатление, что полиция поторопилась с рапортами об отсутствии оснований к возбуждению уголовных дел. Слишком уж всё гладко. Но подтвердить либо опровергнуть мою гипотезу могут только материалы проверок.
Инспектор пожевал губами, раздумывая. Ардашев был настойчив, и у него не раз была возможность убедиться, что чутьё этого русского журналиста не подводило.
— Хорошо, — наконец согласился Бертран. — Но поиск этих папок в архиве может занять время. Час-два, не меньше. Давайте мне эти фамилии.
Клим достал блокнот, чиркнул выдвижным серебряным карандашом имена на листке, вырвал его и передал полицейскому.
— Возвращайтесь через пару часов, — сказал тот, пряча бумагу в карман. — Я разрешу вам ознакомиться с материалами прямо в моём кабинете. Выносить их нельзя.
— Договорились. А пока вы будете искать, я прошу вашего разрешения посетить морг муниципальной больницы.
— Зачем это вам? — опешил инспектор.
— Я хотел бы ещё раз осмотреть тело Аделин Морель.
Бертран подозрительно прищурился:
— С какой целью? Экспертиза проведена, дело ясное.
— Не знаю, — пожал плечами Ардашев, стараясь говорить безразлично. — Возможно, я хочу с ней ещё раз попрощаться.
— У вас был роман?
— Нет. Но она явно к этому стремилась, — уклончиво ответил Клим.
Инспектор хмыкнул, но возражать не стал. Француз всегда поймёт сердечные дела, даже если они касаются покойников.
— Хорошо. Давайте сюда ваш блокнот и карандаш.
Он быстро набросал несколько строк, размашисто расписался и вернул записную книжку владельцу.
— Покажете это прозектору или санитару морга.
— Благодарю вас.
— Вам известно, как туда добраться? — спросил сыщик.
— Нет, — честно признался Клим.
— Надеюсь, ваш кучер знает, — проворчал Бертран. — Это муниципальная больница Сен-Рош на площади Дефли. Главные ворота вам не нужны, объезжайте здание справа. Там увидите будку привратника. Ему тоже надо показать записку, чтобы пропустил экипаж, но в руки не отдавайте — она пригодится вам внутри. Сейчас там должен быть дежурный служитель или сам доктор.
— Благодарю, инспектор!
— Не стоит! — махнул тот рукой и удалился.
Коляска попалась сразу при выходе из комиссариата. Возница с полуслова понял, куда везти седока. Поездка заняла немного времени, но настроение Клима по мере приближения к больнице начало стремительно портиться, несмотря на то что весна в Ницце была в самом разгаре. Вокруг всё цвело, солнце щедро заливало улицы золотом, но любой нормальный человек не испытает радости по дороге в такое место. Невольно закрадывается мысль, что рано или поздно придёт время и тебя тоже доставят в подобное заведение и это вечное светило будет так же равнодушно сиять над твоим холодным телом.
Экипаж, следуя совету Бертрана, обогнул главный корпус и затормозил возле деревянной будки. Ардашев велел кучеру ждать, а сам протянул в окошко записку Бертрана.
Угрюмый старик в помятой фуражке долго изучал каракули сыщика, потом вернул листок и молча ткнул узловатым пальцем в сторону неприметного здания в глубине двора. Клим туда и зашагал.
К моргу вела узкая каменная дорожка, уходящая вниз. Дипломат спустился по истёртым ступеням и потянул на себя тяжёлую дверь. Петли отозвались противным тоскливым скрипом.
Навстречу посетителю из полумрака коридора вышел человек — мужчина неопределённого возраста, одетый в серый халат. На его добром и открытом лице неуклюже сидели очки в стальной оправе.
— Месье? — вежливо осведомился он.
Ардашев молча показал ему листок с разрешением инспектора. Санитар поднёс бумагу к самому носу, затем кивнул и сказал:
— Пойдёмте, месье, я вас провожу.
Им пришлось пройти через прохладный зал. На сланцевых постаментах лежали тела, накрытые серыми простынями; из-под ткани виднелись только посиневшие ступни с картонными бирками, привязанными к большим пальцам левых ног.
Служитель подвёл гостя к одному из столов в углу и привычным движением откинул простыню. Аделин Морель лежала перед ними, пугающе неподвижная. Смерть заострила её черты, но даже сейчас она была удивительно красива. Всё то же платье из тёмно-вишнёвого бархата казалось здесь, среди мертвецов, неуместно роскошным. Подол слегка задрался, обнажив часть стройной ножки в чёрном чулке. Санитар молча поправил ткань и отошёл. Сложив руки на груди, он тяжело, с надрывом вздохнул.
— Бедная женщина, — с жалостью проговорил он, глядя на покойную. — Такая молодая, такая красивая. Жаль мужа, деток, поди, сиротами оставила. Ей бы жить да жить.
— Она была вдовой, — тихо поправил Клим, склонившись над трупом и рассматривая след лигатуры на её шее.
— Всё одно жалко, — не смутился работник морга, пожав покатыми плечами. — Насмотрелся я тут всякого, месье. Но когда привозят таких красивых… — Он замолчал и отвернулся.
Ардашев вгляделся в лицо покойной, а затем спросил:
— А вы помните ту австрийскую баронессу? Её убили 13 марта.
— Помню, как не помнить, — охотно отозвался тот, протирая очки краем халата. — Я как раз в ту ночь дежурил. Наш доктор говорил, её чулком задушили. В полиции так сказали.
— А кто ещё был в морге при осмотре?
— Врач, судебный следователь с полицейскими и я. Тоже смотрел на неё тогда и думал: смерть забирает красавиц, не разбирая титулов.
— Больше никто не приходил?
— Ещё двое наведывались. Сказали, что из австрийского консульства. Но я документы у них не проверял.
— А не было среди них господина лет сорока с густыми бакенбардами, усами и выбритым подбородком?
— О! Один так и выглядел! Они всё время о чём-то шептались, глядя на покойницу. Глупо это выглядело, — усмехнулся он.
— Почему?
— Так я ведь немецкого всё равно не знаю, а усопшим — без разницы.
— Благодарю вас за помощь, — кивнул дипломат. — Мне пора.
Он быстрым шагом покинул помещение под мрачными сводами. Позади него раздавались шаги служителя.
Выйдя из чрева скорби на свежий воздух, Ардашев щёлкнул крышкой портсигара и, достав папиросу, закурил. Рядом возник его провожатый.
— Простите, месье, — прищурившись, спросил он, — а вы из какой провинции Франции будете? Просто говор у вас нездешний. Местные так не говорят.
— Я русский, — улыбнулся Клим.
Лицо мужчины оживилось, на нём проступило подобие вежливой улыбки.
— Русский! Надо же! Слыхал я, что русских в Ницце много, но мне как-то не приходилось с ними знакомиться лично.
— Меня зовут Клим Ардашев.
— А я Поль Монти, — представился работник морга, вытирая руки о полу халата.
Ардашев вновь достал серебряный портсигар, щёлкнул крышкой и протянул новому знакомому:
— Угощайтесь, Поль. Это русские.
Санитар осторожно, словно великую драгоценность, вытянул папиросу, с любопытством покрутил её перед глазами и с видимым удовольствием прикурил от поднесённой Климом спички. Он глубоко затянулся, выпустил струю дыма и хмыкнул:
— Хороший табак, крепкий! Но странные они, эти ваши… сигареты. Зачем тут эта картонная трубочка? Бумажный мундштук?
Клим рассмеялся:
— В России мы называем их папиросами. Эта бумажная трубка — гильза — позволяет курить, не касаясь табака губами, и охлаждает дым. К тому же её можно прикусывать зубами, если руки заняты работой. А фабрика «Лаферм» в Петербурге даже выпускает готовые ватные вкладыши, которые вставляют внутрь гильзы, чтобы очищать дым от вредных примесей. Они продаются в коробочках.
Санитар с уважением посмотрел на диковинку сквозь толстые линзы очков:
— Умно придумано, ничего не скажешь. Никотин вредит сердцу, это верно.
Ардашев протянул открытый портсигар собеседнику:
— Берите ещё, Поль. Угощайтесь на здоровье, возьмите про запас.
— Премного благодарен, месье! — расплылся в улыбке санитар и тонкими, цепкими пальцами ловко выудил из серебряной коробочки сразу несколько штук, бережно пряча их в карман халата.
Наспех распрощавшись со словоохотливым служителем, Клим поспешил к выходу во двор. Ему хотелось как можно скорее оставить за спиной и мрачные своды больницы, и несчастную, застывшую красоту Аделин, и санитара Поля с его жалостью к покойникам и полными карманами дармовых папирос. Вскочив в коляску, дипломат велел кучеру трогать.
Бертран провёл Ардашева в свой временный кабинет и положил перед ним четыре тонкие папки.
— Я вас закрою от любопытных глаз. Если узнают, что я запустил в святая святых Сюрте русского журналиста — меня завтра же погонят со службы. Поэтому курить нельзя. Просто сидите и читайте. Я скоро вернусь, — сказал он и вышел в коридор.
Дважды щёлкнул дверной замок.
В материалах следствия описывались все четыре трагедии. Дело Моники Коста от 8 апреля прошлого года и её посмертная фотография подтверждали, что она получила тяжёлую травму груди. Каких-либо ушибов головы, которые могли стать фатальными, в протоколе осмотра трупа не значилось. А вот повреждения внутренних органов от удара оглоблей и колёсами кареты были столь многочисленны, что и повлекли за собой летальный исход. Это подтверждало и вскрытие. «Следовательно, моё предположение о том, что путник, повстречавшийся на дороге кучеру, мог быть причастен к её гибели, — ошибка», — мысленно заключил Клим.
Но два снимка с места происшествия 11 февраля этого года ясно указывали на то, что Ассанта Моретти была убита.
После изучения материалов по делу Виттории Карбоне Клим пришёл к выводу, что 14 февраля сего года она тоже пала жертвой душегуба, хотя всё было обставлено как суицид.
Не ошибся Ардашев и с Клэр Валуа, найденной мёртвой у лестницы через неделю, 21 февраля, — несчастную столкнули.
Скрежет ключа в замке возвестил о появлении Анри Бертрана.
— Ну что, господин русский Лекок, — улыбнулся сыщик, — разобрались?
— Да.
— И что скажете?
— Моника Коста погибла в прошлом году в результате несчастного случая. А вот остальные три смерти февраля текущего года — рукотворные.
— Неужели? — усмехнулся полицейский и плюхнулся на стул. — Предъявите, как говорится, ваши карты!
— Извольте, — пожал плечами Ардашев и поочерёдно выложил перед собеседником, как кладут козыри, три фотографии из дела Ассанты Моретти. — На первой запечатлён каменный мост Маньян, откуда, как предполагало дознание, она и спрыгнула. На второй — русло одноимённой мелкой реки и тело несчастной, лежащей с подвёрнутой ногой, вокруг валяются разлетевшиеся апельсины, неподалёку — корзина, прибитая течением к огромному валуну. А на третьей — сам мост и его опоры, снятые от места нахождения трупа.
Бертран задумался, потом чиркнул спичкой и, нарушая собственный запрет, закурил «Капораль». Наконец он покачал головой и спросил:
— Вероятно, вы обратили внимание на следы у берега реки и отсюда пришли к выводу об убийстве?
— Нет. Они не имеют отношения к моему умозаключению.
— Тогда что же?
— Три факта доказывают, что крестьянку сначала окликнули на мосту и она остановилась. Убийца подошёл к ней вплотную, указал на реку, а когда женщина повернулась к нему спиной, пытаясь что-то рассмотреть, он толкнул её вниз. Взгляните: первая деталь — плетёная корзина, вторая — рассыпавшиеся апельсины, а третья — нахождение тела приблизительно в пяти метрах от каменных блоков моста.
Клим постучал карандашом по снимку:
— То, что ноша оказалась внизу, в воде и на гальке, свидетельствует: несчастная держала её в руках в момент падения. Решись она на самоубийство, то наверняка поставила бы груз на парапет или на землю перед тем, как прыгнуть вниз.
— Логично, — буркнул Бертран.
— И посмотрите на третью фотографию: как далеко труп лежит от опор. Чтобы оказаться там, нужно было либо сильно разбежаться перед прыжком, либо получить мощный толчок в спину. Умерла она сразу или нет — нам неведомо, потому что тело обнаружили только к вечеру. — Ардашев поднял глаза: — Вы согласны со мной?
Инспектор нехотя кивнул.
— А что со второй? С той, что повесилась 14 февраля в квартире на улице Сен-Франсуа-де-Поль?
— Виттория Карбоне, — уточнил, сверившись с папкой, Клим.
— Там тоже на шее двойной след от петли?
— В протоколе этого нет. Врач, очевидно, плохо осмотрел труп, решив, что это банальный суицид.
— С чего вы тогда взяли, что это убийство?
— Снимок красноречивее слов, — он протянул фотокарточку полицейскому. — Видите?
— Да! — воскликнул тот. — На люстре — бабочка! Та самая — мёртвая голова!
— Совершенно верно. А дата смерти — 14 февраля. В это время бражник ещё спит в куколке. Должно пройти три месяца, прежде чем насекомое расправит крылья, и только тогда оно отправится в далёкий путь из Африки в Европу. Живая бабочка в закрытой комнате зимой — это метка. Её принесли с собой намеренно. К тому же самоубийцы редко сводят счёты с жизнью в разгар карнавала, когда прямо под окнами грохочет Битва цветов.
— А третья жертва? Клэр Валуа, 21 февраля? Где протокол осмотра?..
— Вот, пожалуйста.
— Ага. А фото?
— Прошу, — Клим протянул снимок лестницы.
— Да!.. Тут всё ясно! — воскликнул инспектор, ударив ладонью по столу. — Преступник поступил с жертвой с точностью до наоборот в сравнении с мостом. Там он толкал в спину, а здесь — в грудь! Сначала окликнул женщину, а когда она повернулась к нему лицом, с силой пихнул с крутой лестницы, ведущей к набережной. Отсюда и такие травмы: разбит затылок и сломан позвоночник.
— Вы не ошиблись. Выходит, на счету злодея уже пять жертв: 11, 14 и 21 февраля, а затем 13 и 23 марта, — подытожил дипломат.
Полицейский вскочил и принялся нервно мерить шагами кабинет. Потом повернулся к окну, завёл руки назад и проговорил:
— Супостат губит дамочек как волк режет беззащитных овечек в хлеву, а мы всё топчемся на месте! — Он резко повернулся к Ардашеву: — Выходит, этот ловелас, охотящийся за богатыми тётушками, разводит бабочек?
— Необязательно. Он может просто покупать их у ловцов или у тех, кто поставляет живых бабочек для торжеств.
— Не исключено, — буркнул Бертран. — Ну а в морге труп осмотрели?
— Да. И знаете, что я узнал? Тот самый австриец, который прислал баронессе отравленные конфеты, навещал покойную соотечественницу. С ним был ещё какой-то дипломат. Они пошушукались, осматривая труп, и ушли.
— Откуда вам это известно?
— Санитар поведал.
— Видно, тут замешаны дела совсем иного рода, — покачал головой полицейский. — У вас, случаем, нет никаких догадок на этот счёт?
— Ни малейших, — слукавил Ардашев.
— Но ведь он не мог убить Аделин Морель и всех остальных? Зачем они австрийцу?
— Допускаю, что здесь постарался кто-то другой. Но след на шее у француженки идентичен тому, что был у баронессы.
— Значит, один и тот же почерк?
— Сомнений нет.
— И вы опять оказались правы, — с досадой проговорил сыщик.
— Мы оба правы, — сгладил фразу Клим и, щёлкнув крышкой карманных часов, сказал: — Мне пора в отель. Надо собраться, вечером иду в оперу.
— Спасибо вам, месье Ардашев. Сейчас я напишу рапорт и подам его прокурору. Пусть эти провинциалы увидят, как работает столичное Сюрте! А то успокоились, понимаешь! У них три убийства в феврале, а они и в ус не дуют! Потребую срочно собрать совещание! Я отыщу этого любителя женских смертей!
— Честь имею, месье Бертран, — учтиво поклонился Ардашев, направляясь к выходу.
— Я тут каждый день чуть ли не до полуночи торчу! Заходите, если что!
— Непременно! — донеслось уже из коридора.
Инспектор сел за стол, придвинул к себе чистый лист бумаги и, макнув перо в чернильницу, размашисто вывел: «Рапорт».