Известие о гибели ещё одной гостьи «Сюисс» всколыхнуло постояльцев. Некоторые выехали в тот же вечер, другие собрались освободить номера на следующий день, а третьи решили находиться в отеле лишь до тех пор, пока не найдут место в другой гостинице. Управляющий срочно снизил стоимость проживания для вселяющихся, но и это не помогло. Не спасало и сообщение о бесплатном угощении лучшими французскими винами на завтраках и ужинах. Комнаты пустели, персонал ходил с унылыми лицами, а самые смелые из тех, кто не покинул свои апартаменты, собирались кучками в вестибюле и на террасе и говорили вполголоса, словно боясь, что злодей, убивающий женщин, их услышит.

Смерть Аделин Морель настолько расстроила петербургских гостей, что Альберт Карлович, до того не куривший и почти не употреблявший крепкий алкоголь, велел официанту принести на террасу «Старый Бордо» и «Хиганте» — самую дорогую кубинскую сигару. Вероника с ужасом смотрела на отца и, опасаясь за его сердце, умоляла перестать курить и перейти в крайнем случае на вино, но родитель не внимал её просьбам.

Появление Ардашева обрадовало их больше, чем стоявшая перед ними волшебная картина вечернего морского заката.

— Дорогой мой! — поднявшись, воскликнул профессор и шагнул навстречу Климу. — Как я рад вас видеть! Поведайте нам наконец правду: что же тут случилось, пока нас не было? Мы с доченькой никак не можем поверить, что Аделин мертва. В гостинице царят паника и уныние. Неужто и нам стоит покинуть отель?

— Да, папенька даже отказался от ужина, — грустно вымолвила Вероника. — Вместо этого он убивает себя табаком и коньяком. А у него слабое сердце. Может быть, вы, Клим Пантелеевич, уговорите его поберечь своё здоровье?

— Не волнуйся, дочь, — печально улыбнулся Ленц. — Господин Ардашев, надеюсь, поможет мне расправиться с этой бутылкой. — Он глянул на Клима и добавил: — Не откажите в любезности, составьте мне компанию. Прошу вас!

— С большим удовольствием, — согласился Клим, усаживаясь за стол.

Он тотчас дал знак официанту, и тот вскоре принёс не только пузатую рюмку, но и фрукты, плитку швейцарского шоколада и фужер дорогого монраше для Вероники. Разлив коньяк, лакей удалился.

— Помянем рабу Божью Аделин, — печально вымолвил Альберт Карлович и опрокинул в себя благородный напиток как водку.

Вероника кивнула и, сделав глоток, поставила бокал на стол.

— Царствие Небесное! — проговорил Клим.

Сделав глоток коньяка, он отломил кусочек тёмного шоколада «Линдт». Сочетание маслянистого какао и крепкой пьянящей влаги было лучшим средством, чтобы успокоить нервы в этот тревожный вечер.

— Только не молчите, Клим Пантелеевич, прошу вас, — взяв тлеющую в пепельнице сигару, проговорил Ленц.

— Гибель мадам Морель ничем не отличается от убийства баронессы фон Штайнер. Разница только в месте совершения злодеяния. Несомненно, преступник выслеживал обе жертвы. Общим является также и то, что они почти ровесницы, брюнетки, пользовались вниманием одного и того же мужчины — Жана, которого мы с вами видели на журфиксе у княгини Юрьевской.

— Надеюсь, полиция уже ищет этого негодяя? — выпустив струйку дыма так, как это делает настоящий любитель сигар, спросил профессор, по всему было видно, что он умеет наслаждаться хорошим табаком.

— Да, я рассказал инспектору Бертрану о скандале на приёме.

— А драгоценности? Аделин тоже ограбили?

— Я отыскал на траве под окном её серьги и подвеску.

— Что же, получается, он выронил их?

— Вероятно.

— А деньги пропали?

— Не знаю. Полиция должна была осмотреть комнату и справиться у портье, не хранила ли госпожа Морель наличные в сейфе отеля. Если там их нет и средств не обнаружится в комнате, следовательно, убийца их похитил.

— Но ведь мотивом могла быть и месть?

— Да, мне кажется, что эта гипотеза более правдоподобная. Этот Жан прихватил сначала драгоценности вдовы, но потом, после совершения преступления, оказавшись уже на улице, швырнул эти украшения в траву, боясь, что если их обнаружат у него, то они станут уликой. Другого объяснения у меня нет.

— Если с Аделин всё более или менее ясно, то зачем он убил баронессу? — негромко выговорила Вероника, и оба мужчины уставились на неё, словно вспомнив о её присутствии.

— У меня пока нет ответа на этот вопрос, — признался Клим. — Но обе задушены, скорее всего, хирургической лигатурой, а чулок вокруг шеи жертв — это лишь попытка скрыть настоящее орудие убийства, которое злодей носит с собой.

— Что ж, выходит, этот человек заранее готовился к преступлениям? — задался вопросом Альберт Карлович. — Он знакомился с состоятельными дамами, они тратили на него свои кровные, а потом, когда понимал, что больше ничего не получит, он убивал их и грабил, снимая с рук, ушей и груди драгоценности?

— Да, пока именно такая картина и рисуется. Хотя есть и ещё одна деталь: разыскиваемый нами субъект — лепидоптерист — специалист по изучению и разведению бабочек.

— А при чём тут бабочки?

Ардашев закурил папиросу и рассказал об обнаруженном бражнике на скамье задушенной баронессы и той особи, которая сегодня спела свою последнюю песню в коридоре отеля перед тем, как была раздавлена подошвой лакея.

— Какой ужас! — взявшись ладонями за обе щеки, пролепетала Вероника. — Мёртвая голова.

— Да, — выпуская дым, произнёс профессор. — Неплохая находка для вашего романа.

— Теперь я хочу отыскать злодея больше, чем написать книгу, — проговорил Клим, вспоминая наставления куратора на курсах Осведомительного отдела, убеждавшего слушателей, что окружающие лишь тогда поверят в легенду разведчика, когда не только его слова, но и действия будут полностью ей соответствовать.

— Это похвально, — качнул головой Альберт Карлович. — В этом деле и я могу вам быть полезен. Ведь, чего греха таить, ко мне не единожды обращались чины сыскной полиции Петербурга за консультациями по поимке душегубов.

— Прекрасно! — обрадовался Ардашев.

— Мне кажется, из вас получился бы неплохой тандем расследователей, — улыбнувшись наконец впервые за вечер, сказала Вероника.

— Что ж, предлагаю за это и выпить! Я уверен — негодяй будет пойман! — поднимая бокал, провозгласил Ленц.

— Вне всякого сомнения! — кивнул дипломат и сделал глоток коньяка.

С моря потянул лёгкий бриз. За столом возникло молчание.

— У меня родилась идея, как развеять нашу хандру, — начал Ардашев, отставляя бокал. — Сегодня утром, проходя мимо Оперного театра, я обратил внимание на свежую афишу: завтра дают «Фауста» Шарля Гуно. Признаться, я уже слушал эту оперу два года назад в Венском придворном театре, но то было совершенно иное зрелище.

— Иное? — переспросил профессор, заинтересовавшись. — Но ведь ноты те же?

— Ноты — да, но дух — нет, — улыбнулся Клим. — В Вене, да и в соседней Германии это произведение из пиетета к великому Гёте ставят под названием «Маргарита» и поют исключительно на немецком языке. Да, это звучало монументально, торжественно, но, признаться, несколько тяжеловесно. Суровый тевтонский гений превратил лёгкую музыку Гуно в философский трактат. Мне же любопытно сравнить ту австрийскую основательность с подлинным французским шармом, услышать арию с жемчугом в оригинале, с той искристостью, которую закладывал в музыку сам автор. Позвольте пригласить вас на завтрашнее представление. Я распоряжусь, чтобы портье заказал нам ложу. Занавес поднимают в восемь пополудни.

— А вдруг уже не осталось билетов? — обеспокоилась Вероника.

— Будут обязательно.

— Вы волшебник? — улыбнувшись спросила она.

— Нет. Просто портье связан с перекупщиками.

— Но откуда вам это известно?

— Я слышал, как он разговаривал с ними по телефону.

— А если ложи будут заняты?

— Он мне всё равно её отыщет.

— Но почему?

— Потому что иначе у него возникнут проблемы с полицией и он потеряет работу в этой гостинице. Знаете, подобным прощелыгам иногда не мешает преподать хороший урок. Ведь они бессовестно наживаются на постояльцах.

— Ну что ж, вы правы! — согласился профессор. — Мы принимаем ваше предложение.

— Вот и отлично! — улыбнулся Ардашев.

— Знаете, Клим Пантелеевич, а ведь до того, как мы узнали сегодняшнюю страшную весть, день начинался чудесно, — вдруг сменил тему Ленц. — Мы с Вероникой побывали в настоящем прошлом, на старой ферме в Симье.

— И как впечатления? — вежливо поинтересовался Ардашев.

— Поразительно! — с воодушевлением воскликнул профессор, и в его глазах блеснул огонёк исследователя. — Представьте себе: полутёмная прохладная давильня с низкими сводами. Посредине — исполинский каменный жернов, вытесанный, кажется, ещё в Средние века. И приводит его в движение не бездушная паровая машина, а живое существо — маленький трогательный ослик. Ему завязали глаза тряпицей, чтобы не кружилась голова, и он покорно мерно ходит по кругу, вращая этот тяжкий груз. Скрип дерева, цокот копыт… В этом есть что-то библейское.

Альберт Карлович сделал глоток коньяка, слегка затянулся сигарой и, выпустив облачко дыма, продолжил:

— А из-под пресса течёт густая мутная влага. Но какой там стоит аромат! Мой друг, это не передать словами. В давильне висит такой плотный травянистый дух, что кажется, будто вы попали на сенокос в жаркий полдень. Пахнет свежей зеленью, раздавленной косточкой и самой землёй. Чудится, будто этот воздух можно намазывать на хлеб.

— Вы так картинно это описали, что я вам немножко завидую, — признался Ардашев.

— Так в чём же дело? Поезжайте на экскурсию. Я вам расскажу, как туда добраться.

— Да, обязательно. Но позже.

— Кстати, Клим Пантелеевич, я не забыл о своём обещании, — спохватился профессор, стряхивая пепел с сигары. — Заветная бутыль с pulpe уже дожидается вас в моём номере. Вы непременно должны её забрать сегодня же.

— Я очень вам признателен и благодарен, Альберт Карлович.

Вероника потёрла виски и прикрыла глаза. Затем поднялась и тихо сказала:

— Прошу простить меня. Две последние трагедии с нашими знакомыми постоялицами выбили меня из колеи. Голова раскалывается, и я чувствую невероятную усталость. Позвольте мне удалиться.

— Разумеется, голубушка, — встрепенулся отец. — Ступай отдохни.

Клим встал и почтительно поклонился девушке. Она ответила ему долгим, грустным взглядом и скрылась в дверях отеля.

Мужчины остались вдвоём. Они сидели на террасе, неспешно потягивая благородный напиток, пока огромное багровое солнце медленно не опустилось в морскую пучину, окрасив небосвод в тревожные фиолетовые тона.

— Что ж, — вздохнул Альберт Карлович, гася сигару, — похоже, на сегодня довольно.

Ардашев проводил профессора до апартаментов. Ленц вынес завёрнутую в бумагу бутыль и торжественно вручил её дипломату.

— Примите этот дар солнца, друг мой. И спокойной ночи.

— Благодарю вас. Доброй ночи, Альберт Карлович.

Они расстались в коридоре. Клим направился к себе, сжимая в руке прохладное стекло. Так закончился ещё один день пребывания чиновника по особым поручениям в Ницце.