В отделении интенсивной терапии ничего не изменилось. Джулиус по-прежнему не мог дышать самостоятельно, он по-прежнему был подключен к мониторам, в него по-прежнему закачивали одни жидкости и выводили из тела другие. На ланч — Джини к тому времени ужасно проголодалась — Бриджет купила сэндвичи и чипсы, которыми они подкрепились в комнате для посетителей.

— Когда Джулиусу станет лучше и его выпишут, ему хорошо бы подыскать настоящую работу, постоянную. Обучиться какому-нибудь ремеслу, — сказала Джини, откусывая маленький кусочек сэндвича с креветками и майонезом.

Ей хотелось запихнуть его в рот целиком, но она заставляла себя есть не торопясь, чтобы Бриджет не догадалась, насколько она голодна.

Бриджет молча приподняла брови.

— А что? — спросила Джини. Она была благодарна Бриджет за помощь, но устала от ее манеры строить из себя эксперта в области медицины. — Никогда не поздно учиться новому, — резко добавила она.

— Не в этом дело, — вздохнула Бриджет. — С тобой ведь говорили о том, какой у Джулиуса прогноз? Если он придет в себя, а я, Господь свидетель, надеюсь, что это произойдет… у него все-таки останутся кое-какие поражения, Джини.

— Один глаз…

— Поражения мозга.

— Ты не можешь этого знать. Никто не знает, пока он в коме.

— У него в мозгу три пули, — сказала Бриджет так мягко, словно Джини раньше об этом не знала.

— Три дробинки, — с нажимом уточнила Джини.

— Неважно. Они наверняка многое повредили. Его мозг поврежден.

— Все равно он вернется домой.

— Куда? Куда он вернется?

Они посмотрели друг на друга.

— В трейлер? — спросила Бриджет почти шепотом. Джини покачала головой, ей не хотелось говорить об этом. — Вполне возможно, что он будет в инвалидном кресле, что ему понадобится серьезная помощь. Как ты себе это представляешь? Там даже туалета нет.

Джини потянулась за второй половиной своего сэндвича, но оказалось, что она ее уже съела.

— Мне надо вернуться к нему. — Она взяла чипсы.

— Да, многое надо осознать. Но ты права — кто знает, что будет дальше?

Джини не нравился покровительственный тон Бриджет. Кроме того, что бы Бриджет ни говорила, казалось, что она не верит в выздоровление Джулиуса.

После ланча благодаря тому, что Бриджет вызвалась найти телефон местного инспектора по надзору за собаками, они заключили временное перемирие. Дозвонившись, Джини спросила, не находили ли лерчера песочного окраса с бородкой и в ошейнике, правда, без бирки, но ни одной собаки, подходящей под это описание, никто не находил.

Бриджет отправилась по своим делам в Оксфорд, а Джини осталась. Выбрасывая обертки от сэндвичей, она увидела в мусорном ведре две пустые пластиковые бутылки, достала их и положила в свой маленький пакет. Большой пакет она спрятала за общественным туалетом в деревне. В больничном туалете при комнате для посетителей она наполнила обе бутылки холодной водой из-под крана. Над этой раковиной не было ни надписей, ни картинок.

Бриджет еще не вернулась, медсестер рядом не было, и Джини решилась: вынула из пакета пижаму брата и стянула с него простыню. К своему смущению, она увидела, что больничная рубашка задралась, обнажив интимные места Джулиуса. Она торопливо скатала обе штанины, и в памяти всплыл запах розмарина, срезанного с куста у задней двери коттеджа. Ей удалось просунуть его бледные волосатые пальцы в обе штанины. Лодыжки Джулиуса оказались тяжелее, чем она ожидала, их трудно было приподнять. Она натянула штанину сначала на одну ногу, потом на другую, но тут в палату вошел медбрат. Он остановил ее и невозмутимо заговорил об инфекционном контроле и гигиене. Джини хотела ответить, что одежда Джулиуса всегда чистая, но вспомнила, что утром подобрала эту пижаму с пола разоренного трейлера, а потом заносила ее в общественный туалет. Позволив медбрату стащить штаны с ног Джулиуса, она наблюдала, как он обтирает тело брата дезинфицирующим средством.

— Вам нужно с ним разговаривать, — заметил медбрат.

Джини села на стул у изголовья Джулиуса и сказала ему, что не знает, как теперь быть.

На обратном пути в Инкбурн Бриджет сказала, что завтра у нее рабочий день, но она договорилась, что кто-нибудь из волонтерской транспортной организации утром заберет Джини у дома Шафран и отвезет в больницу, а потом привезет домой. Так будет и в другие дни, когда Бриджет придется ходить на работу. Джини знала, что это благотворительность, как бы ее ни называли, но других вариантов не видела. Кроме того, она была сыта Бриджет по горло и знала, что сама тоже изрядно надоела Бриджет.

За рулем Бриджет говорила о сыне и курила одну сигарету за другой. Она подробно рассказывала о новых отношениях, которые складываются у Натана с отцом.

— Помнишь тот день, когда Нат с парнями явились к трейлеру? — спросила Бриджет.

Джини промолчала. Конечно, она помнила.

— Так вот, Нат признался, что это Кэролайн Роусон попросила его туда съездить. — Бриджет говорила так, словно пересказывала сюжет мыльной оперы. — И это не было связано с деньгами, которые искал Том. Просто она переживала. Не верится, да? Якобы она отправила его посмотреть, как вы там, убедиться, что у вас все в порядке. Нат больше на нее не работает. Стю заставил его это прекратить. Теперь Нат ищет работу в пабе или, может, на складе. Где получится.

Джини перестала вникать в рассказ Бриджет. Пусть даже Натан действительно явился удостовериться, что у них с Джулиусом все в порядке, — это его не оправдывает, думала она. Он мог остановить Тома, не позволить ему ворваться в трейлер. И, возможно, мог бы даже помешать ему вернуться с ружьем. Болтовня Бриджет не беспокоила ее, пока та не спросила:

— Вчера у Шафран все было в порядке? Тебя там же высадить?

Тут Джини обнаружила, что они подъезжают к Инкбурну.

— Где-нибудь в деревне, пожалуйста, — попросила Джини. — Мне надо зайти в магазин.

Помахав Бриджет, Джини забрала большой пакет, спрятанный за общественным туалетом. Снаружи мочой разило сильнее, чем внутри, и она недоумевала, зачем кому-то ходить сюда, если туалет открыт круглые сутки; к тому же, чтобы пристроиться за туалетом, нужно было пройти мимо его дверей.

Она вышла на деревенскую лужайку и села на скамейку. По средам в вечернее время рыбу с картошкой не продавали, и Джини испытала облегчение: она вряд ли смогла бы вынести запах жареной еды, не имея возможности купить хоть немного. В квартире наверху света не было, и Джини подумала, догадался ли кто-нибудь — Бриджет или еще кто-то — сообщить Шелли Свифт, что случилось с Джулиусом. Она открыла банку фасоли, которую захватила из трейлера, достала ложку и начала украдкой есть, надеясь, что никто не пройдет мимо. Она выскребла жестянку до дна, но осталась такой же голодной. И все-таки решила дождаться полной темноты, а уж потом открыть суп консервным ножом. Грибной концентрат был таким густым, что напоминал желе, соленое и аппетитное. Она ела этот суп всю жизнь, но никогда он не казался ей таким вкусным. Сидя на скамейке, она ждала, когда из паба уйдут последние посетители. Время тянулось медленно, на улице похолодало, ей приходилось вставать и, обнимая себя за плечи, топать ногами. Когда деревня наконец затихла, она вернулась в женское отделение туалета, положила спальный мешок на пол под раковинами и в одежде забралась внутрь; подушкой послужили пальто и свитер, сложенные в пакет. Вокруг флуоресцентной лампы на потолке вились мелкие мошки и мотыльки, а высохшие трупики их предшественников болтались в волокнистых силках паутины.

Уже через час Джини так замерзла, что у нее зуб на зуб не попадал, и она никак не могла унять дрожь. Надев свитер и пальто, она забилась в угол, прислонившись спиной к стене. Снова вернулась тоска по Мод, и Джини согнулась пополам и застонала. Заснуть она больше не смогла.

Около пяти утра, на рассвете, она зашла в кабинку. Закрыв за собой дверь, увидела на ней грязь, пыль и мертвых насекомых. Джини умылась и почистила зубы, но все равно чувствовала себя неопрятной и опасалась, что от нее пахнет. Раковины были слишком малы, чтобы вымыть голову, к тому же у нее не было шампуня. Она сменила белье, сложила спальный мешок в большой пакет и снова спрятала его за туалетом.

Джини пожалела, что не сберегла банку супа на завтрак. По дороге к дому Шафран ее пустой желудок урчал от голода. Она надеялась, что водитель-волонтер не проедет мимо, и пыталась рассчитать время, чтобы успеть помахать ему до того, как он свернет на подъездную дорожку.

Водитель — типичный отставной военный, в галстуке, с отутюженными складками на рукавах рубашки — представился Алистером и больше не разговаривал. Она была рада его молчанию, но чувствовала, что он ждет благодарности за оказанную услугу, возвышающую его в собственных глазах. Но она не собиралась его благодарить. Ей вспомнились слова Джулиуса о том, что она слишком гордая и это не идет ей на пользу. Алистер не мог весь день оставаться в Оксфорде, и они договорились, что в полдень он заберет ее у выхода из больницы и отвезет домой.

Отделение интенсивной терапии уже казалось ей вполне привычным: тот же запах дезинфекции, те же тревожные сигналы приборов, другие посетители, которые кивают Джини, но в разговор вступать не хотят, как и она сама. Джулиус выглядел так же, хотя медбрат сказал, что ему уменьшили дозу препарата для сна и сегодня, возможно, его попробуют отключить от аппарата искусственной вентиляции легких.

— У нас есть ваш номер, так что мы позвоним, как только что-то станет известно, — сказал медбрат, и Джини промолчала.

Она не знала, чей номер у них записан, если он и правда у них есть. Она представила, как мобильник Джулиуса звонит в пластиковом пакете для улик в шкафчике полицейского участка. И как на его телефон приходит сообщение, что он умер.

Джини просидела рядом с Джулиусом около часа, пытаясь придумать, о чем бы с ним поговорить, а потом спросила медбрата, как пройти в столовую. От запаха еды — бекона, жареной картошки, тостов, кофе — у нее закружилась голова. Она нашла место в конце длинного, почти свободного стола, неподалеку от мужчины и женщины, которые сидели друг напротив друга и вяло ковырялись в своих тарелках. Минут через десять они ушли. Джини, не дожидаясь, пока кто-нибудь остановит ее или спросит, что она здесь делает, пересела на место мужчины. Пластиковый стул, с которого он только что встал, был все еще неприятно теплым.

Джини взяла его нож и вилку, убрала с тарелки скомканную салфетку и начала быстро жевать. Она съела все: половину глазуньи, картофельные оладьи, тушеную фасоль, почти целую сосиску. Допила еле теплый чай, поменяла подносы местами и съела то, что осталось от фруктового салата женщины — в основном потемневшие кусочки зеленого яблока. Крошечную порцию нетронутого сливочного масла и открытую миниатюрную баночку джема она положила в карман.

Джини собрала тарелки, поставила подносы друг на друга и отнесла на тележку для грязной посуды. Там она схватила с чужого подноса половинку тоста и черствый кусок круассана, завернула их в салфетку и тоже положила в карман. Ей хотелось бы взять что-то еще, люди столько всего не доели! Но сердце бешено колотилось, и она боялась, что кто-нибудь вот-вот остановит ее и спросит, чем она занимается. Она вышла, не глядя по сторонам.

Джини спросила Алистера, не подождет ли он в машине около общественного туалета, прежде чем высадить ее в конце переулка у фермы Роусонов, а заодно договорилась, что завтра утром он туда за ней и приедет. Она сделала вид, что ей надо в туалет, а сама просто забрала свои вещи. Если Алистер и заметил, что она вернулась в машину с двумя пакетами вместо одного, то никак это не прокомментировал.

За пять дней ее отсутствия огород пришел в запустение. Между грядками вымахали сорняки, так что она не видела ни ботвы моркови, ни листьев свеклы. По подпоркам для стручковой фасоли змеился вьюнок, пырей заглушал ростки шпината.

Она знала, что должна взять мотыгу и начать работать. Но вместо этого выдернула несколько морковок, собрала в парнике помидоры черри, села у могилы матери и съела их с половинкой тоста и кусочком круассана, которые вынесла из больничной столовой. Кубик масла размяк, и она слизнула его с бумаги, а джем из баночки выскребла пальцем. Но и этого ей было мало.

Джини снова задумалась о том, какой на самом деле была ее мать, если могла так долго поддерживать отношения с Роусоном. Ей о многом хотелось бы расспросить Дот. Каково ей было, когда она впервые оставила обручальное кольцо на подоконнике кладовки и отправилась на ферму? Тянуло ли ее к Роусону, пока она была замужем, как предполагала Бриджет? И как она могла позволить своим детям поверить, что Роусон — враг, убийца их отца, если любила этого человека? Дот сохранила светлую память о Фрэнке, заставила детей поверить, что их отец был безупречен во всем, и не выдала собственной тайны — но какой ценой!

Джини собиралась вечером поработать в огороде, а потом разбить окно и провести ночь в коттедже, но, заглянув в оконце кладовки, она поняла, что в доме, полном воспоминаний, ей будет еще неуютнее, чем в общественном туалете. Она пошла в старую маслобойню, соорудила тощий матрас из мешковины, картона и газет и залезла в спальный мешок, не сняв ни свитера, ни пальто. В голове крутились мысли о сообщении, которое по ее просьбе послал Дженкс, пока Джулиус был у Шелли Свифт. Что бы между ними ни происходило, Шелли Свифт не пришла к Джулиусу в больницу и не попыталась связаться с Джини. Она жалела, что не осмелилась в тот вечер постучаться к этой женщине. Может, та предложила бы ей подняться, угостила чаем, а Джулиус тем временем надевал бы ботинки. Она представила, как смотрит на деревню из ее грязных окон: лужайка, гастроном, магазин — благодаря новому ракурсу все выглядит иначе. Потом Джини представила, как рассказывает Шелли Свифт о том, что в Джулиуса стреляли. Та приходит в отчаяние, рвет на себе волосы, размазывает по лицу оранжевую помаду. Джини думала, что эта фантазия принесет ей жестокое удовольствие, но в полудреме она сочувствовала Шелли Свифт и, засыпая, обнимала ее, и они плакали вместе.

Среди ночи Джини проснулась от легкого, словно перышком, прикосновения к лицу — паука или какого-то ночного насекомого. Вскрикнув, она выскочила из спального мешка, лихорадочно отряхиваясь. Когда-то она слышала радиопередачу о насекомых, которые ползают по людям, пока те спят, или даже в них проникают. Утром она съела еще несколько морковок и столько редиски, что почувствовала жжение во рту, и пришлось бежать в уборную. В половине девятого Алистер ждал ее в конце переулка, его пиджак висел на крючке за его спиной. Джини не знала, что в машинах бывают такие крючки. Всю дорогу она проспала и проснулась со слюной на подбородке уже на больничной парковке.

Джулиус показался ей бледнее, чем раньше, щеки у него ввалились. Медбрат сказал Джини:

— У Джулиуса выдалась непростая ночь, но все неплохо. Лучшего в его состоянии и ожидать нельзя. Сегодня днем зайдет мистер Джонс, можете с ним поговорить.

Но Алистер не мог ждать так долго, а просить, чтобы ей дали другого водителя, она не хотела. Посидев у постели Джулиуса, Джини снова отправилась в столовую. На этот раз она доела чей-то багет с яйцом и майонезом и выскребла из баночки остатки йогурта. Судя по картинке на крышке, он был с вишневым вкусом.

Вечером, вернувшись к коттеджу, она вытащила из старой маслобойни стиральную машину, козлы, доски гроба, который Джулиус разрубил на дрова, и свалила их во дворе. Пространство опустело, и она вымела всех пауков и всю паутину, которую смогла обнаружить.

Теперь в маслобойне стало чище, но бетонный пол источал холод, на рассвете в разбитое окно потянуло ледяным воздухом, и спала Джини урывками; сны, которые она не запоминала, оставляли тревожное чувство, и от него невозможно было избавиться. Когда она поднялась, суставы ныли, а лодыжки болели так, что ее пошатывало.

С трудом добравшись до садового крана, она умылась, почистила зубы, прополоскала белье. Потом позавтракала сырыми овощами, чтобы продержаться до тех пор, когда можно будет сходить в больничную столовую. Ее беспокоило, что от ее одежды пахнет, что пахнет от нее самой.

Джулиус выглядел еще более изможденным, его кожа приобрела желтоватый оттенок.

— Я думала, вы уже вынули у него дыхательную трубку, — сказала она незнакомой медсестре, которая сменила медбрата.

Та сочувственно улыбнулась профессиональной улыбкой:

— Вчера мы попытались это сделать, но Джулиусу было трудно дышать самому. Через день-другой попробуем снова.

— С ним все будет хорошо? — Джини знала, что это глупый вопрос, но ей хотелось, чтобы ее успокоили.

Медсестра снова улыбнулась:

— Может, в следующий раз вы принесете какую-нибудь книгу, почитаете ему? Пациенты порой хорошо реагируют, когда с ними разговаривают.

— Я не умею читать, — ответила Джини.

Слова прозвучали зло и горько, и обе поняли: Джини хотела, чтобы медсестре стало неловко.

Джини прямо-таки видела, как медсестра подавилась своим ответом. Каким бы он ни был, она произнесла только:

— Тогда просто болтайте с ним. О погоде, о чем угодно.

В течение следующих дней Джини понемногу перетаскивала вещи из трейлера в старую маслобойню. Она перенесла одежду, постельные принадлежности; радиоприемник, который, как ни странно, не забрали; кухонную утварь, остатки консервов и гитару. Днем она трудилась в огороде и к Шафран не ходила: ей не хотелось с ней встречаться, потому что она не знала, что говорить. По вечерам она разводила костерок у могилы матери, варила овощи и съедала вместе с тем, что удавалось добыть в больничной столовой. Она думала о Дот. Новое знание о матери и Роусоне питало медленный поток мыслей и чувств, оставлявший осадок, с которым Джини училась жить. Иногда этот осадок взбаламучивался, и на поверхность всплывали новые вопросы. Как они связывались, если у Дот не было мобильного, а Кэролайн Роусон часто бывала дома? Как много мать рассказывала Бриджет? Джини интересовало, какую музыку они играли вместе, и она сожалела, что мать не приняла помощь Роусона, когда заболела. Всплыло еще одно воспоминание, пятилетней, а то и десятилетней давности: Дот волнуется, так как опаздывает на прием к дантисту, и красит губы перед небольшим зеркалом в кладовке.

— Помада для зубного врача? — удивилась тогда Джини.

Мать, спохватившись, смущенно рассмеялась.

— Ах я глупая, — ответила она, стерла помаду и убежала.

Вспомнилось, как Роусон назвал Дот женщиной с твердыми убеждениями и интересными идеями. Хотела бы Джини поговорить с этой женщиной.

Как-то утром, когда она ждала Алистера, а тот вопреки обыкновению опаздывал, подъехал старый автомобиль, и из него вышла Шафран.

— Я только сейчас узнала, что случилось, — сказала она. — Почему вы мне не сказали?

Джини наклонилась и заглянула в заднее окно — в детском автокресле никого не было.

— Энджел у мамы, — объяснила Шафран. — Ко мне вчера вечером зашла ваша подруга Бриджет, она вас искала. Она думала, что вы живете у меня. Где вы ночуете? Я нашла трейлер, но вас в нем не оказалось. Там все в таком беспорядке. Вы знаете, что в лесу валяется пианино?

— Со мной все в порядке, — сказала Джини, скрестив руки на груди.

— Выглядите похудевшей и измученной. Садитесь в машину.

— Меня должны отвезти в больницу.

— Сегодня я вас отвезу, все уже улажено. Садитесь.

По дороге Шафран рассказала, что прочла о стрельбе в лесу на первой полосе местной газеты. Там была фотография трейлера и еще одна, которую журналисты умудрились где-то раздобыть, — улыбающегося Джулиуса около паба. Но Шафран понятия не имела, что это каким-то образом связано с Джини.

— Трейлер разгромили, — сказала Джини. — Кто-то все переворошил после того, как полиция, вероятно, сделала то же самое.

— Вы теперь на старом месте? Бриджет сказала, вы с Джулиусом жили в коттедже в конце переулка.

— Точно.

— А как Мод? — спросила Шафран. — За ней кто-нибудь присматривает?

Джини вспомнила горячее дыхание Мод; и то, как собачьи глаза следили за ней, когда она ходила по комнате; и то, как Мод тыкалась головой ей в колени, когда хотела есть или гулять. Она опустила голову на грудь и решила, что не будет плакать перед Шафран. Ни за что. Гнев помог ей сдержать слезы, и она сказала дрогнувшим голосом:

— Они украли скрипку Джулиуса и мамино банджо. — Джини была уверена, что кражи и разгром в трейлере — дело рук Эда или Льюиса.

Шафран обернулась к ней:

— Вы заявили об этом в полицию?

Джини не подняла на нее взгляд. Шафран ей нравилась, но она была из другого мира — мира, где потерянные вещи находятся, а больные выздоравливают.

— Как ваш сад? — спросила Джини, чтобы сменить тему.

— Он прекрасен, вы должны прийти посмотреть. А к концу сентября я собираюсь заказать полевые цветы. Вы сможете их посадить?

Джини не ответила.

— И еще кое-что насчет садовых работ, — тихо сказала Шафран, не отводя глаз от дороги. — Я заметила, что вы не воспользовались ни одним из чеков, которые я вам выписала. И подумала, что, может, у вас просто нет банковского счета? — Плечи Джини дрогнули, и она отвернулась. — Так бывает. У меня есть наличные, и я помогу вам открыть счет, это нетрудно.

— Значит, Бриджет вам все рассказала? — спросила Джини, но сил злиться у нее уже не было.

— Она сказала, что вы не записались на прием к терапевту.

Джини подумала, что Бриджет слишком много болтает о чужих делах.

— У меня не было на это времени, — отозвалась она.

В больнице выяснилось, что Джулиуса переводят в другую палату, и они с Шафран остались ждать в комнате для посетителей. Когда через полчаса к ним пришли мистер Джонс и медбрат, Джини сразу поняла, что новости не очень хороши.

Ей сообщили о состоянии Джулиуса, о его дыхании и температуре, и, хотя все это она пропустила мимо ушей, по тому, как они говорили, Джини поняла, что следует готовиться к худшему. Это было предупреждением о том, что может случиться. Не прямо сейчас, но довольно скоро.

— Мне пойти с вами? — спросила Шафран, но Джини покачала головой.

Медбрат повел ее в палату, где лежал Джулиус, еще более бледный и исхудавший, если это вообще было возможно. Он так ни разу и не открыл глаза, не заговорил с ней, не сказал, что же ей делать.

Медбрат проверил мониторы, провода, трубки и сказал:

— Я оставлю вас ненадолго.

Джини села, взяла руку Джулиуса в свою и погладила ее; прикоснулась костяшками пальцев к его щеке. И стала думать, как же ей похоронить его рядом с матерью.

— Ты можешь уйти, если хочешь, — прошептала она. — Я справлюсь. Со мной все будет в порядке.