Джини легла на заляпанный оранжевый диван и прикрыла глаза, чувствуя в них резь и сухость. Обивка дивана как будто вытягивала влагу из ее тела, и если бы она пролежала тут достаточно долго, то превратилась бы в пустую оболочку, в гигантскую куколку, из которой никогда не вылетит бабочка. Она знала, что не уснет, но понимала, что, если не притворится спящей, Бриджет начнет болтать. Единственное длинное окно больничной комнаты ожидания выходило на парковку. Бриджет вышла туда покурить и заодно пристроить на лобовое стекло своей машины разрешение на въезд, которое ей выдал администратор отделения интенсивной нейротерапии. Джини постепенно запоминала новые термины. Она хотела открыть окно, чтобы проветрить помещение, но не обнаружила ни ручки, ни шпингалета. Небо за окном было бледно-голубым и безоблачным, и она стала думать о неотложных делах: надо полить растения в теплице и парнике; починить забор за компостными кучами, куда повадились кролики; посмотреть, что с лавандой, которую она недавно посадила у Шафран. А еще нужно было позвонить в муниципалитет насчет Мод. Выяснить, куда дели телефон Джулиуса и его одежду. Сюда приходил полицейский, но он уже ушел. Джулиус был в хорошей рубашке, и она ему еще понадобится. Мысли Джини текли сами по себе. Они с Бриджет ждали уже несколько часов. Им сказали, что, когда закончится операция, кто-нибудь придет и поговорит с ними.

Бриджет вернулась с сэндвичами и чаем в одноразовых стаканчиках и поинтересовалась, удалось ли Джини поспать, хотя ее не было всего минут пятнадцать. От нее пахло только что выкуренной сигаретой. Беспокоясь о стоимости принесенной Бриджет еды, Джини мысленно прикидывала цены и гадала, станет ли Бриджет ждать от нее оплаты при следующей встрече. Она откусила кусочек сэндвича, но с трудом смогла проглотить. Ей не хотелось ни есть, ни разговаривать.

Она снова легла, но в комнату вошли двое мужчин, и ей пришлось сесть. Один, в голубом хирургическом костюме и такой же шапочке, представился мистером Маккензи, хирургом, который только что прооперировал Джулиуса. Второй, мистер Джонс, назвался реаниматологом, но не объяснил, что это значит; Бриджет наклонилась к Джини и шепнула ей, что это врач, который специализируется на лечении очень тяжелых пациентов. Все сели.

— Ваш брат пережил операцию, — сказал мистер Маккензи, обращаясь к Джини. — Но поступил он к нам в очень тяжелом состоянии. — Джини задумалась, существуют ли специальные шапочки для бороды или бородатые врачи используют обычные, но надевают их на бороду как мешочек? — В его мозг попали три дробинки, и я, к сожалению, не смог извлечь ни одной.

Обувь хирурга — с закругленными носами, как у сабо или кроксов, которые все носили пару лет назад, — была вся в бурых пятнах. Джини выдали одноразовые больничные тапочки, которые она надела вместо своих грязных сапог. Мистер Маккензи продолжал говорить. Кажется, он упомянул о том, что осколок черепа Джулиуса оказался в брюшной полости. Как это могло произойти? Вероятно, она ослышалась. Она почувствовала прикосновение руки Бриджет, которая тут же сжала ее ладонь. Джини попыталась сосредоточиться.

— Мне не удалось спасти его левый глаз, но правый не поврежден, — сказал хирург.

— Значит, он сможет видеть, — откликнулась Джини. — Одного глаза достаточно, правда?

Бриджет стиснула ее руку.

— Ну… — протянул мистер Маккензи. — Меня беспокоит вовсе не его зрение. — Он уперся локтями в обтянутые голубой тканью колени и сцепил пальцы. — Мы продолжаем держать его в состоянии сна, и должны будем посмотреть, что произойдет в ближайшие несколько часов и дней.

— Искусственная кома? — спросила Бриджет.

Джини заметила, что врачи быстро переглянулись.

Заговорил мистер Джонс:

— Джулиус будет на моем попечении, пока его не переведут из этого отделения.

Бриджет энергично кивнула:

— Отделение интенсивной терапии, ОИТ.

Мистер Джонс изобразил улыбку, но Бриджет этого не заметила.

— Он находится под постоянным наблюдением на аппарате искусственного дыхания, — продолжил он. — Но, надеюсь, мы скоро сможем убрать дыхательную трубку и попробуем его разбудить. Будет видно, насколько хорошо он реагирует.

— Можно мне его увидеть? — спросила Джини.

В отделении интенсивной нейротерапии было четыре кровати; рядом с ними женщины и мужчины в голубой форме следили за мониторами и диаграммами, записывали их показания. Джулиус лежал дальше всех от двери. Пока они с Бриджет шли к нему, Джини старалась не смотреть на других пациентов, но все-таки замечала слабые улыбки, которыми приветствовали ее остальные посетители. Джулиус лежал в больничной рубашке, по грудь укрытый простыней. Бóльшая часть его головы была забинтована, а левый глаз закрывала толстая повязка с желтыми потеками по краям. Мужчина в такой же голубой форме, как у остальных, представился медбратом и стал объяснять назначение всех трубок, проводов и мониторов. Джини его объяснений не слушала. В палате было жарко и душно. Человек, лежавший на кровати, не был похож на Джулиуса, и она засомневалась, туда ли ее привели. Могло ли случиться так, что в рощице лежал вовсе не Джулиус и они подобрали и прооперировали кого-то другого? Вдруг ее брат сейчас в трейлере? Дожидается обеда и недоумевает, куда, черт возьми, она запропастилась.

— Мне надо было его пижаму принести, — сказала она.

Тихонько шикнув, Бриджет обняла ее за плечи. Медбрат продолжал говорить, но его голос доносился откуда-то издалека. Опустив взгляд, она увидела в своей руке буклет с фотографией этой больницы. Когда ей его дали? Ее знобило, но на лбу выступил пот. Она прижала ладони к груди, и яйцо внутри нее треснуло.

— Ох! — выдохнула она.

Придя в себя, Джини обнаружила, что лежит на полу в коридоре, под головой у нее подушка, а ступни подняты на стул. Вокруг толпились медработники. Разве им не надо заниматься Джулиусом?

— У нее больное сердце, — услышала она голос Бриджет. — Ревмокардит. После того, как в детстве она перенесла ревматическую лихорадку.

Я жива, подумала Джини, и прикоснулась к груди над сердцем. Крови не было, никакое существо из ее тела не вырвалось.

Они хотели отправить ее в отделение неотложной помощи и привезли инвалидную коляску. Джини села в нее, но ехать отказалась, хотя и знала, с каким удовольствием Бриджет провезла бы ее в этой коляске по всей больнице. Вместо этого Бриджет присела рядом и рассказала, что теперь, когда человек теряет сознание, принято поднимать ему ноги, а не опускать голову к коленям. Медсестра, которая помогла Джини подняться и сесть в коляску, была недовольна ее отказом отправиться в отделение неотложной помощи и взяла с нее слово, что Джини как можно скорее запишется на прием к своему терапевту. Потом Бриджет отвезла ее обратно к Джулиусу.

По пути домой Джини прислонилась головой к окну и попыталась заснуть. Но сон все не шел, хотя она никогда еще не чувствовала такой усталости. Она следила за силуэтами автомобилей, которые обгоняли их на шоссе A34. Фары освещали обочину, и она искала глазами нечто громоздкое, неподвижно лежащее у дороги. Поймав себя на этом, она зажмурилась, прогоняя наваждение. Тоска по Мод ощущалась как физическая боль, которая накатывала и отступала в такт биению сердца. Эта собака умела слушать не перебивая. Джини думала о том, что Роусон рассказал ей о матери, и о том, что все, чем она жила, оказалось перевернутым с ног на голову.

— Роусон и о папе говорил, — сказала Джини.

— А я думала, ты спишь, — откликнулась Бриджет и потянулась за сигаретами.

— О том, как погиб наш папа, — продолжала Джини. — Мама настаивала, чтобы нам чего-то не говорили. Я все пытаюсь понять, что именно. Что это могло быть.

Джини пыталась привести мысли в порядок, заставить себя очнуться.

— Мы с Джулиусом всегда думали, что Роусон соорудил те самодельные штифты для трактора и что именно он настоял, чтобы их сделали из болтов и гаек. Когда штифты сломались, Джулиуса отбросило на живую изгородь у поля, а папа погиб.

Бриджет поискала в бардачке зажигалку, нашарила ее и уронила.

— А чтобы мама не рассказывала полиции или охране труда и здоровья про Роусона и про то, что он натворил, нам разрешили жить в коттедже, не платя за аренду. Так мы предполагали, и она позволила нам в это поверить. Но теперь мне не кажется, что все так и было.

Джини порылась в хламе под ногами, нашла зажигалку и дала Бриджет прикурить. Лицо Бриджет осветил оранжевый отблеск.

— Нам разрешили остаться в коттедже не потому, что мама согласилась молчать о Роусоне, о том, что он сделал штифты. Мы остались в коттедже, потому что они были… — Джини помедлила, подбирая слова, — потому что у них был роман. Получается, она ничего не утаивала ни от полиции, ни от инспекторов по безопасности и здоровью.

Алая искра упала на юбку Бриджет и погасла.

Джини следовала от одной мысли к другой, и постепенно они выстраивались в цепочку, словно камни на дорожке, по которой она никогда раньше не ходила.

— А если ей нечего было скрывать от полиции насчет Роусона, выходит, это не он сделал сцепные штифты. А значит, он не убивал папу. Эту историю придумали в качестве правдоподобного объяснения тому, почему мы остались в коттедже. Мама настояла на этой лжи, чтобы мы о них не узнали. Об их романе. Вероятно, это было одним из ее условий. Роусон тогда, в трейлере, именно это слово употребил: «условия». Мы с Джулиусом столько лет ненавидели Роусона, потому что думали, что он убил нашего отца. Но это неправда. Папа сам сделал эти штифты, так?

— Да, — ответила Бриджет, не отводя взгляда от дороги. — Сам.

Джини вздохнула:

— Все они оказались не теми, за кого мы их принимали. И мама, и папа, и Роусон.

Когда Бриджет повернула на запад по шоссе A4, Джини снова заговорила:

— В полиции сказали, что в муниципалитете есть инспектор, который занимается бродячими собаками. И я подумала, что, возможно, они нашли Мод. Можно я завтра утром позвоню туда с вашего мобильного? Мобильник Джулиуса, наверное, в полиции. Или с вашего домашнего телефона, если так проще.

Бриджет выбросила окурок в окно и подняла стекло. Хотя салон был освещен совсем слабо, Джини заметила, что Бриджет вдруг смутилась и напряглась.

— Конечно, можно, — ответила Бриджет. — Я тут как раз думала, как тебе у нас переночевать. Я знаю, что сейчас ты не можешь вернуться в трейлер, но у нас тебе придется спать на диване, если не возражаешь. Просто Нат вернулся домой. Мы взяли сына с собой после того, как побывали у него в тот раз. И теперь он живет в своей комнате. Мне кажется, ему не повредит побыть с нами, провести некоторое время со Стю. Разобраться в себе.

Внезапно осознав, что Джулиуса нет рядом, а значит, некому все уладить и нет никакого плана, пусть даже самого сумасбродного, Джини почувствовала себя потерянной.

— Без проблем, — сказала она, понимая, что на самом деле Бриджет не хочет, чтобы Джини ночевала на их диване, хоть и чувствует, что должна это предложить. — Замечательно, что Натан дома. Для вас это, наверное, такое облегчение. Я вообще-то думала, что могла бы немного пожить у Шафран. Это женщина, у которой я работаю садовником. Уверена, она не будет против.

— Нет, — ответила Бриджет. — Тебе надо пожить у нас.

— Шафран не будет возражать. Правда.

— Даже если ты явишься к ней без предупреждения?

— Она очень… спокойная. У нее пирсинг в носу. Все будет хорошо. — Теперь они с Бриджет держались друг с другом подчеркнуто вежливо. — Не могла бы ты меня к ней подбросить? Она живет на Каттер-Хилл. Рядом со старой телефонной будкой. Это она приносит туда книги.

— Но ты уверена, что она не будет против? Я завтра не работаю, так что могу утром забрать тебя и отвезти в больницу.

— Я могу и на автобусе добраться, — сказала Джини, хотя понятия не имела, хватит ли ей денег на билет.

— Не дури. Я тебя отвезу. Чтобы добраться до Оксфорда автобусом, надо сделать три пересадки. Ты потратишь кучу времени. Да они еще и останавливаются чуть ли не у каждой калитки. Сама знаешь, как это бывает. А я тебя завтра подхвачу рядом с домом этой Шафран в половине девятого. Как тебе? Где она живет, если точнее? — Они уже добрались до Каттер-Хилл.

— Чуть дальше и налево, — ответила Джини.

Бриджет въехала на подъездную дорожку и остановилась, но мотор не заглушила.

— А она тебя покормит? — спросила Бриджет. — Я могу ей сейчас позвонить. Она вообще дома? — Они смотрели в лобовое стекло. После того как Джини упала в обморок, ее заставили съесть печенье, и больше она о еде не думала. — Может, тебе лучше поехать к нам? Нат поспит на диване.

— Видишь, у нее свет горит, — ответила Джини. — Все будет хорошо. — Она потянула ручку двери. — Если ты действительно собираешься завтра меня забрать, то нельзя ли сделать это в деревне, а не здесь? Мне нужно зайти к Максу, обсудить поставку овощей. В половине девятого, как договаривались.

Джини уже стояла одной ногой на земле.

— Ты уверена? — уточнила Бриджет.

— Конечно, — ответила Джини и вышла, захлопнув дверь.

Бриджет отъехала, и Джини махала ей вслед, другой рукой держась за калитку.

Полицейская лента была натянута на оранжевые конусы, расставленные по придорожной стоянке. Вокруг не было ни одной полицейской машины, ни одного полицейского, охраняющего темную рощицу и готового помешать ей или, наоборот, приподнять ленту, чтобы ее пропустить. Джини пошла по тропинке, вытоптанной врачами скорой и полицией. В лунном свете среди примятой травы в отпечатках шин и подошв виднелись крошки белого порошка. Это место не пугало ее, знакомые очертания и звуки успокаивали, словно она вернулась домой. Но ей казалось, что она отсутствовала несколько месяцев. Увидев тень чего-то непонятного рядом с кострищем, она прижала ладонь ко рту, но почти сразу узнала угловатые очертания поваленного пианино.

Трейлер был закрыт, но полицейскую ленту кто-то сорвал. Открыв дверь, Джини обнаружила, что внутри все не так, как она оставила. Дверцы шкафа были распахнуты, а его содержимое разбросано по полу и затоптано: одежда, телефонная зарядка Джулиуса, их спальные мешки и подушки. Ей сразу вспомнился Том, но его увезла полиция, а Натан вернулся к Бриджет. Возможно, это было делом рук Льюиса, хотя вряд ли он решился бы на такое в одиночку. А может, это был Эд. Или один из них шепнул кому-нибудь, что, скорее всего, домик остался незапертым и в нем может быть спрятана заначка. Она вошла внутрь. Пластиковый пакет, в котором она носила свои вещи и немного наличных, лежал в раковине, и, приподняв его, она обнаружила, что он пуст. Фотография родителей с разбитым стеклом валялась на полу, от кувшина Тоби откололась ручка, а нарисованный Энджел портрет Мод был порван. Она подумала, забрала ли полиция бумажник Джулиуса вместе с его телефоном и одеждой и сколько там могло быть денег. Крышки сидений по обе стороны стола были откинуты, а внутри все перевернуто; она поискала пистолет Джулиуса — безрезультатно, скорее всего, его тоже забрали полицейские; не нашла она и скрипку с банджо. И только тогда она наконец закричала, и стала пинать вещи на полу — собачью миску для воды, таз, сковороду, — и колотить по стенам трейлера; трейлер трясся, из шкафа вывалилось то немногое, что в нем еще осталось. Продолжая бессвязно кричать, она смела хлам с дивана Джулиуса, подняла крышку и увидела гитарный футляр. Джини почувствовала его тяжесть, как только взялась за него. Она достала гитару, прижала ее к себе и заплакала, слезы капали на деревянную деку. Через некоторое время она начала играть.

Допев, Джини встала, заперла дверь на засов, нашла и надела свое пальто и легла на постель Джулиуса. Кости ломило, словно она заболела гриппом. Голова раскалывалась. Она приложила ладонь к груди, но сердце билось ровно.

Когда она снова открыла глаза, в окно лился зеленоватый свет. В зарослях остролиста пели птицы, с шоссе доносился гул машин. Она провела языком по зубам и почувствовала неприятный налет. Со стоном поднялась и посмотрела на часы: было только начало седьмого. Отыскав кружку, она подставила ее под кран и несколько раз нажала на педаль насоса. Когда кружка наполнилась до половины, кран фыркнул, и вода закончилась. Это Джулиус привез воду, Джулиус сменил газовый баллон. Она почистила зубы и попила, ей хотелось вымыться, но это было невозможно. Чтобы привезти воду, а может, и газ, ей нужен велосипед с прицепом. Но даже не выходя наружу, она была уверена, что и ее велосипед, и прицеп стащили. Велосипеда Джулиуса — а он точно вел его, когда пробирался сюда через рощицу, — тоже нигде не было. Она не помнила, был ли велосипед рядом, когда она нашла Джулиуса раненым. В буфете нашлась банка тушеной фасоли, сковорода валялась на полу; подогрев еду на газу, она жадно съела все прямо со сковороды ложкой, которую вытерла полой кардигана. После фасоли захотелось пить. Она сменила белье и одежду, положила в свой пластиковый пакет зубную щетку, пасту, кусок мыла, еще одну жестянку с фасолью и банку супа. Банка была без кольца, и Джини переворошила все, пока не нашла консервный нож. Попутно она обнаружила одну из пижам Джулиуса и фланелевую тряпку. Все это Джини сложила в тот же пакет, добавив сверху пепельницу с деревянным медведем с глазами-бусинами. Увидев, что пакет переполнен, она поискала рюкзак Джулиуса с инструментами, но он тоже пропал. Джини нашла большую хозяйственную сумку, набитую другими сумками, и в самую вместительную из них уложила спальный мешок и свитер, чистое белье, щетку для волос и ложку, которой ела фасоль. Хлебным ножом она разрезала остальные сумки и старательно обмотала ими футляр с гитарой. Перед уходом она затолкала гитару под раскисшую картонную коробку под трейлером.

С двумя пакетами в руках она добралась до деревни и зашла в общественный туалет у ратуши. Бурое бетонное строение ажурным узором покрывал плющ, побелевший и омертвелый после того, как муниципалитет обработал корни средством от сорняков. В женском отделении были две раковины, сушилка для рук, две кабинки с деревянными дверцами, выкрашенными в голубой цвет, и белыми унитазами, у одного из которых отсутствовало сиденье. Белый кафель покрывал стены, синий пластик — пол. В помещении пахло мочой и сыростью, в углах и цементных швах скопилась грязь.

Над раковинами висела табличка с надписью и рисунком крана, перечеркнутого красной линией. Она знала, что это значит, но все равно открыла воду, подставила ладони под струю и попила, а потом умылась и протерла подмышки намыленной фланелевой тряпкой.