Вернувшись в трейлер, Джини сняла промокшую одежду и переоделась в сухую. Боль в груди совсем прошла, словно ее и не было, и она подумала, что причиной могло быть обычное расстройство желудка, симптомы которого порой напоминают сердечный приступ. Значит, она напрасно просила Джулиуса вернуться домой. Ей не нравилось осознание своей неправоты и мысль, что за ложную тревогу придется извиняться. Она поленилась раскладывать стол, чтобы превратить его в кровать, и прилегла на диванчик Джулиуса, пытаясь расслышать приближение его велосипеда сквозь шум дождя. Через час ее разбудил стук в дверь. Она замерзла, суставы ныли; и снаружи, и внутри было темно. И хотя Джини ожидала увидеть брата, который приехал, беспокоясь о ней, засов она отодвинула с опаской. У нижней ступеньки стоял другой человек, и она не сразу поняла, что это Роусон, в костюме-тройке и желтом галстуке.

— Мисс Сидер, — произнес он. — Надеюсь, вы позволите мне войти, несмотря на поздний час. Мне не спится.

Она медлила. Роусон был последним человеком на свете, которого ей хотелось бы видеть.

— Можно? Всего на минутку. А то льет все сильнее.

Его волосы намокли, плечи поникли.

Может быть, он пришел сказать что-то насчет коттеджа. Возможно, он попытался сдать его и наконец понял, что никто больше не станет жить в такой развалюхе. Она посторонилась. Пока она зажигала свечи, он осматривался и вытирал лицо сложенным носовым платком, который достал из кармана. Джини вновь обратила внимание на его поразительно черные брови и совершенно седые усы. Его макушка почти упиралась в низкий потолок трейлера. Она видела, что он заметил и кипы постельного белья, и одежду, и продукты — все, для чего не хватало места в шкафах; отметил самодельные занавески и завернувшийся линолеум.

— Как мило вы здесь устроились, — сказал он.

Она сложила руки на груди. Джини не хватало чувства безопасности, которое давала ей Мод, вечно ходившая за ней по пятам, хотя эта ласковая собака никогда не смогла бы никого защитить.

— Мистер Роусон, — настороженно начала она.

— Совсем маленький домик. — У него не слишком хорошо получалось скрывать свои чувства, и она прекрасно видела, как он потрясен, что бы он там ни говорил. — Хотя добраться сюда не так легко, как до коттеджа.

Оба взглянули на его начищенные броги, на прилипший к одному из ботинок древесный лист.

— Может, мне стоит позвонить в муниципалитет, попросить, чтобы они проложили мощеную тропинку от шоссе к дому. Тогда наши гости не будут пачкать обувь.

Он попытался улыбнуться, и она прочла на его лице не только отвращение, но и сочувствие.

— Кстати о коттедже. Как вы справляетесь с огородом? В это время года там, должно быть, столько работы.

Она склонила голову, пытаясь понять причину его визита. К чему эта светская беседа? Он ведь наверняка пришел не для того, чтобы узнать, как поживают ее бобы.

— Да, я хожу туда, и что в этом такого? За участком все равно никто не присматривает.

Ей показалось, что она расслышала хриплый шум мотора — не на шоссе, а ближе. Возможно, на подъездной дорожке.

— Совершенно справедливо. Было бы жаль позволить этому добру пропасть.

Он говорил мягко, она бы даже сказала — искренне, если бы не подозревала, что за его действиями стоят скрытые мотивы.

— В любом случае овощи наши… мои, — сказала она. — Мы их вырастили. Мы с матерью годами трудились на этом участке.

— Да, вы с Дот. — Он помолчал. — Но вы были не только на участке, верно? Я знаю, что вы заходили в коттедж. И оставили заднюю дверь незапертой, а лестницу не убрали как полагается. — Поняв, что ее разоблачили, Джини невольно залилась краской. — Может быть, присядем? — предложил он. — Обсудим это как цивилизованные люди?

Она кивнула на диванчик Джулиуса. Оглянувшись, Роусон остался стоять, и она последовала его примеру.

— Моя жена Кэролайн, вероятно, сказала бы, что, хотя вы сами вырастили эти овощи, они растут на нашей земле, а вы продаете их и в переулке, и в других местах.

— Вы хотите долю от выручки? — Она горько рассмеялась. — Того, что я зарабатываю на продаже овощей, едва хватает на еду.

— Нет-нет, — он вскинул руки. — Таков ее взгляд, не мой. Насколько я понимаю, это не связано с деньгами. Я говорю о вашей привязанности к этому месту, к земле. Я тоже фермер. Привязанность к земле у нас в крови, не так ли? Кэролайн этого не понимает, никогда не понимала. А ваша мать чувствовала то же, что вы и я. Она любила этот коттедж, этот участок.

Джини казалось, что она угадала его желание достичь взаимопонимания, найти точки соприкосновения, договориться о совместных решениях. Но она не могла понять, зачем это Роусону. И не собиралась помогать ему.

Рев мотора раздавался теперь совсем рядом, в их рощице, и ее сердце забилось чаще.

— Но вы нас все-таки выселили.

Она словно выплюнула последнее слово, и он вздрогнул.

— Это сделал не я. Кэролайн настояла, чтобы мы…

Она перебила его:

— И, кстати, что вы вообще знаете о моей матери? — Она шагнула вперед, готовая выгнать его.

— Больше, чем вы думаете. Вы на нее очень похожи.

— Ничего вы не знаете. А я не знаю, зачем вы сюда явились, но теперь вам пора уходить.

Он не двинулся с места.

— Дот мечтала о месте, которое она могла бы называть домом, — сказал он. — Чтобы вокруг была ее семья, чтобы ей принадлежал клочок земли, чтобы она чувствовала ласковое прикосновение солнечных лучей к коже. На самом деле многие из нас хотят именно этого.

— Вы за этим пришли? Чтобы рассказать о моей матери то, что мне и так известно?

Роусон неловко потер руки, словно решаясь на что-то.

— Я бы хотел предложить вам вернуться в коттедж.

Она подумала, что он похож на червяка, подергивающегося на крючке. Но существо в ее сердце дрогнуло, готовое заглотить наживку.

— В обмен на что? На арендную плату? Мы никогда не должны были платить за аренду, и вы отлично знаете почему. У вашей жены хватило наглости прийти и сказать, что мы должны две тысячи фунтов. Две тысячи! Безумие какое-то. При этом сама она не пожелала взять у меня никаких денег! — Подойдя к шкафу, Джини вытащила конверт и помахала им перед Роусоном. — Так скажите, чего вам надо на этот раз? Вы не хотите брать деньги, которые мама у вас одолжила. Почему я вообще должна вам верить?

Роусон провел ладонью по глазам.

— Ваша мать никогда не была должна мне никаких денег, — сказал он. — Она вообще ничего не была мне должна. И вы правы, я не просил арендной платы с тех пор, как умер ваш отец.

Джини с силой выдохнула. Она не хотела этого слышать, она просто хотела, чтобы он ушел.

— И я даже выразить не могу, как мне жаль, что вас выселили. Этим занималась Кэролайн. Она настояла, чтобы мы с ней на время уехали. Чтобы попытаться наладить наши отношения, так она выразилась, а сама устроила это выселение в мое отсутствие. Мне следовало прийти к вам сразу, как только я вернулся, все объяснить, но… видите ли, нам пришлось многое выяснить, попробовать что-то изменить. Кэролайн очень злилась. Я никогда не видел ее такой. Я ведь ей обещал… столько раз обещал.

Джини не хотелось слушать, что он обещал своей жене. Но он продолжал говорить:

— Видите ли, Кэролайн узнала. Обо мне и Дот. — Его голос сорвался, когда он произнес это имя, и в человеке, которого Джини всегда ненавидела, она на мгновение увидела страдальца. — Это началось примерно через год после того, как ваш отец умер…

— После того, как вы его убили, — поправила Джини.

— Что ж, — сказал он. — Если хотите, мы можем все обсудить, но история не так проста, как вам внушили. Это было одним из условий, поставленных вашей матерью.

— О чем вы? — вскинулась она.

Не ответив, Роусон отвел глаза, и Джини скомкала конверт. Снаружи донесся звук мотоциклетного мотора.

— Вы и дружков с собой привезли?

Роусон прислушался.

— Это не имеет ко мне никакого отношения.

Джини подошла к двери и заперла ее на засов, предпочитая остаться внутри с Роусоном, чем встретиться с теми, кто снаружи.

— Мы знали, что это неправильно, — сказал он. — Я был женат. Мы столько раз пытались все прекратить. И я обещал Кэролайн. Обещал, что это не повторится. Дот тоже страдала, но это было сильнее нас. Я любил ее. — Последние слова он произнес мягче и спокойнее. — Как только у вашей матери появлялась возможность, мы встречались. Если Кэролайн была в отъезде, Дот приходила ко мне. Часто мы просто разговаривали, играли на пианино. Иногда нам удавалось увидеться всего раз в месяц.

Джини хотелось по-детски зажать уши руками. Ее мать с этим человеком. Это не могло быть правдой. Хотя она знала, что это правда, она всегда это чувствовала.

Она отвернулась, не в силах смотреть на него, но продолжала слушать.

— Я любил ее, — повторил он. — И я знаю, что она тоже меня любила. Возможно, отчасти для нее это было способом вырваться из повседневной рутины, отдохнуть от необходимости зарабатывать на жизнь, вести хозяйство и одной, без мужа, заботиться о вас с братом. Но я предпочитаю думать, что в этом было нечто большее. Мы говорили с ней о ферме, о саде, о положении в мире, о коттедже. Я хотел его усовершенствовать, поставить приличную сантехнику, но она боялась, что вы с братом что-то заподозрите. — Он помолчал и добавил: — У вашей матери были твердые убеждения. Интересные мысли. И ей нравилось рассказывать о вас и о Джулиусе. Она очень любила вас обоих.

Джини была невыносима эта дрожь в голосе Роусона, эта нежность, эта скорбь.

— Мы часто говорили о том, сможем ли быть вместе по-настоящему, но… видите ли, у нас с Кэролайн… произошло кое-что, давным-давно, и я не мог так с ней поступить. Не мог оставить ее. А ваша мать говорила, что ее обязанность — заботиться о вас… и о Джулиусе, конечно. Она дала себе такое обещание — и никогда не объясняла почему. Ей очень нравилось, что вы были с ней.

— Это невозможно, — сердито сказала Джини. — Я вам не верю.

Ей вспомнилось обручальное кольцо матери в блюдце на подоконнике, и еще не закончив фразу, Джини уже понимала, что они с Джулиусом узнали обо всем последними.

— Насколько я знаю, Кэролайн — когда она, к сожалению, приходила к вам, — сказала, что у нас дома лежит книга квитанций. На самом деле это была наша с Дот шутка: она ставила свои инициалы напротив даты нашего свидания. Когда она заболела, встречаться нам стало еще сложнее. Я очень о ней беспокоился, но она не позволяла мне помогать. Полагаю, Дот чувствовала себя виноватой из-за того, что не платит за коттедж, потому и предложила мне деньги. Но мне не нужны были деньги. Мне нужна была только она.

У Джини щипало в носу, в ушах громко стучала кровь.

— Я всегда говорил ей, что коттедж принадлежит ей. И вам, конечно. До тех пор, пока он будет нужен вам с Джулиусом. Я предлагал переписать коттедж на нее, но она отказывалась даже слушать. Порой она бывала чертовски упрямой, и ничего ни у кого не брала, если не могла дать что-то взамен. Но я не говорил Кэролайн, что Дот не платит за аренду. Я устроил так, что она увидела эту книгу квитанций и поверила в то, во что хотела верить. А потом, уже после смерти Дот, выяснилось, что за коттедж никогда не платили и что мы по-прежнему любили друг друга. — Закончил он, как будто подавляя рыдания.

Джини прижала руку к сердцу и сказала срывающимся голосом:

— Так значит, из-за чувства вины или еще из-за какой-то ерунды, которой вы, по вашим словам, страдаете… вы и явились, чтобы предложить нам вернуться в коттедж. Так?

— Я хочу загладить вину. Чтобы между нами больше не было недопонимания. Вы с Джулиусом можете вернуться в коттедж, а я… видите ли, я был бы рад иногда приглашать вас обоих к себе, если вы пожелаете прийти. Кэролайн там нет — мы решили пожить отдельно, хотим посмотреть, что из этого выйдет. Дот так часто говорила о вас с братом… — Он сцепил пальцы. — Боюсь, я не слишком удачно выразился. — Внезапно он взглянул Джини в глаза, и некоторое время они смотрели друг на друга, освещенные пламенем свечей. — Что вы думаете об этом?

— Что я думаю? — воскликнула Джини. — Я думаю, вам нужна готовая семья. Теперь, когда от вас ушла жена, а любовница умерла, вам стало немного одиноко. Да?

Роусон отшатнулся.

— Я хочу помочь вам. Вы дети Дот — и Фрэнка, разумеется, — и я просто хочу… иметь какую-то связь с ней. Только и всего.

— Убирайтесь.

Он не пошевелился.

— Убирайтесь!

Она бросила в Роусона скомканный конверт, но тот упал к его ногам, не коснувшись его.

Джини, не спуская глаз с Роусона, бросилась к шкафу, рывком открыла ящик, сунула в него руку. Это резкое движение вывело Роусона из оцепенения, и, словно под порывом ветра, он бросился к двери; пока Джини, склонившись, искала кочергу, он возился с засовом. Джини достала наконец свое оружие, быстро развернулась и выставила его острым концом вперед. Но Роусон уже скрылся в темных зарослях, оставив дверь открытой. Дождь перестал, слышался лишь стук капель, стекавших с ветвей. Вновь послышался рев мотоцикла. Она шагнула обратно, задвинула засов и прижалась лбом к двери, обеими руками сжимая кочергу.

Тридцать восемь лет, думала она. Человек, который убил ее отца. Она не верит. Не может поверить. И не станет.

Судя по звуку, мотоцикл уже несколько минут кружил по рощице, приближаясь к трейлеру. В конце концов двигатель заглушили, и раздались громкие мужские голоса. Опустившись на колени у двери, с кочергой в руках, она стала напряженно прислушиваться. Слов было не разобрать, но интонацию она уловила. Роусон, подумала Джини, и кто-то еще, может быть, Натан? Воцарилась тишина — один вдох, два, три, — и вдруг раздался вопль; возможно, прокричали чье-то имя. А потом прогремел одиночный выстрел. Так громко и так близко, что она отпрянула, ударившись о ножку стола, упала на пол и свернулась калачиком, обхватив голову руками. Она превратилась в сплошное сердце и пульсирующую кровь. Снова заработал двигатель, взревел, набирая обороты, и мотоцикл начал стремительно удаляться; вскоре Джини показалось, что он выехал на шоссе, а потом все стихло. Но она все лежала, сжавшись, на полу трейлера и ждала.

Больше ничего не происходило, только капли стучали по крыше. Она встала сначала на четвереньки, потом выпрямилась и снова прислушалась. Было тихо. С кочергой в руке она отодвинула засов и толкнула дверь: кострище, брезентовый навес, шорох листьев во мраке, запах сырой земли. В темноте казалось, что вокруг ничего не изменилось.