По пути домой Джини сделала крюк, чтобы подняться на Каттер-Хилл. Она слезла с велосипеда и медленно покатила его, следя за сердцебиением и останавливаясь, когда ей казалось, что оно слишком участилось. Она удлинила себе путь мили на две, зато убедилась, что помнит правильно: красная будка телефона-автомата стояла рядом с гостиницей «Восходящее солнце», которая закрылась пару лет назад.

В детстве, когда она пропускала школу, мать приводила ее в эту будку, пропитанную запахом мочи и застарелым табачным духом. Дот приносила с собой мешочек двухпенсовых монет, по одной опускала их в автомат и вела скучные разговоры о счетах и контрактах, иногда беря дочь на руки, чтобы та могла сама бросить монетку в щель. Эти разговоры казались Джини бесконечными. Бо́льшую часть времени она сидела на корточках у ног матери и рисовала зверей на запотевшем от горячего дыхания стекле. Покончив с деловыми звонками, мать обычно беседовала с кем-то, кого она называла Сисси — это имя казалось Джини забавным. Она до сих пор помнила разговор с Сисси, когда мать снова и снова повторяла: «Я не могу!» — и Джини рисовала на стекле собственные «я не могу, я не могу» в виде маленьких крестиков.

— Потому что дети, — говорила мать в трубку, — потому что куда мы тогда денемся и как справимся? Потому что он хороший человек, потому что я дала обет. Это что-нибудь да значит, правда?

Ее голос был таким, словно она сейчас заплачет, но мамы же не плачут.

— Мне нечего тебе рассказать, — говорила она. — Ничего не было. — Выслушав ответ Сисси, она достала носовой платок. — Со мной все в порядке. Я позвоню в другой раз. Здесь Джини, мне пора. — Джини встала, и Дот протянула ей трубку. — Попрощайся с Сисси.

— До свиданья, Сисси, — шепнула Джини в вонючую телефонную трубку, но услышала лишь короткие гудки.

Повесив пакет с покупками на руль, Джини подвела велосипед к телефонной будке и сразу заметила, что внутри что-то изменилось. Она открыла дверь и увидела, что телефона нет, а задняя стена, на которой он раньше висел, заполнена книгами — толстыми и некрасивыми, в бумажных обложках со смятыми корешками. Еще больше книг было свалено в кучу на бетонном полу, их страницы отсырели и разбухли.

Дома, когда Джулиус не видел, она достала мобильник из кармана его куртки и ушла в дальний конец двора. Телефон был заряжен, и она подумала, что брат, наверное, опять сидел в пабе. Поглядывая на цифры в объявлении, которое она взяла в витрине магазина, Джини стала нажимать на кнопки. Ей не хотелось посвящать Джулиуса в свои дела до тех пор, пока она не сможет сказать ему, что у нее появилась настоящая работа.

На следующий день Джини подошла к открытым пятистворчатым воротам, за которыми виднелись старый автомобиль, заросшая лужайка и извилистая мощеная дорожка, ведущая к одноэтажному домику. Краска на деревянной обшивке потрескалась, на керамической плитке крыльца сбились в кучу прошлогодние листья. Звонок сыграл начальные ноты колыбельной «Ты мерцай, звезда ночная», и к двери подошла женщина в цветастом платье по щиколотку и сандалиях на плоской подошве с кожаными перетяжками между пальцев. Она оказалась моложе, чем ожидала Джини, — лет тридцати. Пирсинг в ноздре поблескивал на солнце, словно подавая какие-то сигналы.

— Я узнала вас, — сказала она Джини, когда та поднялась на крыльцо. — Вы одна из тех женщин, которые выращивают овощи. Я несколько раз в неделю по утрам работаю в гастрономе.

Ее платье колыхнулось, словно на сквозняке, но оказалось, что это ребенок выбрался из-под подола.

— Меня зовут Шафран. — Звякнув браслетами, хозяйка протянула Джини руку, и та пожала ее. — А это Энджел. — Она подняла девочку и посадила себе на бедро; просторная рубашонка ребенка задралась, открыв пухленькие ножки.

Волосы и пальцы Энджел были испачканы желтой краской, которую она размазала по шее матери, бледной по сравнению с орехово-коричневой кожей малышки. Шафран провела Джини по дому, рассказав, что купила его полгода назад на небольшое наследство, которое досталось ей от отца — полнейшего подонка. Она подумывала снести эту хибару и выстроить на ее месте что-нибудь новое, но буквально за пару месяцев очень к ней привязалась. Джини вспомнила слова Джулиуса о том, что у других людей есть папочка и мамочка, к которым можно обратиться в сложной финансовой ситуации. Шафран тем временем рассказывала, что Энджел обожает бегать по дому кругами, что комнаты расположены анфиладой, а посередине есть внутренний дворик и она думает его застеклить. Без всякого смущения она объяснила, что хочет окружить Энджел позитивными женщинами, вот почему ей нужна садовница, а не садовник. Джини не знала, стоит ли признаваться, что она не всегда чувствует себя позитивной. Они прошли через кухню, где стоял стол, заваленный красками и бумагой.

Когда они вышли из дома через застекленную дверь, Шафран спустила Энджел с рук — ну и имена, подумала в тот момент Джини — и сказала, что работа в саду кажется ей непосильной задачей, она даже не знает, с чего начать. Прежде чем поселиться в Инкбурне, она жила в Оксфорде и пока не уверена, стоит ли им оставаться в деревне, но решила переехать поближе к матери — ради Энджел.

— Ну, если честно, ради того, чтобы мама иногда присматривала за внучкой, — добавила она. — Я сейчас пишу кандидатскую в Оксфорде по психодинамическому консультированию[16]. — Джини не стала переспрашивать, боясь, что объяснение запутает ее еще больше, чем название. — Работы оказалось очень много, гораздо больше, чем я ожидала, и я не справляюсь, когда малышка носится вокруг. Здесь живем только мы с Энджел. Видите ли, мы с ее отцом были вместе всего один раз. Я его больше никогда не видела.

Шафран рассмеялась. Она с такой легкостью выдавала сведения о своей жизни, что Джини испытывала смущение и одновременно завидовала ее способности вести себя столь непринужденно. Они стояли во внутреннем дворике, вымощенном бетонными плитами, и смотрели на лужайку. Трава вымахала в человеческий рост, в ней скрылись и установленная посередине каменная поилка для птиц, и заросшие сорняками клумбы по бокам. Джини засмотрелась на вид, открывавшийся за старым деревом на краю участка, — поля перед невысоким холмом, поросшим дубами. По склону холма скользили тени облаков, вокруг не было видно ни единого строения. Все было золотым и зеленым.

— Очень красиво, правда? — сказала Шафран. — Но что же мне делать? Позвать кого-нибудь, чтобы скосить всю траву? Это займет целую вечность.

— Нет, — возразила Джини, — не надо косить. То есть не стоит скашивать все. Можно сделать в траве извилистую тропинку, посадить полевые цветы и освободить место вокруг деревьев, чтобы девочка могла там играть. На лужайке.

— Лужайка! — повторила Шафран и схватила Джини за руку, звеня браслетами. — Вот как это место будет называться, правда, Энджел?

Девочка улыбалась, глядя на них снизу вверх.

— А я банан съела, — сказала она, обращаясь к Джини, и выжидательно замолчала.

— Он был голубой? — спросила Джини.

— Желтый, дурочка, — ответила Энджел и принялась бегать по траве с криком: — Банан! Банан!

Шафран с Джини подошли к дереву, Джини сказала, что это индийский конский каштан, и получила работу. Все оказалось так просто. Удивительно, почему ей раньше не приходило в голову это сделать. Они договорились о десяти фунтах в час, для начала дважды в неделю. В любые удобные для Джини дни. В сарае с инструментами, принадлежавшими отцу Шафран, нашлась даже газонокосилка и канистра с бензином (во всяком случае, так они решили, понюхав ее).

Джини спросила, можно ли ей привести Мод, но не осмелилась сказать, что хотела бы получать плату наличными еженедельно — слишком обрадовалась, что получила работу.

Когда они вернулись на кухню, Шафран стала заваривать чай, а Джини присела рядом с Энджел, глядя, как та рисует что-то коричневое, вроде абрикосовой косточки с расходящимися от нее линиями. Темные потеки на концах этих линий были слишком влажными, и краска закапала с листа, когда девочка подняла его, чтобы показать рисунок.

— Это огромная косточка? — спросила Джини. — Или большой карий глаз с ресницами?

— Мо! — ответила Энджел и сунула ей рисунок.

— По-моему, это ваша собака, — оглянувшись, предположила Шафран.

Дома Джини приклеила картинку Энджел к стене кухни и сказала Джулиусу, что устроилась на работу.

Она была взволнована, ее изумляло, как легко она справилась. И хотя она понимала, что будущие доходы ничтожны по сравнению с их долгами, сама мысль о том, что она станет работать, а не только присматривать за собственным домом и садом, вызывала ощущение, словно что-то внутри нее, крошечное, как луковое семечко, раскрывается, готовясь выпустить росток.

Джулиус поднял взгляд от тарелки с яичницей со шпинатом и сказал только:

— Отлично.

Он был рассеян; вероятно, размышлял о долгах и пропавших деньгах. Он так и не спросил, где и кем она будет работать, и семечко засохло, а Джини подумала, что все случилось слишком поздно — и для них обоих, и для их дома.

Тем не менее назавтра, сухим ветреным днем она неторопливо ехала на велосипеде к домику Шафран, а Мод бежала рядом. Когда они добрались, Энджел сильно хлопнула Мод по спине. Шафран тут же взяла дочь на руки, объясняя, что с собакой надо обращаться нежно, однако Энджел не хотела слушать и только плакала и пиналась. Хотя Мод, казалось, не возражала, чтобы ее колотили эти маленькие ручки, Джини все равно вывела собаку наружу, и та обиженно улеглась во дворике, положив голову на передние лапы. Стараясь не напрягаться, Джини выкатила газонокосилку из сарая и с удивлением обнаружила, что она довольно новая; завести ее удалось с первой попытки. В сарае было множество садовых инструментов, которые могли бы ей пригодиться. Она перебирала их, и это занятие, так же, как само пребывание вдали от коттеджа и Джулиуса, отвлекало ее от мрачных мыслей: блефовал ли Натан насчет выселения; когда Стю может востребовать долг; куда мать спрятала деньги?

Джини разметила будущую дорожку деревянными брусочками, которые напилила найденной в сарае пилой. Ей понравилось то, что получилось: тропинка вилась по участку и словно бы вела путника от одной клумбы к другой, а потом к дереву, а потом к бетонному садовому вазону, который обнаружился в кустах.

Джини вернулась к работе в воскресенье. В конце дня Шафран вынесла во дворик стаканы с водой, чашки с чаем и пачку шоколадного печенья. Они сидели прямо на каменных плитах, так как ни стола, ни стульев здесь не было, и Энджел снова начала подбираться к Мод.

— Дай ей сначала понюхать твою руку, — посоветовала Шафран. — Протяни ладошку. И обращайся с ней ласково.

— Она очень кроткая собака, — добавила Джини. — И даже немного трусливая.

Мод лизнула девочке руку, а потом лицо. Энджел плюхнулась попой на камень, подбородок у нее задрожал, нижняя губа выпятилась. Но не успела она зареветь, как Шафран, звеня браслетами, опустилась на четвереньки, ткнулась носом в ее смуглую шейку и так же лизнула лицо. Джини вспомнила, как они с Джулиусом в шутку дрались с отцом, цепляясь за его шею, а отец рычал в притворном гневе. Энджел засмеялась, а собака умчалась в глубину сада.

Когда все они снова уселись и Энджел сосредоточилась на шоколадном печенье, которое начало таять в ее пухлых ручках, Джини сказала:

— Придется эту тропинку сначала выкосить косой, а потом уже стричь. Трава слишком высокая для косилки.

— Это сложно?

— Нет, просто немного больше работы. — Она подумала о том, сколько усилий придется приложить, о возможных последствиях — но решила, что все это неважно.

— Хорошо, — сказала Шафран. — Наверное, вам пришлось бы весь этот участок пройти с косой, если бы я захотела целиком его выкосить.

— Круглую лужайку, наверное, стоит сделать немного подальше, чтобы ее было видно отсюда. Тогда Энджел сможет там играть.

— Это было бы чудесно, — ответила Шафран, схватила дочь за запястье и буквально за мгновение до того, как девочка опустила руку на землю, слизнула шоколад с ее пальцев.

— Собачка, — пролепетала Энджел.

— Вот ваши деньги. — Шафран сунула руку в карман платья — того же, что было на ней в прошлый приход Джини, и в позапрошлый. — Мы не договорились, как часто я буду вам платить. Раз в неделю подойдет? На этой неделе десять часов, верно? Поработаете столько же и на следующей?

— Только я пока не знаю, в какие дни получится, — сказала Джини.

— Ничего страшного. Приходите, когда будет удобно. — Шафран протянула ей листок, который вынула из кармана, — просто бумагу, не наличные.

Развернув его, Джини увидела, что это чек. Она почувствовала, как покраснела шея, а сердце заколотилось. Возможно, это было заметно, потому что Шафран добавила:

— В следующий раз я могу перевести вам оплату. Только пришлите мне свои реквизиты по электронной почте.

— Нет, — ответила Джини. — Спасибо. Чек подойдет.

После поминок прошло четыре дня, а от Шелли Свифт не было ни звонка, ни сообщения. Джулиус за это время не раз брал в руки мобильник и набирал тщательно продуманное послание, но потом удалял его и прятал телефон: он чувствовал себя не в своей тарелке, не был уверен, что интересен ей. У него были женщины, но мимолетно. Когда Джулиусу было немного за двадцать, в деревенском клубе устраивали концерты местных групп; он такую музыку не очень любил, но всегда туда ходил. За три лета Джулиус переспал с тремя женщинами — после концерта. В первый раз — на заднем сиденье дорогого автомобиля; во второй — на матрасе в фургоне; в третий — у стены за общественными туалетами. Он с радостью дал бы свой номер каждой из трех, все они казались по-своему интересными, но у него тогда не было телефона, а они свои номера ему не предлагали.

Старожилы жаловались, что из-за концертов в деревне много шума и беспорядка, и после третьего лета не стало ни групп, ни женщин. А потом, незадолго до своего тридцатипятилетия, он встретил Эми. Она ему нравилась, он мог бы даже влюбиться в нее и не возражал, когда Джини дразнила его, говоря, что скоро он остепенится, поселится отдельно, да и давно пора одному из них это сделать. Однако, хотя она просто подначивала его, как бывает между братом и сестрой, он знал: ей действительно хотелось, чтобы он съехал, но она боялась остаться одна с Дот, боялась, что после того, как он покинет дом, ей это сделать уже не удастся. Он не рассказывал матери про Эми, но именно она однажды упомянула, что застала Эми целующейся с каким-то мужчиной около «Плуга». С тех пор Джулиус Эми не видел.

В пятницу — еще один день без работы — он сел на велосипед и отправился в Литтл-Бедвин, настраивая себя на то, что обойдет там несколько домов и спросит, не нужна ли помощь кому-нибудь, на кого ему приходилось работать раньше.

Он терпеть не мог вот так искать работу, ненавидел подозрительные взгляды людей и саму мысль, что он, вероятно, похож на нищего попрошайку, на отчаявшегося типа. Он заглянул на ферму, где подрабатывал год назад, но на доме висело объявление о продаже, и он поехал по гравийной дорожке к загородному дому, где однажды помогал заливать в гаражах бетонные полы. Работа тогда шла полным ходом, как вдруг появился хозяин, старик с тростью и палевым лабрадором, и сказал, что его, Джулиуса, просят к телефону. Все они — и Джулиус, и пара других рабочих — были вынуждены прерваться.

— Меня? — переспросил Джулиус, и бригадир нахмурился, но старик уже заковылял обратно к дому.

Джулиус последовал за ним. Должно быть, кто-то умер, решил он, мать или сестра. Ему хотелось, чтобы старик поторопился. Сейчас он почти забыл, что именно увидел в доме, помнил только громадный холл и огромную сверкающую люстру. Взяв трубку, он услышал щелчки и звон монет, проталкиваемых в щель, а потом дрожащий голос матери.

— Джини…

— Что с ней? Что случилось?

— Я беспокоюсь. За ее сердце.

— Зачем ты мне звонишь? — выкрикнул он. — Господи помилуй, вызови скорую!

— Мне просто нужно, чтобы ты приехал домой.

Когда он вернулся, с Джини, конечно, было все в порядке, по крайней мере, ей было не хуже, чем обычно. А вот поведение матери его беспокоило.

Не доехав до парадной двери того самого загородного дома, Джулиус сделал крюк и поехал в обратную сторону. По пути он заглянул в пару мест, где могла найтись подработка, но и там ему не повезло. В полшестого вечера он неторопливо возвращался домой мимо кирпичного завода. Он не надеялся встретить Шелли Свифт, так что, заметив красный «ниссан», который ехал ему навстречу, даже не подумал, что это может быть она. Он вскинул руку, приветствуя водителя, которого, впрочем, не мог разглядеть через ветровое стекло. Едва они разминулись, Джулиус остановился, оглянулся, а машина резко затормозила, развернулась и подъехала к нему. Шелли Свифт опустила окно. Хотя Джулиус ни на что подобное не рассчитывал, он очень удачно оказался на этой дороге в это время, и теперь не мог оторвать взгляда от ее лица и руки, покрытых тонким налетом кирпичной пыли.

— Как ваш нагреватель, нормально работает? — спросил он наконец и в тот же миг почувствовал, что эти слова прозвучали как шуточка, которую мог отпустить кто-нибудь вроде Дженкса.

Она рассмеялась и ответила:

— Спасибо, мой в рабочем состоянии. А ваш?

Покраснев, он пробормотал что-то невразумительное.

— Что привело вас в наши края? — спросила она. Он не знал, что ответить, и она сделала это за него: — Просто воздухом решили подышать? В такой вечер самое оно. — Шелли Свифт подмигнула. — А я вот думала прогуляться. Хотите присоединиться?

Она оставила машину на обочине, он повесил замок на велосипед, и они пошли через Поле Двух Зайцев. Узкая юбка и блузка не слишком подходили для прогулок, и он понимал, что высокие каблуки ее туфель утопают во влажной земле. Он помог ей перебраться через перекладину, и они очутились в лесу Фоксбери.

— А я вас еще со школы помню, — сказала она. — Вы учились на класс младше, и у вас всегда кровь из носа шла после драк. Вы мне уже тогда нравились.

Он не знал, что ответить. Он ее совершенно не помнил.

На этот раз он поцеловал ее первым. Она прижалась к нему, и он почувствовал ее большие мягкие груди под шелковой блузкой. Она обхватила его лицо ладонями и поцеловала в ответ. Потом отстранилась, не спуская с него глаз, потянула за шелковый бант у горловины блузки, расстегнула пуговицы и вынула одну грудь из лифчика. Грудь была такой же белой, как ее шея, голубоватая вена змеилась сверху вниз. Под тяжестью груди коричневый сосок растянулся и стал овальным. Склонив голову, он положил эту чудесную тяжесть себе на ладонь, приподнял и, взволнованный ее теплом, поднес к губам.

— Ляжешь со мной тут? — спросил он через некоторое время, сожалея, что не захватил с собой одеяло или не надел куртку подлиннее.

— Здесь? — переспросила Шелли Свифт. — В лесу?

Она хохотала так долго, что он забеспокоился, не станет ли ей плохо.

Когда они прощались у машины, он был смущен, но она продолжала смеяться. Он хотел бы договориться с ней о встрече, но не стал. Просто не знал, как спросить и что она может ответить. Уже сев на велосипед, он вспомнил, что она так и не заплатила ему за два вызова, и понял, что теперь попросить у нее эти деньги будет невозможно.