Джини и Джулиус заперли коттедж и отправились по проселку прочь от фермы, а потом по извилистой тропинке на Ривар-Даун. Подъем был таким крутым, что приходилось буквально карабкаться, и ноги ныли от напряжения. Джини раздражало, что Джулиус заставлял ее останавливаться через каждые пять шагов, чтобы отдышаться, но она подчинилась. Дойдя до туристического маршрута, они повернули налево и пошли вдоль склона через дубовую рощу, где тропинка была огорожена колючей проволокой, а трава с обеих сторон выщипана овцами. Джини чувствовала, как припекает солнце, и думала, что следовало бы надеть что-нибудь на голову. Не верилось, что всего две недели назад шел снег. Не верилось, что их мать умерла. Она по-прежнему то и дело спохватывалась: Дот уже не моет яйца в кладовке, не смешивает компост в теплице. На дорожке стояли лужи, и, когда Мод пробегала по ним, в воздух поднимались тучи мух. В этот день работы у Джулиуса не было, но они могли бы — должны были бы — трудиться сейчас в огороде. Именно сегодня Натан собирался занести официальное уведомление о выселении, и хотя решение уйти из коттеджа заранее не обсуждалось, они все-таки оказались здесь. Джулиус нес в рюкзаке бутылку воды, термос с чаем и сэндвичи из дешевого хлеба с маргарином и прошлогодним малиновым джемом. Когда они в последний раз просто гуляли вместе, без цели? Джини не могла вспомнить. Они вели себя так, словно это обычное дело: очередная прогулка, очередной пикник. Чай в термосе был черным, несладким. Без молока, без сахара.

На Хэм-Хилл они остановились посмотреть на склон, почти отвесно уходивший вниз и исчерченный овечьими тропами, и дальше — на долину, напоминавшую мозаику из полей, живых изгородей, лесных участков и редких домов с извивающейся между ними темной лентой реки Инк. Справа Беркшир, слева Уилтшир и Инкбурн. Отсюда были видны сарай Роусонов под черной крышей и часть главного дома, но их коттедж и двор скрывали деревья. Они дошли до общинного выгона, встретив по пути гуляющую парочку в дождевиках и трекинговых ботинках и мужчину с ламинированной картой, висящей на шее. Миновали группу иностранных подростков, скучающих, усталых и понукаемых раздраженным сопровождающим. У подножия двадцатипятифутовой виселицы Комб-Гиббет на вершине холма какой-то идиот оставил пучок чертополоха, прямо с корнями и комьями земли, словно букет для преступников, которых здесь когда-то повесили. Осторожно ступая боком, Джини и Джулиус спустились по крутому краю выгона и уселись за уступом холма, невидимые для прохожих.

Джулиус бросил кусочек сэндвича Мод. Та щелкнула зубами, и он исчез в ее пасти.

— Испортишь собаку, — сказала Джини. — Она будет вечно сидеть у стола, пока ты ешь, и тебе это вряд ли понравится.

На самом деле она не сердилась, ей нравилось, что брат кормит собаку. Она налила чая в чашку.

— Помнишь, мы иногда ходили сюда с папой? — спросил Джулиус.

— Мы ходили не сюда, а на Хэм-Хилл, — возразила Джини.

— Нет, точно сюда. На наш восьмой день рождения — точно. Он как раз тут подарил мне перочинный ножик, тот самый.

— На Хэм-Хилле он его тебе подарил. Оставил тебя без присмотра, и ты себе сразу раскроил ногу.

— Это случилось позже. Не здесь и не в день рождения.

— Господи, сколько же было крови! — Джини подула на чай и сделала маленький глоток. — Он был безответственным отцом. — Она рассмеялась. — Тот шрам до сих пор виден?

Джулиус приподнял брючину и показал белый шрам поперек голени.

— Ох, — выдохнула она, передавая ему чашку. — Выглядит даже хуже, чем я помнила.

Опустив штанину, Джулиус взял у нее чай.

— Зато он был хорошим музыкантом.

Джини легла на спину, прямо на траву, а Мод подбежала и обнюхала ее лицо, словно решила проверить, не умерла ли она. Когда Джини открыла глаза, то увидела лишь небо: голубое, цвета халатика, который был у нее в детстве; белые облака с кружевной кромкой уплывали по нему за границу поля зрения.

— Ты когда-нибудь думал о том, что произойдет с нашей музыкой, когда нас не станет?

Джулиус долго не отвечал и не шевелился; она подумала, что он ее не услышал, но тут он тоже лег, заложив руки за голову.

— Нет, — ответил он.

— Мама с папой научили нас этим песням. Но нам их передать некому.

— Я же постоянно повторяю, что нам стоит выступить в «Плуге».

— Не собираюсь я этого делать, так что можешь не повторять. Все будут пялиться, судить, судачить. Они и без того ведут себя так всякий раз, как я показываюсь в деревне.

— Никто на тебя не пялится, Джини. Все заняты только собой, поверь мне. Надо, надо нам это сделать. Тебе понравится, вот увидишь. К тому же нам заплатят. Холлоуэй говорит, что, возможно, ему удастся пригласить кого-нибудь нас послушать. Какого-то парня, который интересуется региональным фолком или чем-то подобным.

Но Джини перебила его, сказав, что никогда в жизни не станет выступать в «Плуге» и вообще на людях. Ей и поминок хватило.

— А ты сам не хочешь передать свою музыку? Научить кого-нибудь?

— В каком смысле? Уроки давать, что ли?

Ей показалось, что он намеренно сделал вид, что не понял. Но она не собиралась объяснять. По крайней мере, прямо.

— Уроки, но не каким-то детям с улицы.

— А-а, — протянул он. Он прекрасно понял, что она имеет в виду. — Своему ребенку. Не-а. Никогда ни о чем таком не думал.

— Наверняка думал. О детях, о женитьбе.

— А кто сказал, что мои детишки уже не бегают по всей округе?

В молодости Джулиус несколько раз всю ночь где-то развлекался, рано утром пробирался домой и просил Джини его не выдавать. Однажды жарким поздним утром, проспав всего несколько часов, он вытащил во двор жестяную ванну и наполнил ее теплой водой. Джини чистила овощи для воскресного обеда и поглядывала на него в открытое окно кладовки. Из воды торчали его костлявые колени и широкая спина. Он обернулся и подмигнул ей, а она запустила в него кусочком сырой картофелины. Он не успел пригнуться, и картошка попала ему в голову. Потом она швырнула корень пастернака, да с такой злостью, что Джулиус вскрикнул, когда тот попал ему в плечо. Она бросала снова и снова, так что в конце концов он выскочил из воды, схватил полотенце и убежал, а она кричала на него с такой яростью, что сама была потрясена. Не то чтобы Джини хотела того же — секса или отношений, — эти вещи ее не занимали, но она понимала, что именно женщина уведет его из коттеджа, заберет у нее.

Сейчас Джини просто приподнялась и села.

— Ладно, забудь, — сказала она, глядя куда-то влево, чтобы не встречаться с ним взглядом. — Я с тобой даже поговорить нормально не могу.

— Прости, — сказал он и потянул ее за блузку. — Ложись.

Она снова легла, и он добавил:

— Я не собираюсь ни на ком жениться.

— Тебе и не надо жениться, чтобы быть с женщиной, завести детей. Мамы теперь нет, можешь делать что хочешь.

— Я всегда делал что хотел.

— Правда?

— Сумасшедший дом какой-то. — Теперь сел он. — Ты как будто нарываешься на ссору с тех самых пор, как мы ее похоронили.

Она взглянула на него, но увидела лишь силуэт, который застил свет: ноги согнуты, руки на коленях. Впервые за всю свою жизнь Джини понятия не имела, о чем думает брат.

— Я знаю, что ты забрал кольцо, — сказала она, наблюдая за красным коршуном, который кружил высоко в небе. Джулиус промолчал, хотя она надеялась, что он даст объяснение, не связанное с этой женщиной, с Шелли Свифт. — Знаешь, а я вспомнила… — продолжила Джини.

— Что? — оглянулся он.

— Мама действительно оставляла там свое обручальное кольцо. В блюдце на подоконнике в кладовке. Я помню, я его там видела. И тогда она не возилась в огороде и не месила тесто. Я пыталась понять, зачем ей было его снимать, но ничего не придумала.

— Она оставляла его там, когда ходила к Бриджет в середине дня, а иногда по утрам.

— К Бриджет? — Джини снова села. Этого она не ожидала.

— Я раньше думал, что мама трахается со Стю.

— Роман? — Джини закашлялась от неожиданности. — Со Стю?

— Или просто перепих. Ну да, я знаю. Вряд ли.

— Она бы ни за что не стала. Она слишком серьезно относилась к браку — и к своему, и к чужому. Брачные обеты и все такое. У нее точно ничего не могло быть со Стю Клементсом.

— А помнишь второе Рождество после папиной смерти? — спросил Джулиус. — Не первое, то было мрачное. Второе. Она меня послала за елкой. Сказала, спили самую маленькую, какую найдешь. Но маленькой я не нашел, и пришлось распилить эту чертову штуку пополам, чтобы она влезла на кухню. В конце концов получился какой-то пень с диким количеством веток.

— И чтобы добраться до кровати, тебе приходилось выходить из задней двери и входить через парадную, — добавила Джини.

— Все то Рождество мама ходила счастливая. Постоянно смеялась. Танцевала на кухне. Помнишь? Тогда я в первый раз и увидел ее обручальное кольцо на подоконнике.

Они помолчали.

— Неужели тебе никогда не хотелось, — спросил Джулиус, — чтобы у нее кто-нибудь был после папиной смерти?

— Интрижка со Стю? Ну уж нет.

— Ладно, не со Стю и даже не интрижка… Но что-нибудь необычное, только для себя. А то все одна да одна. И та же проторенная дорожка: сначала вверх по холму, потом вниз. Вечная забота о деньгах. Мне кажется, иногда нужно, чтобы в жизни что-то произошло и внезапно выбило нас из колеи. А иначе… Вот мы детки, играем в саду со шлангом, а не успеешь оглянуться — лежим в гостиной на старой двери.

Джини попыталась придумать, что могло бы выбить ее из колеи сейчас, когда ей уже пятьдесят один. Нет, это будет не выселение, она не позволит этому произойти. Может, будь она здорова, она бы поднялась на холмы повыше, отправилась бы в настоящие горы, прошла бы две тысячи миль по Аппалачской тропе.

— Не будет этого. — Джини налила еще чаю и передала брату, зная, что он следит за ходом ее мыслей. — Роусоны все выдумали. Послали Натана, чтобы нас напугать.

— Мне надо обсудить это со Стю.

— Мы и сами разберемся. — Она откинулась назад, опершись на локти и вытянув ноги. — Это просто недоразумение. Пустая угроза. Дом наш. Роусоны нам угрожают, чтобы заставить нас заплатить.

— Но мы же так и не заплатили.

— Потому что мы ничего им не должны.

Джини с Джулиусом вернулись домой под вечер. Про выселение они не говорили, словно заразив друг друга уверенностью, что за то время, пока их не было, ничего не случилось. Поэтому, увидев бумажку, приколотую к парадной двери, Джини не поверила своим глазам. Джулиус протиснулся вперед и пробормотал:

— Вот черт!

Даже она смогла понять, о чем речь, по первым буквам, написанным красными чернилами. К горлу подступила тошнота, и Джини почувствовала, что хочет лишь одного — лечь в постель и уснуть. Забыть о долгах, перестать беспокоиться о том, как они проживут без всего этого, как справятся. Только сон мог избавить ее от бесконечной карусели мыслей, но засыпать становилось все труднее, и даже работа в саду Шафран теперь не спасала: ладони потели, а сердце бешено стучало.

— Просто курам на смех, черт подери, — сказал Джулиус, на ходу читая записку. — Неделя. Нам дали неделю.

— Всего неделю? — переспросила Джини, хотя ей и так было понятно.

— Может, нам пойти с этим к адвокату? — Джулиус взъерошил волосы, и они так и остались торчать с одной стороны.

— И где же нам взять денег на адвоката?

Повернувшись к ней, он огрызнулся:

— Откуда мне знать! Может, пианино продадим?

— Или мамино обручальное кольцо! — сорвалась на крик Джини.

— Ни то ни другое ничего не стоит.

— Безумие какое-то. Не должны мы им никаких денег. — Джини казалось, что ее вот-вот вырвет. — А как насчет муниципалитета? — Она опустилась на стул, Мод забралась под стол. — Они же должны помогать людям, оставшимся без крова, верно? Предоставлять муниципальное жилье, или еще что-нибудь.

Она поверить не могла, что дошло до такого.

— Я уже кое с кем поговорил об этом, — более спокойно ответил Джулиус.

— И что?

— Тот парень с рынка, который приходил на поминки, раньше работал в департаменте жилья. Он сказал, что у нас нет ни единого шанса. То ли мы слишком старые, то ли, наоборот, молодые. Там нужно, чтобы мы были в браке или чтобы у нас были дети, и все такое.

Воскресным утром, услышав, что Джулиус ушел на работу — он договорился на пару дней доить коров, — Джини спустилась вниз в халате поверх ночной рубашки. Она почти не спала, думая о том, что может случиться завтра. Всякий раз, когда она пыталась заговорить с братом о выселении, они начинали ссориться. К утру она решила, что соберет кое-какие вещи, просто пару коробок, на случай если им в самом деле придется съезжать. Это не значило, говорила себе Джини, что она сдается, она просто должна быть готова. Но как решить, что именно взять с собой, если не знаешь, куда едешь и надолго ли?

Когда Джини было шесть, она подолгу не ходила в школу из-за ревматической лихорадки. И однажды, проснувшись на диване, увидела, что у кухонного стола стоит какой-то человек и запихивает в рот кусок хлеба с маслом. Его пальто было подвязано веревкой, крошки застревали в седой бороде, такой длинной, что она лежала у него на груди, и от него исходил кислый запах. Когда Джини вскрикнула, незнакомец буквально набросился на еду: за ломтями ветчины последовало крутое яйцо, которое он не успел очистить.

Его взгляд метался, щеки раздулись. Еще одно яйцо он сунул в карман, за ним — яблоко. Услышав крик Джини, мать прибежала из кладовки, и бродяга метнулся к выходу, опасаясь, что его прогонят.

— Мистер Джексон, — спокойно сказала Дот, — присядьте и поешьте. — Она выдвинула стул, и седобородый с опаской на него опустился. — Мистер Джексон наш гость, Дженет. Он пришел на чай.

Мать вышла, чтобы принести еще еды, а мистер Джексон расслабился и вынул изо рта яйцо — совершенно целое, в скорлупе. Прежде чем постучать им по столу и очистить, он сунул его в одно ухо и вынул из другого.

Она вспомнила холщовую сумку, лежавшую у ножки стола. В ней умещалось все его имущество, кроме одежды, которая была на нем. Теперь она попыталась представить, что могло быть в той сумке.

В кладовке Джини долго стояла, глядя, как солнечный луч играет на стенках глубокой раковины. Она не знала, что делать с телом матери, если их завтра выселят. Нельзя оставить его здесь, рискуя, что его обнаружат; но и взять с собой, конечно, тоже нельзя. Вздохнув и почувствовав внезапный прилив энергии, она пошла в старую маслобойню, где в углу валялись сложенные картонные коробки. Картон отсырел, а на то, чтобы отыскать скотч, ушла целая вечность. Но в конце концов она все-таки справилась и упаковала тарелки и другие необходимые вещи, завернув все в полотенца: радиоприемник, фонарик, столовые приборы, две кастрюли и сковородку, а также все продукты, которые нашлись в шкафах. Портрет Мод, который нарисовала Энджел, она свернула в трубочку, перетянула резинкой и положила сверху. Во вторник, сказала себе Джини, она будет все это распаковывать и ставить обратно на полки, смеясь над собственными страхами. Джини взяла еще одну коробку, сложила в нее два спальных мешка, запасные подушки и одеяла и поставила все это в маслобойне. Она собрала все эти вещи лишь для того, чтобы избавиться от невыносимого состояния неподготовленности.