Весь день после поминок Джулиус пролежал в постели, а Джини к нему не поднималась. Она сердилась на него за то, что они еще больше задолжали Стю, за то, что он напился, за то, что впустил всех этих людей в дом и рассказал им о случившемся на Поле Пастора.

Она надеялась, что ему не удалось закончить рассказ. Наконец он все-таки спустился, однако они не взяли инструменты и не начали играть, как наверняка поступили бы раньше. Вместо этого они стали обсуждать пресловутое соглашение. Джулиус заявил, что теперь он из принципа ничего не будет делать для Роусона, хотя работу, которую он изредка получал на ферме, ему предлагал Саймонс, управляющий. Джини не соглашалась с братом: она надеялась, что любой заработок на ферме уменьшит ту сумму, которую, как сказал Роусон, они были должны, если долг вообще существовал. В итоге им пришлось вернуться к тем же вопросам. Как можно задолжать за аренду коттеджа, который им предоставили бесплатно? И если деньги, которые Дот заняла у Стю, предназначались Роусонам, почему она их не отдала? И где теперь эти деньги? Ответов не было. Прежде они редко обсуждали финансовые дела, и теперь это им не слишком удавалось.

К тому же они никогда не вникали в суть соглашения, они просто знали, что Дот и Роусон заключили его через год после смерти отца — события настолько ужасного, что о нем говорили только намеками.

Фрэнк умер за день до своего тридцать второго дня рождения. Теперь Джини поражалась, каким же он был молодым, сколько всего могло ждать его впереди. Но ей двенадцатилетней отец казался мудрым старцем. В то время она еще не повзрослела настолько, чтобы спорить с ним или раздражаться из-за его взглядов или его неряшливости. В те несколько месяцев, которые предшествовали сбору урожая 1980 года, все постоянно обсуждали скорое прибытие нового трактора, заказанного Роусоном. Во время семейных чаепитий Фрэнк и Джулиус только об этом и говорили. Старый трактор был капризным, то и дело останавливался посреди поля, и Фрэнку приходилось тратить часа два на то, чтобы снова его завести. К уборке урожая новый трактор «Мэсси Фергюсон» опоздал, но вскоре его все-таки доставили — вместе с новым плугом.

Джини не помнила, как привезли трактор и плуг, но память сохранила разрозненные картинки: задние колеса выше нее самой, резной рельеф покрышек, сияющий красный корпус, черное виниловое сиденье с полукруглыми подлокотниками и сверкающие острые лезвия плуга. Фрэнк и Джулиус по очереди забирались на сиденье, а Роусон для пущего эффекта завел мотор. С плугом пришлось повременить, так как его не сразу удалось прицепить к трактору, — но уже на следующий день все было готово к работе.

Фрэнк, Джулиус и Джини были на Поле Пастора при вспашке первой борозды. Фрэнк разрешил Джини пойти с ними, но сказал, что эта работа не для девчонок и что на трактор он ее не пустит. Она пробиралась сквозь высокую траву по кромке поля, скрестив руки на груди и злясь, что может лишь смотреть, как Джулиус, вскрикивая от восторга, рулит, сидя между отцовскими коленями.

Некоторое время она шла, не отставая от них, глядя, как лезвия плуга взрезают и переворачивают дерн. Аромат свежей земли вызывал у нее благоговейный ужас: конец лета означал начало учебного года. Но вскоре ей стало скучно: тот сентябрь выдался жарким; ее раздражал запах выхлопных газов и нескончаемый рев двигателя.

Она замедлила шаг, и брат с отцом проехали мимо. Присев на землю, она смотрела, как журчалка летает вокруг головок ворсянки.

Хриплый рокот трактора доносился уже с другого конца поля. Ее клонило в сон, но едва она собралась прилечь, как раздался грохот, по полю прокатилась взрывная волна, и взвыл двигатель. Она вскочила, заслонив глаза от солнца, но трактора не увидела. Вой не прекращался, и она пустилась бежать; этот звук, неумолчный, пронзительный, был даже хуже, чем тот, когда одна из лошадей Роусона лягнула собаку, живущую на ферме, так что бедняжка отлетела. И тут она поняла, что вой издавала не машина: это кричал человек.

Она замедлила шаг, когда увидела, что трактор с работающим двигателем завалился на бок, придавив оторвавшийся плуг. Кричал, оказывается, Джулиус: его с такой силой отбросило на живую изгородь, что он не мог из нее выбраться.

— Где папа? — крикнула она.

Брат яростно вырывался, шипы боярышника царапали ему кожу и рвали одежду.

— Не смотри, не смотри!

Джини увидела руку отца, придавленную колесом. Она узнала длинные пальцы пианиста с аккуратно подстриженными ногтями.

— Пап? — окликнула она.

Джулиус, все еще пытаясь высвободиться, кричал, чтобы она не подходила, а лучше привела кого-нибудь. Но Джини присела на корточки и увидела плечи отца, его белую рубашку, перепачканную землей, и распускающийся на ней алый цветок. Она снова позвала его. Она не могла разобраться, где тут трактор, где человек и где плуг, пока не разглядела пуговицы на рубашке, и плечи, и шею, но все это кончалось кровавым пятном, словно отец сунул голову глубоко в землю. И только тогда она все поняла. И прижала ладони к глазам, а Джулиус наконец притих.

Для Джулиуса эти минуты были наполнены лишь звуком — то ли ревом трактора, то ли криком Джини — и солнечным светом, ярким до боли в глазах, опалившим лицо и запечатлевшим эту картину в памяти. Он спрячет ее в дальний угол сознания, куда нечасто заглядывает. Самое неотвязное воспоминание относилось ко времени уже после катастрофы. Спустя, быть может, не один день. Во всяком случае, пшеница тогда уже вытянулась вполовину, а колючий боярышник стоял весь в цвету. Видимо, к тому моменту все уже осталось позади: и приезд полиции и скорой, и расследование службы охраны труда и техники безопасности, и отложенные похороны, и вердикт: «смерть в результате несчастного случая». В тот день тоже стояла жара, и Дот отвела их с сестрой на Поле Пастора, на то место, где погиб отец. К тому моменту Джулиус успел снискать благоговейное уважение одноклассников тем, что без запинки выговаривал слово «обезглавленный». Он так часто его произносил, что оно утратило для него всякий смысл.

Ему было скучно. Мать с сестрой, у которой недавно обнаружили болезнь сердца, сидели на расстеленном одеяле, с чаем в термосе и нарезанным кексом в жестянке. Джини собрала букетик лесной дремы, чтобы положить на то место, где умер Фрэнк, и Джулиус подумал, что это глупо: в траве, на которой они сидели, и так было полно этих цветов. Ему не хотелось сидеть с ними, и он бродил между рядами пшеницы, и солнце напекло ему затылок. Время от времени он подбирал с земли кусочки кремня, пробуя скол края большим пальцем. Когда мать позвала его и сказала, что пора идти домой, он заметил, как в сухой траве что-то блеснуло. Наклонившись, он увидел огромный болт без гайки — металл блестел в том месте, где его погнула какая-то чудовищная сила. Он предположил, что это часть метеорита, или даже лучше — деталь инопланетного корабля, который совершил аварийную посадку, а власти это скрывают. Если произвести раскопки, можно найти и сам корабль, погребенный в земле, а потом водить сюда одноклассников и брать с каждого по полфунта.

— Что там у тебя? — спросила мать, и он гордо протянул раскрытую ладонь, чтобы показать находку им с Джини.

Сестра ахнула, ее эта штука тоже привела в восторг, но мать сказала: «Гадость» — и выхватила у него болт.

Примерно через год после смерти Фрэнка мать сказала им, что трактор привезли без сцепных штифтов — металлических деталей, которые позволяют безопасно присоединить к нему плуг, или они потерялись, поэтому вместо них крепление осуществили с помощью болтов и гаек. Рассказ получился невнятным, отвечать на вопросы она отказывалась, поэтому брат с сестрой так ничего и не поняли. Однако поздно ночью, когда Джини с Джулиусом полагалось спать, к ним в коттедж трижды приходил Роусон. В первый раз Джулиус, услышав его голос, тихо спустился вниз и попытался расслышать, о чем говорят за дверью гостиной. Во второй и третий раз Джини тоже подслушивала, сидя на ступеньках левой лестницы.

По дороге в школу они вспоминали подслушанные обрывки разговоров и, дополняя друг друга, восстанавливали ход событий: год назад Роусон, довольный новым трактором и плугом, но расстроенный из-за отсутствия каких-то деталей, заменил их самодельными из болтов и гаек. Они оказались настолько ненадежными, что гайки попросту срезало, и это привело к последствиям, о которых ни Джини, ни Джулиус теперь не могли забыть. В конце концов они решили, что Роусон наверняка знал, что виновен в непреднамеренном, а то и преднамеренном убийстве, и, чувствуя стыд и раскаяние, а может, и опасение, что Дот рано или поздно сообщит в полицию, пошел на соглашение и позволил им жить в коттедже бесплатно. Больше они ни разу не видели, чтобы Роусон приходил к их матери.

Джини выкапывала молодую морковку. Макс говорил, что покупателям нравилось, когда она размером с палец, но Джини считала, что выращивать такую мелочь — только впустую тратить время и место на грядках. Спина затекла, она разогнулась и увидела, что в кладовке кто-то есть. С тех пор как умерла Дот, выходя во двор, Джини старалась запирать парадную дверь, но порой забывала. Это был не Джулиус: он уехал на ферму Уэйлденов сносить курятник. Она присмотрелась, пытаясь понять, кто это: Стю или, не дай бог, кто-то из Роусонов? Она представила, как пригвождает незваного гостя вилами к стене коттеджа, как зубцы протыкают штукатурку, дранку, известку.

Через низкое окно она видела только торс незнакомца, который, похоже, расхаживал по кладовке, что-то высматривая. Она взяла вилы наперевес и вошла в открытую заднюю дверь. В кладовке никого не оказалось, но, войдя в кухню, она увидела какого-то юнца. Тот стоял у левой лестницы и смотрел вверх.

— Вам помочь? — спросила Джини, надеясь, что ее голос звучит возмущенно, а не испуганно.

Парень вздрогнул, обернулся и отступил, увидев направленные на него вилы. Это был тот самый молодой человек, которого Бриджет отчитала в приемной амбулатории, неделю назад. Правда, теперь он был одет иначе — в дешевый костюм из залоснившейся ткани, слишком тесный для его мускулистого тела.

— Джини? — улыбнулся он, и она поняла, что это сын Бриджет и Стю, уже совсем взрослый.

Его светлые волосы были уложены набок с помощью геля; казалось, на него откуда-то слева и снизу дул сильный ветер. Его форма головы, подбородок, скулы — все было идеально. Парень был настоящим красавцем. Неужели Стю выглядел так же, когда был моложе? Она не могла себе этого представить. Джини вспомнилась давняя история: Стю выставил сына из дома за то, что тот напился ночью на лужайке. Она не видела его много лет.

— Натан. — Она опустила вилы. — Что ты здесь делаешь?

— Ваш брат дома? — Он облизнул пухлые губы.

— Нет, — ответила Джини и тут же пожалела об этом: лучше бы она сказала, что Джулиус болен и лежит в постели или что он в огороде. В Натане, в его показной самоуверенности было что-то такое, от чего ей стало тревожно. — Может, я смогу помочь?

Помедлив, он сказал:

— Я пришел предупредить вас о выселении.

— Прости?..

Натан прислонился к комоду.

— Вас собираются выселить.

Он изо всех сил сдерживал улыбку, так что она превратилась в гримасу.

— Не смеши, — сама чуть не рассмеявшись, ответила Джини.

— В понедельник я должен буду повесить на вашу дверь официальное извещение, и после этого у вас останется неделя.

— Неделя? Для чего? — почти выкрикнула Джини. Она так и не выпустила из рук вилы и теперь сжимала их все крепче.

— Для того, чтобы съехать.

Натан скрестил ноги. Теперь, сказав то, для чего пришел, он, казалось, расслабился.

— Мы живем здесь по соглашению с Роусоном. То, что ты говоришь, просто безумие. Это наш дом. А если он или его жена считают, что им причитаются какие-то деньги, то они, черт побери, должны дать нам время, чтобы мы могли расплатиться.

Она подумала, что ей или Джулиусу все-таки следовало бы сходить к Роусону. Попытаться решить эту проблему.

Натан выпрямился, нарочито развязно прошел мимо нее и положил руку на футляр, в котором лежало банджо Дот.

— Меня послали уведомить о выселении. Предупредить вас. Насчет соглашений и долгов я ничего не знаю.

— Значит, ты теперь работаешь на Роусона? Такими делами занимаешься? А твоя мать в курсе?

Джини прислонила вилы к столу, вытащила из-под ладони Натана футляр с банджо и прижала его к себе обеими руками. Дикое желание наброситься на юношу пронзило ее, как электрический разряд.

Не ответив, Натан взял фотографию Джини с Джулиусом, на которой они, еще младенцы, лежали в коляске, прижавшись каждый к своему бортику. Он перевернул снимок, осмотрел оборотную сторону и рамку, словно оценивая стоимость, и поставил обратно на комод.

— Он не умеет держать слово, так что будь осторожен, Натан, раз уж ты делаешь для него грязную работу. Ну ладно, у меня дела.

Ее трясло, но она протянула руку, указывая Натану на дверь.

— В понедельник, — бросил он вместо прощания. — В понедельник вернусь с извещением.

С порога она наблюдала, как он удаляется по дорожке — небрежной походкой, явно зная, что она смотрит. Когда он дошел до ворот, она крикнула ему вслед:

— Это наш дом! И он будет нашим, пока нас не вынесут отсюда в гробу! Можешь передать это своему Роусону!

Она захлопнула дверь, оперлась на нее ладонью и постаралась выровнять дыхание.

Когда она рассказала Джулиусу о визите Натана, он разбушевался так же, как бушевал, когда узнал, для чего приходила Кэролайн Роусон. Он метался по кухне и кричал, что пойдет к Бриджет и потребует, чтобы они со Стю приструнили своего сынка, а не то он, Джулиус, сам отправится к Роусону и скажет ему пару ласковых. Соглашаясь, сочувствуя, успокаивая, она дала ему выговориться. Она не могла не понимать, что ни один план Джулиуса не принесет пользы, пока он в таком состоянии. Долг, объявленный Роусонами, настолько превосходил скудные пенсы и фунты, с которыми Джини привыкла иметь дело, что сумма казалась ей нереальной, фантастической. С тем же успехом им могли бы сказать, что они задолжали пару миллионов. Но теперь она не могла спать по ночам. И за ужином, который состоял из спагетти с грибным концентратом и собственными овощами, Джини накручивала пасту на вилку, но не доносила ее до рта.

После похода в лавку у Джини осталось двадцать пенсов. Джулиус добавил к ним мелочь, которую выгреб из карманов, и тридцать фунтов из бумажника — плату за помощь с курятником. В кошельке Дот было пусто; они уже обшарили его — как и сумочку — в поисках пропавших денег.

— Я слышал, в Девизесе есть продовольственный банк[15], — сказал Джулиус, не глядя на нее.

— Ни в какой продовольственный банк мы не пойдем, Джулиус. У нас полно еды в огороде. — Она махнула рукой в сторону окна. Рассказывать брату о коробке, которую видела в магазине, Джини не стала.

— Когда ты наконец поймешь: нет ничего плохого в том, чтобы попросить о помощи или принять ее, когда тебе предлагают. Все эти детки из среднего класса, если им что-то нужно, могут просто обратиться к мамочке с папочкой — считай, в тот же банк.

— Но мы уже не дети.

— Верно, нам пятьдесят один. И нам нужна поддержка. Это не значит, что с нами что-то не так.

— Ладно, — сказала Джини, — кому ты говорил, что нам не хватает еды?

Джулиус лишь покачал головой.

— Я спросил Уэйлдена, есть ли для меня работа, но он ответил, что нет.

— Уверена, что не все с тобой расплатились. — Джини имела в виду Шелли Свифт, но не хотела произносить это имя. — Тебе стоило бы им напомнить.

— Напомню.

— Когда?

— Когда ты перестанешь вести себя как моя мать и указывать мне, что делать.

— А как насчет денег на табак? Ты же наверняка оставил себе заначку на курево и на пиво с собутыльниками в «Плуге».

— Как будто ты сама не собираешься тратить деньги на эту чертову собаку!

Мод, лежавшая на диване, подняла голову, словно знала, что говорят о ней.

— По-моему, ты не понимаешь. Мы вот-вот потеряем коттедж.

Джини сложила руки на столе. Существо, жившее в ее сердце, сейчас билось в горле. Если бы она широко открыла рот и закричала, оно вырвалось бы наружу — новорожденное, скользкое, готовое напасть.

— Да понимаю я! Я, черт подери, все понимаю! — Упершись в край стола, он вскочил, и она отпрянула. — Не должны мы ничего Роусону, и он не имеет права нас выселять. Я туда схожу. Вот прямо сейчас схожу.

— Сейчас? Уже одиннадцатый час. — Она испугалась, что Джулиус в таком состоянии только ухудшит ситуацию.

— Да, прямо сейчас! — Он сорвал с крючка куртку и шапку, сунул ноги в ботинки, схватил со стола тридцать фунтов. Секунду смотрел на купюры, потом бросил на стол десятку и вышел, прежде чем Мод успела спрыгнуть с дивана.

Джини еще минут пять посидела за столом, но мысль об экономии заставила ее вскочить. Она погасила все три керосиновые лампы, зажгла свечу и вновь принялась искать пропавшие деньги.

Через полчаса Джулиус вернулся. Джини стояла на коленях, убирая обратно в комод посуду, которой они редко пользовались.

— Ну что? — спросила она.

— Никого. — Он тяжело опустился на диван рядом с собакой. — Ни света, ничего. Я пошел и разбудил Саймонса. Не очень-то он обрадовался. Сказал, что они уехали. То ли дней десять назад, то ли две недели, он не помнит точно. Кажется, в Грецию или еще куда-то. Не нужны им наши деньги.

Утром Джини потратила в лавке девять фунтов пятьдесят семь пенсов, купив почти все, что не смогла позволить себе в понедельник: еще макарон, туалетную бумагу, консервированную фасоль, зубную пасту. Выйдя на улицу, она стала рассматривать рукописные объявления в пластиковом кармашке, прикрепленном с внутренней стороны витрины, пытаясь разобрать, что там написано. Потом снова зашла в лавку. Молодой человек с прыщавым лбом расставлял на стойке у кассы глянцевые журналы.

— Мне сказали, в витрине висело объявление о том, что требуется уборщица, — обратилась к нему Джини, неопределенным жестом указав на окно. — Но я его не нашла.

— Может, выкинули, — ответил он, не отвлекаясь от своего занятия. — У нас такие висят всего по паре недель.

— Но моя подруга сказала, что объявление насчет уборщицы точно было.

Фыркнув и прижав к груди стопку журналов, продавец вышел на улицу. Джини последовала за ним. Он быстро окинул взглядом объявления.

— Нет, наверное, выбросили, — сказал он и собрался вернуться внутрь.

— А нет ли чего-нибудь, связанного с садоводством? — Джини наклонилась и прищурилась. — Это вы писали? Почерк ужасный.

Он вернулся, снова просмотрел объявления и постучал по стеклу.

— Вот оно. — Он прочел без всякой интонации: — «Хозяйке дома требуется помощница для стрижки газона и других работ по саду и огороду. Днем, один-два раза в неделю».

— У вас ручки нет? — Она пошарила в сумке.

— Сфотографируйте на телефон, — ответил он.

— Не могли бы вы записать мне номер?

Никакой ручки в ее сумочке не было. У Джини просто не было причин носить с собой ручку. Кроме того, цифры расплывались перед глазами, и она не могла сосредоточиться. Но молодой человек уже вернулся в магазин. Немного подождав, она вошла вслед за ним и сделала вид, что просматривает прессу на стенде у окна. Когда он повернулся к ней спиной, она протянула руку, вынула карточку с вакансией из пластикового кармашка и положила в сумочку.