Бриджет и Стю явились первыми с двумя большими продуктовыми пакетами и ящиком пива. Джулиус старался не думать о том, сколько Стю сдерет с него за все эти бутылки индийского пейл-эля. Он уже успел переодеться в чистую рубашку и старый пиджак, когда-то принадлежавший отцу, но только теперь заметил бурую грязь под ногтями. Бриджет обняла его, а когда отпустила, в ее глазах стояли слезы.

— Как все прошло? — спросила она. — Жаль, что ты не позволил мне поучаствовать.

Она смахнула слезинки, вытерла щеки и слегка усмехнулась.

— Все прошло хорошо, — сказал он и сразу добавил, поняв, что ей хочется большего: — Прекрасно.

— Кремация?

— Нет, — ответил он, но понял, что она обязательно спросит, где Дот похоронена, и тут же поправился: — Да.

Печально помолчав, он сказал:

— Прошу прощения, долгий день выдался.

— Я понимаю, у тебя сейчас такой кавардак в голове. — Она поставила пакеты на стол. — Знаю, вы не хотели, чтобы я что-то приносила, но… — Пожав плечами, она достала тарелки с сэндвичами и тремя большими пирогами со свининой и сняла с них пленку.

— А где Джини?

Бриджет резала пироги и ставила тарелки на стол. Стю вернулся в фургон за оставшимся пивом.

— Повезла Максу овощи, — ответил Джулиус.

Бриджет замерла над лотарингским пирогом:

— Значит, ты не сказал ей?

Он отвел глаза.

— Ох, Джулиус! Она же недолго пробудет в деревне. Вернется, а в доме полно народу.

А по отцу они устраивали поминки? Джулиус не мог вспомнить, но, пока Бриджет раскладывала ломтики солодового хлеба с маслом, ему вспомнился торт, испеченный ко дню рождения Фрэнка. Джини неумело покрыла его розовой глазурью, на которой Джулиус вывел голубым кремом с трудом читаемые буквы: «С днем рождения, папочка». Торт простоял у раковины в кладовке больше трех недель после смерти отца. Никто из них не мог его ни съесть, ни выбросить. Глазурь затвердела и растрескалась, как лед на лужах, который Джулиусу так нравилось разбивать каблуками. Торт покрылся серыми пятнами, словно сыпью, а из трещин полезла желто-зеленая плесень. В конце концов торт унесла Бриджет, а мать все сидела за кухонным столом в молчаливом невидящем оцепенении.

— Джини не позволила бы мне устроить поминки, — ответил он Бриджет. — Она была категорически против.

Люк Эмерсон, кровельщик из Ист-Графтона, Ричард Летфорд, который обращался к Джулиусу, если требовалась помощь в сборке чьей-нибудь кухни, и Дженкс приехали вместе. Они уселись поближе к пиву, зажав Джулиуса между столом и буфетом.

— Да уж, она была прекрасной женщиной, — сказал Люк, словно продолжая начатый разговор, и раздал всем по бутылке пива.

Дженкс, не вынимая сигареты изо рта, пожал Джулиусу руку.

— Благодарю за приглашение. — Джулиус сомневался и в том, что приглашал Дженкса, и в том, что Дженкс и Дот были знакомы. — Я помню твою мамашу, — добавил он, словно раздумывая, что бы еще сказать. Джулиус попытался выдернуть руку, но Дженкс сжал ее еще крепче и потряс. — Овощи, — добавил он, наконец отпустив Джулиуса. — Морковь. — Он вынул изо рта сигарету и отхлебнул пива. — Прекрасная морковь, но с ботвой. Что, так трудно ее срезать?

— А еще свекла, — вставил Люк.

Дженкс повернулся к нему:

— Картошка вся в земле. Как будто грязная она вкуснее.

— Другое дело брюссельская капуста, — заметил Ричард.

— Но ее прямо на стебле продают, — возразил Дженкс. — Интересно, почему?

Джулиус наклонился к Ричарду и спросил:

— Нет ли какой-нибудь работенки? А то я сейчас на мели.

— Извини, приятель, — ответил Ричард. — Пока все тихо. Ни одного крупного заказа.

— У меня тоже, — заметил Люк. — Слишком тихо, черт подери. А все из-за этих, из Восточной Европы… Готовы вкалывать за гроши.

— Чем раньше мы выйдем, тем лучше[14], — сказал Ричард.

Они продолжали болтать, а Джулиус оглянулся и обнаружил, что в дом набилось еще человек десять. В толпе он заметил Шелли Свифт; она стояла в дверях и разговаривала с рабочим, который устанавливал прилавки на рынке по вторникам. Она сделала стрижку, обнажившую молочно-белую шею ниже затылка, хотя в остальных местах — на лице, плечах, груди, руках и ногах ниже колен — ее кожа слегка загорела и была красноватой. Он вспомнил ощущение ее языка на своих губах и запах лимонного мыла на пальцах, который, конечно, давно улетучился.

Словно почувствовав его взгляд, Шелли Свифт обернулась и улыбнулась; потом отпила из стакана и снова заговорила с типом с рынка. У Джулиуса внезапно пересохло во рту, и он, запрокинув голову, допил пиво из бутылки. Дженкс подал ему еще одну, и Джулиус начал пробираться сквозь шумную толпу гостей к Шелли Свифт.

— Мне так жаль, что Дот больше нет, — услышал Джулиус и, нахмурившись, взглянул на женщину, которая прикоснулась к его плечу.

Он пытался вспомнить ее имя. Он знал, что она работает управляющей в деревенской гостинице.

— Кейт Гилл, — напомнила она.

— Кейт, — смущенно повторил он.

Ему было неловко из-за того, что он забыл ее имя, но яйца в гостиницу всегда отвозили Дот и Джини, это была их работа, не его. Наверное, Бриджет рассказала ей о поминках. Кейт продолжала говорить, и он попытался сосредоточиться.

— И теперь Джини придется одной за ними присматривать?

— За кем присматривать? — спросил Джулиус.

— За курами. Одно это требует столько труда! Да и участок у вас большой, Дот мне однажды показывала и огород, и сад. Но вы, надеюсь, сможете ей помогать.

Джулиус взглянул на свою бутылку и обнаружил, что она пуста.

— Принести вам еще выпить? — спросил он и забрал у Кейт стакан, прежде чем она успела ответить.

Ему удалось проскользнуть мимо подошедшего Стю. Открыв еще одну бутылку, Джулиус снова стал пробираться к Шелли Свифт, на этот раз пытаясь обойти стол с другой стороны. Но тут его перехватила Бриджет.

— Это доктор Холлоуэй, — представила она крупного мужчину.

Джулиус и доктор пожали друг другу руки.

— Как прошла служба? — спросил доктор.

Джулиус понимал, что ему следовало подготовиться к тому, что все будут об этом спрашивать.

— Отлично, отлично, — ответил он, рассматривая свои руки и пытаясь вычистить грязь из-под ногтя. — Все было просто. И мило. Мило и просто.

— Вы были вдвоем, Джулиус, больше никого? — уточнила Бриджет, и он спросил себя, расстроена ли она из-за того, что ее не позвали, или что-то заподозрила.

— Джулиус, — воскликнул доктор. — Джулиус Сидер! — И он разразился раскатистым хохотом. — Теперь все ясно!

— Это ведь Фрэнк так тебя назвал? — спросила Бриджет. — Дот говорила, что он считал твое имя величественным, солидным. Ни он, ни она не понимали, что наделали, пока тебе не исполнилось пять и ты не пошел в школу.

Джулиуса давно не заботило собственное имя. В здешних местах его произносили как «Джулиус Сизер», с трудом отличишь от Юлия Цезаря. Но с тех пор, как Джулиус научился давать в нос, его почти перестали дразнить.

— В конечном счете невозможно не стать тем, кем тебя считают окружающие, — изрек доктор Холлоуэй.

Джулиус слушал вполуха и смотрел вполглаза. Основное его внимание было приковано к углу между диваном и левой лестницей.

— Есть одна известная фраза Юлия Цезаря… Чем старше я становлюсь, тем более верной она мне представляется. — Тут разговор на время прервался, и доктор вдруг спросил: — А как поживает ваша сестра? Она здесь?

— Извините, — пробормотал Джулиус, — мне нужно…

Он неопределенно махнул рукой и, протискиваясь мимо доктора и Бриджет, столкнул бедром со стола тарелку с хлебом.

— Эй, поосторожней, — подхватив тарелку, воскликнул парень, шедший навстречу.

Это был тот самый тип, который устанавливал прилавки в базарный день. Джулиус пытался рассмотреть, с кем теперь разговаривает Шелли Свифт.

— Знаешь, я никогда не забуду твою маму, — сказал парень.

Джулиус покачал головой. Его имени он тоже не мог вспомнить.

— Зимой, когда по утрам такой дубак, что вот-вот причиндалы в штанах отвалятся, а пальцы, если они влажные, примерзают к железным стойкам, Дот приходила с парой вареных яиц в карманах. И однажды она дала их мне. Они были теплыми. Сказала, чтобы я погрел о них руки, а потом съел. Я сразу понял, что у нее все в порядке с мозгами. Она была разумной женщиной. Хорошей.

Джулиус задумался о том, что скажут о нем, когда его не станет. Жил с матерью и сестрой, потом только с сестрой. Вкалывал, но толком ничего не зарабатывал. Так и не устроил свою жизнь. Нигде не бывал. В машинах его рвало. Он унесся мыслями далеко от темы разговора и вдруг прямо перед собой увидел Шелли Свифт. На ней было облегающее платье — чересчур глубокий вырез для поминок, сказала бы Дот. Господи, да какая разница, что сказала бы Дот? Она лежит в земле под яблоней. Что бы они все сказали на это, если бы узнали? Он едва не рассмеялся. И почувствовал приятное головокружение — он еще не был пьян, но слегка захмелел. Он наклонился к Шелли Свифт, глядя на ее потрясающую грудь, выпирающую из выреза платья, и вдохнул аромат лимонного мыла.

— Спасибо, что пришли, — сказал он, а она взглянула на него снизу вверх и улыбнулась.

— Вы правы, такой она и была, — ответил он рабочему, который монтировал рыночные прилавки.

Джини проехала мимо дома Роусонов, крутя педали гораздо быстрее, чем, по ее представлению, следовало бы. Прицеп громыхал сзади. Что угодно могло случиться: она могла, например, перелететь через руль, и существо, живущее в ее сердце, могло вырваться наружу. Но сейчас ей было плевать. Если бы появился Роусон или его жена, она бы их обоих переехала и даже не остановилась. Миновав большой сарай, где дорожка была неровной, и колеса всегда подпрыгивали на стыках бетонных плит, она свернула на проселочную дорогу и заметила первую припаркованную машину, а потом еще и еще, — все они стояли вдоль обочины. Их было с полдюжины, а то и больше. Она узнала фургон Стю. Но другие автомобили были ей незнакомы, она вообще никогда не запоминала машины. Они были для нее просто серебристыми, или черными, или еще какого-нибудь цвета. Она сразу поняла, что, спровадив ее, Джулиус позвал гостей. Здесь было слишком узко, чтобы ехать с громыхавшей сзади тележкой, поэтому она слезла с велосипеда и повела его, держа за руль. От ворот она увидела, что на кухне толчется несколько человек: казалось, их тела были отрезаны ниже бедер, головы и плечи также отсутствовали — кухонное окно было слишком низким. Не желая заходить внутрь, она стремительно обогнула коттедж, прошла через сад, где встретила выставленную из дома Мод, и зашла в теплицу.

Вдыхая теплый ароматный воздух, она разложила компост по глиняным горшочкам. Он так и струился у нее между пальцами — не то что та плотная куча земли, рядом с которой она стояла всего несколько часов назад. Интересно, Джулиус полностью засыпал могилу, прежде чем позволил всем этим людям явиться к ним в дом? Она сделала ямку в первом горшке и посадила в нее росток помидорной рассады, присыпав корни землей. Почти пятьдесят лет и в огороде, и на кухне Джини все делала вместе с матерью. И теперь она физически ощущала опустевшее пространство, отсутствие Дот, переступавшей с ноги на ногу, когда приходилось подолгу стоять на одном месте, встряхивавшей головой, когда волосы падали на глаза, ловившей пчел сложенными лодочкой ладонями — при этом они никогда ее не жалили.

Здесь, в теплице, мать с дочерью и болтали, и молчали с одинаковым удовольствием. Здесь, в теплице, Дот объясняла маленькой Джини самые важные вещи. Здесь, в теплице, Дот научила ее слушать сердцебиение, измерять пульс, прикладывая пальцы к шее или к запястью, и медленно дышать.

Однако сейчас Джини была разгневана; рассаживая помидоры, горшок за горшком, она слишком резко втыкала тонкие корешки в почву, зная, что те останутся кривыми, но на это ей тоже было плевать. Ей вдруг отчаянно захотелось запустить горшком в стекло. Но едва она замахнулась, как послышались голоса — кто-то распахнул дверь дома и направился в уборную. Она поставила горшок на место. Подняла голову и прислушалась: удастся ли ей просто сбежать со двора, пройти по тропинке и исчезнуть? Джини вытерла черные от земли пальцы подолом, вышла из теплицы и зашагала к коттеджу.

Через кладовку они с Мод пробрались в темный конец кухни. Собака взглянула на людей, развернулась и вышла наружу. Гостей было больше, чем Джини казалось сначала, — около дюжины. Одни толпились вокруг стола, другие сидели на диване; разговоры сливались в общий гул, и пеленой висел сигаретный дым — оранжевый в свете керосиновых ламп, а ведь они не должны были тратить керосин впустую. Пока Дот была жива, никому не разрешалось курить в доме.

В просветах между фигурами людей она разглядела бутылки пива на буфете и полупустую бутылку портвейна. Увидев этикетку, она поняла, что кто-то взял портвейн из ее комода. На столе стояли тарелки с едой: наверное, Бриджет постаралась; тут же стоял большой коричневый заварочный чайник, которым они никогда не пользовались, а на ближнем к ней конце стола лежали остатки пирога с крольчатиной. Может, если повезет, кому-нибудь станет плохо, — она испекла его три дня назад, а холодильник все это время не работал. Ей хотелось крикнуть, чтобы они убирались, хотелось прогнать их, как выгоняют скотину. Ей нужны были только очаг, собака и брат. Толпа в доме угнетала ее, на лбу выступили капельки пота. Бриджет беседовала с Кейт, и Джини попыталась расслышать, о чем они говорят: может, о тех, кому пятьдесят один, а они все еще живут с матерью, то есть жили до недавних пор; о тех, кто так и не обзавелся нормальной работой, так и не научился толком читать и писать — не то что другие. Нет, они вроде о том, что жизнь слишком коротка и что следует принимать любовь, откуда бы она ни пришла, и неважно, что об этом думают люди. Джини смотрела, как доктор, стоя рядом с Максом, ест кусок пирога со свининой. Крошка упала ему на лацкан, а потом на пол.

Джулиус с сигаретой в руке стоял в углу у левой лестницы и разговаривал с какой-то женщиной. Со спины Джини не сразу узнала Шелли Свифт — с новой стрижкой, которая открывала ее толстую шею и крепкие плечи, и одетую так, словно она на свадьбе, а не на поминках. Никто не заметил Джини, когда она пробралась вперед, готовая, если что, сбежать, как ее собака. Она схватила гитару, села на табурет у пианино и, низко склонившись над струнами, чтобы никто с ней не заговорил, начала настраивать инструмент. Эти звуки предназначались только Джулиусу. Когда она подняла глаза, его рука лежала на плече Шелли Свифт. Кто-то — Стю — подал ему стакан, Джулиус сделал большой глоток и скривился. Обычно они не пили дома, только на дни рождения и в Рождество, да и то лишь немного портвейна. Она знала, что Джулиус заглядывает в паб, но он никогда не приходил домой пьяным. Она сильнее провела пальцами по струнам, чтобы он заметил ее.

— «Бродили мы по саду, по улице зеленой», — негромко запела она.

Бриджет и Кейт замолчали и повернулись к ней. Взгляд Джини расфокусировался, толпа расплылась перед ее глазами.

— «И были мы так рады, что леденеют клены».

Гости, стоявшие рядом, перестав болтать, начали оглядываться и отступать, чтобы освободить пространство вокруг нее. И тут она почувствовала, что Джулиус встал рядом, прижав скрипку подбородком. Скрипка зазвучала громче гитары, и теперь притихли даже те, кто стоял у выхода. Джини и Джулиус пели:

Когда они допели, раздался общий вздох, и Джини представила, как дыхание этих людей — некоторые наверняка пришли только ради пива и еды — поднимается над головами, смешивается с последним вздохом матери, окутывает потолочные балки, проникает сквозь трещины в дереве и штукатурке. Теперь какая-то часть этих людей, как и часть Дот, останется здесь.

Они начали еще одну песню. Джулиус играл легче, свободнее, чем обычно, а движения его головы напоминали кивания игрушек, которые ставят на приборные панели автомобилей. Джини чувствовала нехватку материнского банджо, нехватку соперничества и гармонии трех инструментов, нехватку материнского голоса. Возможно, так это и происходит — когда они переделают все дела без участия Дот хотя бы по одному разу: пересадят помидоры, испекут пирог с крольчатиной, споют каждую песню, — Джини перестанет замечать, что матери больше нет. Правда, она не была уверена, что хочет этого.

Джулиус опустил скрипку и отпил из своего стакана, стоявшего на пианино. Джини почувствовала запах виски.

— Спойте еще! — крикнул кто-то.

— Спой еще песенку, дорогуша, — попросил какой-то человек с затуманенным взглядом и шотландским акцентом.

Он так наклонился к ней, что ей показалось — он сейчас упадет. Она взглянула на брата, и Джулиус, пожав плечами, провел смычком по струнам. Длинная дрожащая нота дразнила Джини — она не могла понять, что это будет за песня, пока звук плавно не перетек в «Полли Вон». Возможно, это было предложением помириться после того, как он устроил поминки.

— «Расскажу про судьбу я стрелка одного», — хрипловато и печально пела Джини.

Вступил Джулиус, и их голоса переплелись:

Джини отставила гитару в угол, повернулась и оглядела комнату. Сквозь ненадолго образовавшееся пространство между гостями она успела заметить у окна какого-то человека; он стоял, склонив голову под низким потолком, тусклый предвечерний свет падал на его лицо сбоку, а тело поникло, словно из него выпустили весь воздух. Ей показалось, что это Роусон. Люди непрерывно перемещались, и она больше не могла видеть его, а потом, когда все отошли, у окна стоял уже другой человек, один из друзей Джулиуса, а никакой не Роусон. И тут к ней подошел доктор Холлоуэй:

— Вы с братом когда-нибудь выступали на публике?

Вопрос прозвучал так громко, что несколько человек обернулись.

— На публике? — переспросила Джини.

— Концерты устраивали?

— Мы только дома играем.

— Но вы должны выступать, просто обязаны. У вас чертовски хорошо выходит. Ваша мать говорила мне, что тоже играла.

Послышался звон металла о стекло, и гости затихли. По другую сторону стола Джини увидела Джулиуса с бутылкой и вилкой в руках. Когда наступила полная тишина, он вскинул голову и, покачнувшись, ухватился за спинку стула, чтобы удержать равновесие.

— Я хотел бы поблагодарить всех вас, — невнятно проговорил он, с трудом подбирая слова. — Во-первых, Бриджет и Стю, за то, что помогли устроить эти домашние посиделки. За еду и пиво! — Он отсалютовал своей бутылкой, и из горлышка показалась пена. Собравшиеся тоже подняли бутылки и стаканы и выпили. — Моя мать, Дот Сидер, была хорошей женщиной, хорошей матерью для меня и Джини. — Он указал на сестру бутылкой, гости начали поворачиваться, и она отшатнулась. — На столе всегда была домашняя еда, а в очаге всегда горел огонь, чтобы мы не мерзли. Она была настоящей труженицей и любящей матерью. — Он замолчал, и Джини приподняла брови: неужели это все? Неужели ему больше нечего сказать об их матери? Однако он продолжил: — Когда нам с сестрой было двенадцать, на Поле Пастора…

Ты не можешь об этом рассказывать, подумала Джини. Это только наше.

— Когда нам с Джини было двенадцать, убили нашего отца… — Голос Джулиуса сорвался. Он что-то еле слышно пробормотал и покачнулся, подбородок у него задрожал, а по щекам потекли слезы. — Убили на каком-то паршивом поле, — проговорил он, склонив голову.

Они никогда никому не рассказывали о том, что увидели тогда, и это связывало их тридцать девять лет, но стоило ему немного выпить, а их матери умереть — и Джулиус был готов выболтать их тайну кому ни попадя. Джини стало противно.

Какой-то мужчина — похоже, один из друзей отца, хотя Джини казалось, что он выглядел намного старше, — похлопывая Джулиуса по спине, стал подталкивать его к стулу. Но брат воспротивился и повел плечом, пытаясь стряхнуть его руку.

Джини заметила, как под столом что-то блеснуло. Она опустилась на четвереньки и, не обращая внимания на вопросы Бриджет и недоуменные взгляды Кейт, заползла под него. Джулиус все еще говорил, его пытались утихомирить. На каменном полу, среди крошек и пыли — с тех пор как умерла мать, ей ни разу не пришло в голову подмести, — лежала пропавшая кочерга. Джини подняла ее; пятясь, вылезла из-под стола и, стараясь не слушать, о чем говорит Джулиус, быстро вышла через кладовку во двор. Вместе с Мод они подошли к углу сада, к тому самому участку голой земли. Джини воткнула кочергу туда, где стояло бы надгробие, если бы они могли его себе позволить. Предвечернее солнце пробилось сквозь облака, и тень от кочерги рассекла могилу надвое.

— Куда ты девала деньги, мама? — вслух спросила Джини, и собака подняла на нее глаза.

Потом они с Мод пришли в теплицу, и Джини поняла, что устроила из помидорной рассады, компоста и горшков настоящий хаос. Все придется переделывать. Чтобы присесть, она перевернула вверх дном деревянный ящик и увидела под ним садовые перчатки матери, пропавшие пару месяцев назад. Грязная задубевшая кожа, короткие пальцы слегка согнуты — перчатки сохранили форму ее рук. Джини сунула руку туда, где когда-то были пальцы Дот, прижала ладони к лицу и горько заплакала; мучительные рыдания сотрясали ее тело, и Мод непонимающе тыкалась в нее носом. Перчатки промокли, грязь размазалась по лбу, нос перестал дышать, глаза опухли, а Джини все плакала, пока не услышала, что гости расходятся.