Чтобы провести наиболее резкую параллель между тем, что мы сказали и тем, что говорит сама русская жизнь, совершающая свое течение по торной привычной дороге, мы пользуемся случаем передать содержание повой драмы А. Н. Островского, «Грех да беда на кого не живет», поставленной на сцену здесь в Петербурге, 23 января. Наш талантливый драматург проник в самую коренную ячейку русской жизни — в быт семейства, и благодаря своему таланту и тонкому изучению быта, поднимает перед нами последнюю кулису, показывая самые интимные житейские отправления, и ту едва заметную паутину, которой опутываются главные и побочные личности, составляющие волей или неволей среду семейства. Из этой ячейки исходит весь трагизм нашей жизни. В новом произведении Островского концептированы в высшей степени все главные и активные ее элементы, так что представление драмы можно с достоверностью принимать за представление самой действительной жизни.

В драме г. Островского развертывается перед нами скромная картина уездного городка; действие происходит в тесном семейном кружке, в среде людей, остающихся верными своим бытовым преданиям и стоящих вне всякого умственного движения. На образованных слоях русского общества более или менее уже отразилась и отражается цивилизация и неразлучное с ней движение идей, представляя во многом какую-то странную противоестественную смесь индивидуального развития человеческой личности с остатками патриархального быта, представляющего полное поглощение индивидуума семейством и обществом; но в низших слоях русского общества семейное начало свирепствует во всей своей первобытности; особенно класс торговый не только в губерниях и уездах, но даже и в столицах, служит представителем азиатской неподвижности древне-русского обычая. Мы думаем, что эта исключительная черта и обратила на себя творческую деятельность Островского, в произведениях которого изображается преимущественно быт купечества разных гильдий и разных местностей.

Содержание новой драмы Островского следующее:

Молодой лавочник Краснов женат на дочери отставного приказного, первой красавице города. Он страстно любит ее, но она, под влиянием убеждения, что муж ее не более как мужик, не знает благородного обхождения и т. п., чувствует к нему отвращение, хотя в сущности Краснов имеет в себе все нравственные достоинства, какие только могли сформироваться при условиях его жизни. Он молод, с самым любящим сердцем, с женой постоянно ласков, снисходителен, угодлив, ни в чем ее не стесняет и даже в мысли не допускает возможности бить жену за то, что она не всегда покорна, хотя родственники Краснова, закоренелые в своих патриархальных убеждениях и оскорбленные женой Краснова, непризнающей над собой их влияния, наущают его, чтобы он вступил в своя права мужа, т. е. окончательно поработил бы жену. Здесь надо заметить, что причиной антипатии жены к мужу служит более всего убеждение ее в своем сословном преимуществе. Она дочь уездного приказного, считающая себя благородной и потому образованной,  муж простой лавочник; вышла, же она за него замуж по крайней бедности, в которой жила до замужства. В этом браке и в тех, чисто-социальных причинах, под влиянием которых он совершился, и которые служат главной причиной разъединения между женой и мужем, уже кроется начало драмы, разыгравшейся в конце пьесы.

Проездом останавливается в городе на несколько дней молодой помещик Бабаев, у матери которого часто бывали в деревне обе дочери приказного Жмигулина, и та, которая теперь жена Краснова, и другая — старая дева, сплетница и посредница из любви ко всем молодым мужчинам. Помещик Бабаев, находящийся на службе в Петербурге, как водится, ловелас и любитель интрижек. Живя в уездной гостинице, он только о том и помышляет, как бы свести интрижку. Старая дева Жмигулина, как скоро узнала о приезде Бабаева, тотчас же явилась к нему, «чтобы показать в городе, какие у нее есть знакомые», и напомнить Бабаеву о себе и о своей сестре Таничке, которую Бабаев, когда бывал в деревне у матери, очень усердно ласкал. Понятно, что Бабаев пожелал тотчас увидеть Таничку и возобновить с ней, от скуки, свои прежние отношения. Он ласкает ее, целует, обнимает, говорит ей о своей любви; она, как женщина несколько-романтического свойства, и действительно любящая Бабаева, отдается первым впечатлениям любви, предупреждая впрочем его, что кроме поцелуев он ничего от нее не дождется, потому что она замужем и должна быть верной мужу. Таничка вообще слабохарактерна, находится под влиянием своей сестры, вовсе неразделяющей ее понятий об отношениях к мужу, и с помощию уговоров сестры, которая со всем усердием выставляет преимущества Бабаева, как мужчины с благородным обращением и т. п., — изменяет себе, уступая с другой стороны и настойчивости Бабаева; причем он уговаривает Таничку вовсе разойдись с мужем и уехать с ним в деревню. Обольщение было слишком велико для Танички, потому что она любила Бабаева, и вообще, как женщина молодая, с свежими инстинктами, не находила в своем уме никакого противоречия для исполнения предложения Бабаева. Ей была невыносимо тяжела жизнь с мужем, которого она, почему бы то ни было, но нисколько не любила, и свое замужество вообще считала ошибкой, в которую вовлекла ее крайняя безысходная бедность. Виной своего несчастия она ставила нужду, обстоятельства, и, естественно, как скоро видела возможность изменить эти обстоятельства, сознавала себя свободной располагать и своей жизнью, и своими чувствами. Она отдалась своему любовнику, ушла тихонько от мужа и возвратилась домой поздно. Но всему этому предшествовали следующие сцены:

Таничка и ее сестра, ожидая посещения Бабаева, приготовляют чай; является муж с своими родственниками; Таничка и в особенности ее сестра, естественно, недовольны этим посещением; родственники обижаются обращением Танички и оскорбляют ее в присутствии мужа намеками на ее отношения к Бабаеву; он горячо вступается за честь любимой жены и выгоняет от себя родственников; но ревность и подозрение запали в сердце Краснова. Наконец приходит Бабаев; Краснов встречает его сухо, так что тот вскоре уходит, успев шепнуть на ухо Таничке, чтобы она пришла к нему. Краснов заметил этот шепот. Когда Таня отправляется к Бабаеву, как к старинному знакомому, муж колеблется, отпустить или не отпустить ее, и, не решаясь прибегнуть к своей власти над женою, право которой однако за собой признает, отпускает ее с тем, чтобы она ровно чрез полчаса непременно возвратилась домой. Ревность и сомнение, естественно, разжигают сердце мужа, тем более, что он знает, что жена его не любит так, как он ее любит. Таничка, конечно, опаздывает к великому прискорбию мужа, но это оканчивается едва заметным неудовольствием с его стороны и скрываемой грустью. Ожидая, что ревность мужа может усилиться, и чувствуя невольный страх, Таня желает помириться с мужем и советуется об этом с своей сестрой. Та находит самым лучшим средством обманывать мужа, т. е. уверять его в том, что жена его любит и потому советует ей ласкать мужа, притворяться пред ним, угождать ему. Слабохарактерная и неопытная Таня совет сестры приводит в исполнение. Муж, не замечая обмана, верить своему счастию, раскаивается в своих подозрениях и сомнениях о поведении жены и ее любви к нему, и насилу может расстаться с женой для то-то, чтобы идти куда-то в город по делам, не долее как на один час. Едва он ушел, как Таня ту же минуту отправилась к Бабаеву и возвратилась домой после мужа, который, когда вернулся домой, нашел там своих родственников, оскорбленных когда-то Таней и собравшихся теперь уличить ее перед мужем в том, что она была сейчас у Бабаева, где ее видели некоторые из них и даже подсмотрели ее прощанье с Бабаевым и подслушали их разговор. Муж сначала ничему не верить, находясь под влиянием предшествовавшей сцены, когда жена, назад тому час, так искренно и так нежно ласкала его и уверяла в своей любви, но потом он обращается к ней с вопросами; она во всем сознается, говоря ему, что она его никогда не любила и не может любить, вышла за него замуж по бедности, и теперь просит, чтобы он от пустил ее от себя, уверяя, что им обоим будет лучше, если они разойдутся. Оскорбленное чувство любви, унижение перед родственниками и боязнь стыда, что теперь в городе все будут смеяться, доводят Краснова до экстаза; но он все-таки не решается ничего другого сделать с виновной женой, как отослать ее на кухню, превратив из хозяйки в работницу; и только потом, когда его чувства, подстрекаемые родственниками, усилились до ожесточения, до ярости, он убивает Таню.

При всей своей гуманности и любви к жене, Краснов было убежден, что он полный ее властелин и повелитель. Готовя ей ту или другую карательную меру, он действовал по убеждению и, если не считал себя вправе убить ее, то, без сомнения, находил вполне справедливым замучить ее нравственными унижениями и оскорблениями и, еслибы захотелось, то и побоями. По крайней мере из слов его видно, что он себя одного считал ее судьей.

Кроме главных действующих лиц драмы, о которых мы упомянули, есть еще второстепенные личности; но все они без различия суть образцы и вместе с тем жертвы своих патриархальных убеждений, привившихся к ним не как нечто сознательное, а как обычай, как непреложный закон, по которому сложилось и существует все окружающее их, вся среда, или лучше сказать, весь омут, в котором они живут.

И петербургский чиновник Бабаев действовал совершенно бессознательно, обольщая Таничку на несколько дней своего пребывания в городе; руководил им не более как мелкий разврат и мелкий эгоизм. И сестра Танички подслуживалась Бабаеву тоже не более как из чувства мелкого тщеславия угодить петербургскому чиновнику и помещику, и в то же время выразить свое родовое, сословное пренебрежение к купцу, к мужику Бабаеву. И Афоня, болезненный мальчик, и зять Краснова, мучник Курицын, женатый на его сестре, и жена его, т. е. сестра Краснова, все они преследовали Таню за то, что она не достаточно уважала мужнину родню и часто напоминала, что она благородная; все эти люди действовали не во имя какого-либо убеждения, а просто по своим личным инстинктам, без всякой разумной и практической цели, без всякой пользы для себя, опираясь лишь на предание, льстившее их мелким страстишкам. Обычай требует, чтобы муж внушал жене страх и уважение не только к себе, но и ко всей своей родне; особенно, если жена молодая, то она должна кланяться в ноги всем родственникам мужа и старшим и младшим по возрасту, всем угождать, всем отдавать почтение без всякого разбора их нравственных качеств; а если она была бедная девушка, то всякий из этих родственников считает себя вправе попрекнуть ей каждым куском, напомнить о благодеянии, которое сделал ей муж, женившись на ней. И во имя этого обычая гибнет жизнь, свобода и развитие целых поколений. Все, что отрицает эту суровую, бесчеловечную закваску, — клеймится нигилизмом, злонамеренностью, общественной язвой.

Но посмотрим пристальнее, каким бы исходом окончилась только-что переданная нами драма, если бы главными действующими лицами ее были так называемые нигилисты. Мы ведь доказали уже, что и нигилисты, подобно людям всех убеждений, подчиняются одним и тем же законам любви, указываемым природой; следовательно и нигилист может жениться, и так же может сделать ошибочный выбор, обманувшись во взаимной любви женщины, или она может разлюбить нигилиста во время замужства. Все порицатели нигилизма согласны, что нигилисты во всем действуют по убеждению; следовательно какие бы то ни было порывы ярости, или безотчетные антипатии к окружающим, немыслимы в нигилисте. Если бы муж-нигилист заметил в жене недостаток сочувствия к нему, то, конечно, прибегнул бы к нравственному влиянию, и если бы оно оказалось безуспешным, никаких принудительных мер, а тем более — мести, принято не было бы; никакая бедность не заставила бы нигилиста жениться из расчета; надеясь на свою способность к труду и ограничению своих потребностей, нигилист не может бояться бедности; желание жены разойтись с мужем также ни в каком случае не встретили бы препятствия со стороны нигилиста, и оба нашли бы себя, в случае несогласия, гораздо более удовлетворенными и нравственно и фактически, нежели это бывает между людьми, действующими, подобно Краснову, под влиянием патриархального сознания своих прав. Об убийстве или о чем нибудь подобном, конечно, не может быть и речи. В посторонней роди, в роде родственников Краснова, никакой нигилист не дал бы себе ни малейшего труда действовать во вред той или другой стороне; может быть он высказал бы свое мнение о предмете, отрицающее понятие Краснова о его правах над женою, но активного участия, повторяем, никакой умный нигилист принять был не в состоянии.

Драма Островского, как и большая часть его произведений, представляет собою полный идеал порядка, защищаемого анти-нигилистами. Порядок этот существует, и мы вправе отнестись к нему как к факту, со всей положительностью указаний на его темные стороны, что́ мы отчасти уже и сделали настоящей параллелью. Пусть кто укажет хоть сколько нибудь осязательно на светлые стороны этого порядка (может быть, не замеченные нами) и мы будем очень рады видеть новый аргумент, требующий изучения и анализа. Идеалы нигилизма, если можно назвать идеалами те или другие отдельные цели и стремления, еще не определились и определять их теоретически можно только отрицательно, т. е. находить к в поражении того, что не оправдывается ни разумом, ни опытом жизни, ни осязательной пользой; положительное же качество нового типа русской жизни, выводимого в последнее время в литературе, покуда, заключается лишь в отсутствии зла, т. е. в нежелании и даже неспособности к нему, вследствие разумного убеждения, а не в силу каких-либо бессознательных инстинктов, руководящих обыкновенно людьми хотя и добрыми но природе, но действующими бессознательно.

Затем мы находим задачу настоящей нашей статьи исполненной, и считаем себя обязанными здесь кстати высказать наше мнение о художественной стороне новой драмы Островского. Она изображает ту же среду, как и большая часть его произведений; действующие лица и даже некоторые положения в новой драме напоминают лучшее из его произведений «Грозу». Даже сюжет драмы однороден с сюжетом «Грозы»; разница лишь та, что в «Грозе» выставлены семейные отношения сына к матери и вообще матери к семейству; а в новой драме семейные отношения мужа и жены. Сюжет новой драмы мы находим серьезнее; выполнена она с наибольшей концепцией, нежели «Гроза», где впрочем так широко захвачена нравственная и гражданская жизнь не отдельных личностей, а целых слоев общества, что едва представляется это возможным для сценического произведения. Характеры главных действующих лиц новой драмы созданы так ярко и так художественно-полно, что зритель проникается невольно самым живым впечатлением; действие драмы вполне естественно, так что вы видите в нем логическую последовательность самой жизни. Автору удались в особенности те сцены, где он передает непритворное чувство любви все-таки простых и способных для всякого естественного чувства героев его драм и комедий. Сцены эти свежи и художественно-верны. «Гроза» имеет перед новой драмой то преимущество, что там есть более данных для игры актеров и для сценического эффекта, который усиливает впечатление художественного произведения. Новая драма требует от зрителя, чтобы он сам вдумывался во внутреннее значение драматического действия, совершающегося перед его глазами, и тогда уже он испытывает впечатление драмы, в «Грозе» же само впечатление наводит, подсказывает мысль.