Общество заинтересовано нигилизмом, как мы уже и заметили выше; это факт, побуждающий нас выделить из общего понятия о нигилизме любовь, как предмет наиболее доступный пониманию и чувству каждого, и более зависящий от индивидуальной воли, чем от общественных условий, потому что, например, труд, энергия, и т. п. зависят от общественных условий, и никакой нигилист не может быть в этих отправлениях настолько индивидуален, сколько это возможно в любви. Кроме того нигилизм относится по преимуществу к молодому поколению, а оно только и признается способным к любви; следовательно вопрос о том, может ли любить нигилист, как любить, во имя какого принципа? — является в высшей степени вопросом социальным и притом весьма важным для молодого поколения женского пола, еще не успевшего ознакомиться ни с нигилистами, которые встречаются весьма редко, ни с сущностью самого нигилизма.

Из того, что Базарову нравилась Одинцова, а Вертяев влюбился в Наденьку можно вывести заключение, что и нигилисты любят; но в то же время никто не решится предположить, чтобы из породы нигилистов могли являться новейшие Ромео, Вертеры, и т. п.; предполагая известную границу любви нигилистов, необходимо объяснить и ее свойства и отличительные качества. Но как любовь явилась гораздо прежде нигилизма и присуща всем векам и народам, то необходимо сказать о ней несколько слов вообще. О любви было высказано столько различных мнений и определений, и преимущественно людьми с таким авторитетом, что наше мнение, не имеющее, как впрочем и следует, никакого авторитета, могло бы, пожалуй, сделаться предметом сомнений и даже злых насмешек институток, только-что окончивших свои курсы; поэтому мы решились выбрать мнение чужое, мнение возведенное в перл метафизики — творцом его, немецким философом Шопенгауером, весьма известным своим сочинением «Die Welt als Wille und Vorstellung», в котором, между прочим, находится рассуждение о любви, переведенное на все европейские языки. Конечно, Шопенгауер не имел в виду нигилистов, и потому все, что им говорится о любви, относится одинаково ко всем людям, не исключая даже католических монахов,

Любовь изображали нам всегда преимущественно поэты чувством всесильным, всепоглощающим непреодолимым, и несдерживаемым никакими рассуждениями. Не только восторженные песни поэтов, но и уголовные хроники доказывают, что любовь действительно такое чувство: убийств, самоубийств, отравлений и т. п., случается не мало каждогодно. Даже случаются формы убийств ничем необъяснимые, например: — бывает, что счастливые любовники убивают друг друга от избытка наслаждения. Поэзия, далекая от реального определения трудно-объяснимых предметов, называет любовь чувством божественным, небесным и т. п.

Шопенгауер, как философ, делает определение, основанное на глубоком анализе жизненных явлений, соглашаясь с поэзией лишь в том, что любовь действительно чувство, стоящее выше всяких рассуждений и непокорное воле человека. Разумеется, он рассуждает не об отдельных явлениях любви, большинство которых бывает не более как легкой склонностью, вполне управляемой волей человека, а берет натуру чувства вообще.

Чувство любви, как бы ни было оно эфирно и невинно, по мнению Шопенгауера, есть побуждение родотворного инстинкта, действующего в людях помимо их сознания. Инстинкт этот есть элемент и действующая причина продолжения рода; по отношению к человеку инстинкт этот стоит наравне с любовью к жизни и неразделен с ней как причина и следствие.

Играя столь важную роль в природе, любовь получает и в жизни человека столь же важное значение, вполне соответствующее той энергии, с которой преследуется человеком, как самая серьезная цель в его жизни, как самая важная жизненная задача. В любви одного поколения лежит начало и состав будущего, существование которого зависит непосредственно от любовных сближений предшествовавшего. Не только существование этих будущих существ зависит от живущего поколения, но и сущность их находится в зависимости от того или другого выбора, который делается индивидуумом, для удовлетворения своего родотворного инстинкта. Различия и оттенки чувства любви зависят от соответствия Физических и нравственных свойств между сближающимися мужчиной и женщиной. Уяснение этого различия объяснит нам и природу чувства.

Если таким образом любовные отправления живущего поколения суть как бы предчувствие состава всех будущих, то следовательно любовь и нельзя рассматривать как личное наслаждение каждого индивидуума; здесь воля отдельного человека превращается в агенцию рода; поэтому воля эта достигает до тех высших проявлений силы и энергии, которые мы видим именно в любви, и которых примеров не имеем в других интересах жизни человека. Родотворное побуждение, являющееся в сознании человека в виде желания, есть проявление жизненной силы, но она является неопределенно, и каждый легко может понять, что в этом побуждении нисколько не участвует личная воля человека; когда же это побуждение, этот инстинкт направляются на ту или другую личность, т. е. инстинкт мужчины — на женщину и наоборот, то жизненная сила или побуждение, стоявшее вне индивидуальной воли, переходит в личное сознание индивидуума, и оставаясь в сущности субъективным, становится как бы выражением наших личных восторгов и наслаждений; но это не более как обман сознания. Это доказывается между прочим и тем, что конечная цель любви, как известно, заключается вовсе не в одном лишь достижении взаимности чувства, а в физическом сближении с любимым предметом. Процесс этот влечет за собою возрождение нового существа и часто предпочитается нравственному чувству любви. Следовательно во всяком любовном сближении мы прежде всего видим цель и стремление дать жизнь новому существу, природа которого уже заранее определена в нас самих при первом же возрождении страстного желания. Да и с точки зрения простого здравого смысла, не разумнее ли определять значение любви великой целью поддержания рода? чем давать ей смысл неопределенного чувства или простого эпикуреизма, существующего для удовлетворения свободной индивидуальной прихоти человека. В нашей жизни мы не знаем ни одного из главных процессов, которые существовали бы не как потребности природы; а процесс любви есть самый совершеннейший из всех процессов; тем более ему нельзя придавать значения, не соответствующего его важности.

Возрастающая страсть двух любящих индивидуумов выражает собою жажду жизни нового существа, уже явившегося в идее, стремящейся, как и всякая идея, к воплощению в жизнь. Стремление это служит выражением степени чувства любви. Чем более мужчина и женщина способны удовлетворить обоюдным нуждам и потребностям, тем любовь их сильнее; но высочайшая степень, до которой она может достигать, равняется полной соответственности двух индивидуальностей. Каждая из них ищет в другой пополнение того, чего в ней самой недостает.

Хотя встречи между собою существ, которые вполне бы соответствовали один другому, и редко возможны, но тем не менее всякий индивидуум, сознавая возможность подобной встречи, непременно испытывает на себе потребность в ней, и если находить, то ощущает высшее наслаждение. Условия соответствия одного другому заключаются в том, чтобы в одном индивидууме были те физические и нравственные совершенства, которых нет в другом, или каждый из них отличался бы недостатками совершенно противоположными, так чтобы общие их недостатки являлись нейтрализованными одни другим; например: малорослый мужчина любит женщин большого роста; брюнету нравятся блондинки и наоборот и т. п. Эти условия также служат для поддержания родового типа и красоты. Инстинктивное стремление к красоте придает ей в любви весьма важное значение.

Животное и человек одинаково обязаны природой действовать для блага своего рода; это мы видим в той прихотливой разборчивости и осторожности, с которой человек делает выбор для удовлетворения своей любовной потребности, и в той заботливости, с которой животное и насекомое отыскивают себе удобное гнездо для своего потомства. Природа так устроила, что каждое существо действует в интересах рода, с помощью иллюзии, которая внушает ему убеждение, что он действует для собственного блага. Эта иллюзия и есть инстинкт родопродолжения, служащий источником любви. Доказательством того, что любовь непосредственно зависит от этого инстинкта, служит также и тот факт, что в мужчине является естественным непостоянство в любви, а в женщине наоборот; мужчина охлаждается к женщине после обладания ею, а женщина напротив, чувствует более привязанности, и это вполне объяснимо: мужчина чувствует физическую возможность сделаться виновником жизни весьма многих новых индивидуумов, хоть например в течение 9 месяцев, а женщина в этот период времени может произвести на свет только один раз. Следовательно, исполняя волю природы, постоянно стремящейся к поддержанию и продолжению рода, мужчина может отдаваться очарованью многих женщин одной за другой, а женщина, достигнув цели, требуемой природой, ищет защиты и участия в одном мужчине, и именно в том, кого выбрал ее родотворный инстинкт. Таким образом верность в любви мужчины является с его стороны актом воли, условия, а в женщине она естественна.

Под влиянием всех этих условий или, лучше сказать, законов, равно действующих и равно сильных по отношению к людям всех возможных убеждений, будут ли они нигилисты, реалисты, спиритуалисты и проч., совершаются сближения, возникают чувства, одним словом, под влиянием всех этих законов природы слагается жизнь целых поколений, помимо всякого антагонизма и борьбы, беспрерывно возникающих в каждом человеческом обществе во имя новых идей и новых стремлений. Между тем произведения нашей литературе в роде «Отцов и Детей» и «Слова и Дела» клевещут на целое молодое поколение русского общества, выставляя его столь исключительным, что с точки зрения авторов этих произведений, оно представляется какой-то социальной язвой, какими-то общественными паразитами, непокоряющимися требованиям и законам природы. Ни в каком другом обществе подобная клевета невозможна, и мы не знаем ни в одной европейской литературе произведений, которые бы так уродовали современные типы; между тем типы, о которых мы говорим, возникли вовсе не на нашей почве, и завезены к нам как контрабанда. Молодое поколение перестает думать так, как думали предки; вместо пустых преданий оно ищет объяснения вещей в науке; вместо апатии, лени и безделья, оно вооружается энергией и трудом; вместо каких нибудь внешних, посторонних внушений об исполнении долга, обязанностей, оно развивает в себе самом чувство долга; вместо химер оно признает разум; отживающее барство со всеми его атрибутами оно заменяет сознанием в себе самом и в других общечеловеческих прав и обязанностей, — и все это принято за нравственное уродство; не стройное, робкое начало общественного обновления принято за радикальную испорченность; воплощение в жизнь идеи разума и науки представлено чудовищем. «В них нет сердца, они не могут любить!» доказывает старческая светобоязнь, и благодаря доверчивости общества, несет во все концы его свою пропаганду, под прикрытием полинялого герольдического щита с мимическими изображениями законности, преданий и святости старого догма!

Но почему именно у нигилиста нет сердца и почему не может любить общественный отщепенец — представитель нового типа? это вопрос, требующий некоторого развития. Он не удовольствуется грубым, нравственным насилием над женщиной, заменяющим у нас в большинстве союзов, нравственное соответствие; он не станет обманывать женщину сладкими речами о небесном чувстве его любви; не будет расточаться в клятвах, в верности и любви до гроба, не будет становиться на ходули и надевать личину для прикрытия своих недостатков, а поищет сближения свободного, покажет себя именно таким, каков он есть в действительности, не продаст себя из расчета, не побоится ни трудовой жизни, ни обязанностей, которые на себя захочет принять, исполнит все, за что возьмется, — и если найдет женщину, отвечающую его требованиям, то полюбит ее гораздо сильнее и честнее, нежели всякий идеалист. Разум не портит чувства, а напротив, бережет его от разврата и растления. Человек с реальным взглядом на вещи способен оценить все наслаждения, которые дает природа, и сумеет ими воспользоваться никак не хуже того, кто ничего не понимает. Следовательно, по какому поводу реалист будет отвергать любовь, отказывать себе в том наслаждении, которое она дает всякому смертному? Сущность ее и причину, может быть, он будет понимать иначе, нежели понимает экзальтированная, ничего—незнающая и неспособная ничего понимать светская барыня, считающая себя за ангела, слетавшего с небес; но чувствовать он естественно будет то же самое, что вложено и в него всесильной природой. В том беда, что выбор при подобных убеждениях труднее, нежели при рутинных мечтательных воззрениях; но здесь уже виноват не тот, кто поставлен в необходимость быть разборчивым. Природная восприимчивость женщины и тонкость ее умственного инстинкта ручаются за то, что новая струя жизни скоро коснется и круга воззрений русской женщины, воспитавшейся в четырех стенах семейства, этой общественной цитадели, куда плохо проникает все, что совершается за ее стенами. Тогда будет более соответствия и гармонии между новым поколением мужчин и новым поколением женщин. Без этого соответствия невозможно то обоюдное благополучие, которого требует сама природа. Нельзя же предположить, чтобы из за рутинного убеждения юное поколение женщин обратилось к человеческим развалинам за осуществлением своих молодых идеалов. Несмотря ни на какое предубеждение, не трудно взвесить и оценить жизненное значение возникающего и отживающего начала. В одном есть активная сила перерождения, с помощию отрицания всего того, что составляет лишний балласт; в другом пассивная сила стойкости, объясняемая одним лишь инстинктом самосохранения. С одной стороны — сила и энергия, с другой — старческая немощь, сопровождаемая всеми недостатками слабости: хитростью, наклонностью к обману, маккиавелизму, и проч.