С легкой руки г. Тургенева в нашей литературе начали появляться так называемые нигилисты. Тип этот — совершенно новое явление, мало знакомое обществу, так что оно было бы вправе усомнится в действительном существовании Базаровых, если бы воспроизведение этой личности не принадлежало такому заслуженному литератору, как И. С. Тургенев. Благодаря авторитету его, общество поверило ему на слово в том, что Базаровы действительно существуют, и. та часть общества, которая, по своему нравственному складу, не могла отнестись симпатично к новому явлению, с желчью и злобой опрокинулась на него, опираясь на безусловном доверии к автору; другие, которые нашли в характере Базарова хорошие основания и силу, способную двигать общество вперед, напротив, отнеслись к этой личности с необыкновенным сочувствием, оправдывая внешними явлениями недостатки Базарова. Это сочувствие с одной стороны и антипатия с другой доказывают несомненность одного лишь факта, что общество сильно заинтересовано новым явлением своей жизни и предчувствует в ней новое направление нашей умственной деятельности. Старые боги сходят с своих пьедесталов и уступают место другим богам... Общество еще не видит новых богов и с напряженным вниманием следит за всяким новым типом, какой только представит ей наша бедная литература.
Но что такое нигилизм и откуда он явился в русской жизни? Вот вопрос, о котором не мешает сказать несколько слов. Сама русская жизнь не могла его выработать, потому что он в сущности есть плод глубокого умственного процесса, подкрепленного выводами естествознания, которое, как известно, не процветает в России и никогда не процветало. Литература наша так же молчала и молчит обо всем, что касается этого предмета. Нигилизм и реализм в русской литературе и в русской жизни пользуются такими же правами, как например, встречающиеся довольно часто на петербургских улицах, два индивидуума, связанные веревочкой и сопровождаемые неумолимым стражем города в какое-либо карцерообразное учреждение. А между тем г. Тургенев находит этот тип уже воплощенным в жизнь, и рисует его образ. Но где же мы видим Базаровых, и кто из нас может указать на них в действительной жизни? Две или три черты, рисующие физиономию Базарова и разбросанные в нашей жизни, еще не составляют цельного типа. Пока у нас сложились и сжились с нами Печорины, Рудины, Кирсановы, с которыми мы давно уже знакомы, а Базаров еще находится в эмбрионе. Очевидно, г. Тургенев поспешил воспроизведением своего героя; он взял его не из русского общества, а привез из Германии, откуда ему не в первый раз приходится брать свои художественные типы. Действительно, в Германии этот тип имеет свое законное основание; там представляется им большинство лучшего молодого поколения; там он связывается с преобладающими идеями в науке, в политике и в искусстве, а у нас он пока остается привозной контрабандой. И за всем тем общество заинтересовано этим типом, может быть, именно потому, что оно знает его больше по наслышке, чем в действительности. Иначе нельзя было бы ничем объяснить, например, того обстоятельства, что комедия в роде поставленной в заглавии нашей статьи, обратила на себя некоторое внимание публики. Совершенно так же были встречены пьесы Львова, когда вопрос о чиновниках живо интересовал общественное внимание. Если бы кто вздумал говорить о художественном значении пьес г. Львова, о его таланте, — это было бы более чем странно; точно так же было бы странно говорить и о недостатках пьесы г. Устрялова «Слово и дело»; она, как литературное произведение, ниже всякой критики; даже как сентенция не может остановить, на себе ничьего внимания, по недостатку в ней простого логического смысла; но так как автору вздумалось вытолкнуть на сцену нигилиста, и притом такого нигилиста, который опровергает себя, одним словом — сам «отрицается от сатаны», и именно в вопросе о любви, играющем самую видную роль в жизни, — то мы не считаем лишним обратить внимание наших читателей на этот предмет, гораздо более, чем требует того комедия г. Устрялова.
Вертяев, герой этой комедии, с приклеенным от автора ярлыком — нигилист, приезжает из Тамбовской губернии, где он управлял мыловаренным заводом, в Петербург, и является к одному из своих университетских товарищей, молодому чиновнику Иавинскому, которого сочинил г. Устрялов для контраста Вертяеву. Они садятся завтракать и оба говорят сущий вздор. Впрочем это и неудивительно: умные люди не выводятся в комедиях. Из этого разговора публика должна была узнать, что Вертяев — нигилист, а Лавинский — идеалист. Рассуждая о женитьбе, Вертяев выражает следующий образ мыслей:
«Ты знаешь мой взгляд на жизнь: я верю в то, что знаю, признаю то, что вижу и уважаю то, что приносит пользу. До прочего мне нет дела. Все эти идеалы да мечтания, сладость и нега — не по моей части, во первых потому, что это значит только теснить самого себя и играть кукольную комедию, а во вторых, это бы и не пристало к моей физиономии... Я говорю, что чувство блажь, которую напускают на себя люди от безделья. Я понимаю, например, что можно заниматься женщиной и даже любить ее, но опять-таки любить не в смысле любви, не так как вы понимаете, а любить как свое создание, как автор любит свое произведение, в котором осуществил свои заветные планы или так называемые идеалы. Но так как женщина смотрит почти исключительно на чувство, то мне и становится смешно, когда я вижу людей, принимающих мелкую монету за слиток золота».
Потом Вертяев говорит, что он никогда не женится, потому что не надеется встретить женщины, которая отвечала бы его требованиям и которая могла бы понравиться ему. Возможности влюбиться, конечно, он также не допускает, говоря, что влюбляются только школьники да институтки, что рассудок и чувство исключают друг друга, и что при нормальной деятельности ума, чувство не может существовать.
Приведенное место из разговора Вертяева с его товарищем вполне объясняет характер героя; затем еще встречаются «разы, из которых видно, что Вертяев, как подобает устряловскому нигилисту, недоверчив к людям, не верит в возможность, чтобы кто нибудь мог быть счастливым, что он не понимает музыки, потому что не создан для подобных впечатлений.
«В каждом человеке, говорит Вертяев, преобладает или рассудок, или сердца, а там, где рассудок полный господин, предаваться минутному впечатлению — значит идти наперекор себе».
Вообще Вертяев резонер и часто противоречит себе на словах, хотя автор хотел, чтобы противоречие это являлось только между словом и делом. Иногда он признает за женщиной гораздо большее значение, чем сколько можно было ожидать вообще при его принципах. Чтобы дополнить нравственный характер Вертяева, приведем еще несколько строк из его разговора:
«Я думаю, нет женщины, которая не направляла бы любящего ее человека на деятельность, не указывала бы ему всей святости честного, благородного труда, — труда, приносящего не материальную выгоду, а невыразимое нравственное наслаждение! Если же такой женщине необходима подобная жертва, то, знаете, как она зовется?... Исполнением долга».
За этой реторической тирадой следует рассказ Вертяева о его воспитании. Видно, что за первые побуждения к просвещению и труду он обязан литературе, и в том числе сочинениям Пушкина и Гоголя. И это также в устах нигилиста отзывается каким-то сумбуром. Как образчик ума Вертяева приводим провозглашенный им тост у невесты Лавинского, когда тот только-что получил согласие на свое предложение.
«Да здравствует любовь! любовь, источник деятельности, возвышающая человека! любовь начало апатии, повергающая ею в ничтожество! Да здравствует ум! ум в гение и бедном труженике, ум в плуте и спекулянте! Да здравствует веселье! веселье бедняка, купившего на последние деньги дельную книгу, веселье честного семейства у домашнего очага! и да здравствует веселье пустозвона, промотавшегося на наемных рысаках и бьющего стекла по трактирам!... Выпил бы я еще за одно здоровье, заканчивает Вертяев, за здоровье правды, — я думаю ей теперь очень не здоровится, да только далеко она, сердечная, и не услышит меня!...»
У автора, в скобках, подле этих строк образцового красноречия, сказано: все молчат в удивлении. Эту заметку для актеров действительно необходимо было сделать, потому что без такого предупреждения они могли бы расхохотаться.
Не желая более удивляться сами и удивлять наших читателей недостатком умственного развития героя новой комедии, мы переходим к важнейшему вопросу нигилизма, именно к любви.
Подобно тому, как тургеневскому Базарову нравилось тело Одинцовой, и Вертяев, упорно доказывающий неуместность чувства любви, влюбился в невесту своего друга, уже убитого на дуэли, как и следовало идеалисту; она тоже нечто в роде марионетки, готова была полюбить нигилиста; но, увы! пустой резонер и здесь остался резонером, и притом крайним идеалистом и дидактиком. Отказываясь от Наденьки, он говорит ей: «Что́ я такое? простой рабочий, труженик, у которого есть силы, есть способность... и больше ничего. Вы не войдете в мою сферу, Наденька! вы задохнетесь в ней от суровой жизни! Вы не так воспитаны, вы привыкли ж иному образу жизни! Что́ вы будете делать? С утра до поздней ночи ваш муж будет работать, — работать не из за денег — нет! но потому, что без работы он умрет, как рыба уснет без воды... Да и что я буду, если не стану трудиться! А вы? целый день одна, перенесенная в чуждый вам мир... И вот настанет минута, когда незаметно подкрадется вам в душу сожаление! Сожаление! есть ли что-нибудь ужаснее! А тогда все кончено, все пропало!» — Что́ же мне остается? спрашивает Наденька. «Сознание!.. сознание, говорит Вертяев, что вы дали мне счастье, которого ничто не может сломить! Вы обновили меня, осветили, вдохнули мне новую душу! Разве этого мало? Вы заставили меня испытать в жизни то, что я никогда не испытал, чувство... святое, неугасаемое, вечно молодое, радостное чувство! Вы заставили меня жить и полюбить жизнь! Я вас благословляю... Расстанемся... дайте мне руку... ее жмет рука честного человека!»
Если автор сочинил своего героя только для того, чтобы показать противоречие жизни с теорией пустоголового школьника, то труд его не сто́ил хлопот, а тем менее постановки на сцену; если же он, увлекаясь примером Тургенева, хотел воспроизвести возникающий в жизни новый тип, то надобно было во первых — самому подняться до уразумения того, что он хотел повидимому порицать или представить несостоятельным, и во вторых — создать личность с убеждениями, твердо сформированными, выражающими собой известную идею. Видя у себя перед глазами мальчика, непонимающего того, что говорит, неимеющего даже достаточно логики и развития, чтобы не противоречить самому себе, выражая свои воззрения на окружающие предметы, читатель вправе будет заметить автору его собственную несостоятельность в понимании предмета, о котором он взялся говорить. От людей неразвитых, слабоумных, как Вертяев, можно ожидать всякого противоречия между словом и делом, и это вовсе не представляет такого социального и нравственного интереса, чтобы можно было подобные личности выставлять героями сценических произведений с претензией на серьезность их содержания.
Базаров искажен автором с целью поразить не принципы его, а приложение их к жизни. В Вертяеве наоборот, мы видим какой-то сумбур в его убеждениях и воззрениях. Чтобы показать несостоятельность этого сумбура и противоречие его жизни, не стоило брать такую задачу для комедии, потому что всякому и так ясно, что действительные и разумные требования жизни всегда станут в противоречие с невыработавшимися убеждениями человека, подобного Вертяеву, далекого и от жизни, и от науки. Ничего нет странного, что такой человек, при всяком удобном случае, будет менять свой образ мыслей, как это сделал Вертяев после встречи с Наденькой, отрекаясь от прежних убеждений, в своей плоской и пошлой тираде, которой оканчивается комедия:
«Когда вы встретите, говорит он, такого человека, каков я был прежде, когда он на ваших глазах будет отвергать все, ломать всякое чувство, признавать только один рассудок, жить одним умом, уважать одну видимую пользу, — не верьте, Надежда Николаевна! Это только слово. Вы смотрите на дело! Не верьте ему! он лжет! Он лжет против самого себя, неумышленно, невольно, с убеждением, но.... лжет! Пусть он говорит! пусть видит одну прозу в жизни, пусть нет для него ничего святого, кроме пользы, ничего заветного, кроме опыта... Настанет минута, и он узнает.... узнает наверно, что есть в жизни что-то другое, в чем мы невластны, что неотразимо, что влечет нас к себе и побеждает.... Он узнает и поверит! Я говорю это по опыту, и дай бог, чтобы всякой это испытал... тогда не будет фальшивых убеждений!...»
В заключение комедии Вертяев и Настенька расстались.
Таким образом, когда он говорил, что не может любить, он полюбил; а когда уже сказал, что любит — признал за благо расстаться с предметом любви. Во всем этом виден школьник без характера, без энергии и даже с испорченными инстинктами, несмотря на свою молодость.
Судя по тому, что автор комедии является перед публикой в первый раз, и что по его приемам вообще в нем виден менее поэт и художник, чем дидактик, можно смело заключить, что он писал свою комедию вовсе и не думая об искусстве, а просто с целью поразить нигилизм и нигилистов. Мы не будем говорить о том, в какой степени он достиг своей цели, но считаем себя обязанными сказать собственно о приеме, употребленном автором для нанесения удара. И. С. Тургенев изобразил своего героя умным, с сильным характером, и уже от себя сказал слово, опровергающее убеждения и принципы, во имя которых жил Базаров; это было совершенно рыцарски; а г. Устрялов, желая стать в ряды анти-нигилистов, поступил совершенно иначе: он сочинил своего героя лишенным всякого содержания, пустого фразера и на последней странице своей комедии заставил его самого отречься от всех своих слов, как бы доказывая, что он с этой минуты делается разумнее. Видеть человека, который сам себя бьет по щекам, весьма неприятно; к нему теряется всякое уважение. Именно этого и хотел г. Устрялов. Но в какой степени позволителен подобный прием, и нельзя ли его сравнить с бросанием камня из за угла, — это вопрос, который мы предоставляем каждому разрешить по своему.