— Твою же душу… — пробормотал я, ощущая то, как эту самую душу охватывает полнейшее отчаяние.

Практически сплошной, низкий и иссиня-черный облачный фронт, погружающий все под ним в непроглядную тьму, был прорван аккурат в том месте, где прямо сейчас восходит ярко-оранжевое солнце.

Приподняв «ночник», я уставился вдаль, на безумно мрачный и совершенно потрясающий пейзаж. У меня вдруг возникло ощущение, что такой вот красотой этот мир провожает меня в очередную поездочку на колесе Сансары.

Паша не обманул, вдали и правда виднеется река. Как и деревня (хутор, скорее…построек десять, часть из которых наверняка сараи, бани и туалеты типа «сортир»). Умолчал он лишь о том, что лес этот расположен на возвышенности, а река протекает в низине. И между ними…ни-че-го, кроме невеликого хуторка. Бесконечная голая пахота, в какую сторону ни глянь. Даже травы, вроде пшеницы или ржи, и той сейчас нет, ведь на дворе апрель.

То, что живым до пристани мне не добраться, даже если у меня вдруг достанет сил преодолеть оставшиеся километры, — факт очевиднейший, ведь бредя по этой абсолютно пустой местности, я окажусь пресловутой мухой на стекле в солнечный денек. И тем, кто уже убил Пашу, а теперь жаждет прикончить и меня, не придется даже напрягаться, дабы совершить желаемое. Меня пристрелят прямо отсюда, с этой самой опушки.

И спрятаться здесь не получится: весенний сосновый лес, за которым еще и тщательно ухаживают, — так что никакого тебе, Кайюшка, валежника. Да и по следам, которые остались на еще влажной после схода снега земле, меня отыщут в один миг. Короче говоря, куда ни кинь — всюду клин.

Знал ли обо всем этом Паша, отправляя меня к пристани? Наверное, однако его расчет, скорее всего, строился на том, что последним стрелять будет именно он, однако вышло иначе. Впрочем, каких-то других вариантов для меня у него не было — это тоже факт. В конце концов, мой водитель разменял собственную жизнь на попытку спасти мою, и мне не за что на него пенять. Тем более что сам бы на его месте так не поступил.

У Вселенной как всегда весьма своеобразное чувство юмора, ибо до места эвакуации рукой подать, как говорится, но поди ж ты доберись дотуда. Прямо как в поговорке: близок локоток, да не укусишь.

Аккуратно поставив на землю люльку, присел и сам.

Я только сейчас обратил внимание на запах «окружающей действительности». Пахнет корой и хвоей, с легким ароматом гниения, доносящимся от земли, — это перегнивают опавшие хвоинки.

Действие стимулятора практически сошло на нет, отчего я ощутил полнейший упадок сил, а действительность «без сносок и звездочек», вогнавшая меня в апатию, уничтожила всякое желание лицезреть «прощальный пейзаж». Я перевел взгляд на люльку. Щекастенький братец не спит. И, разнообразия ради, даже не орет.

— Ну все, Витек. Похоже, мы на конечной станции.

Услышав мои слова, мелкий агукнул и, как казалось, с разочарованием уставился на меня своими ярко-голубыми глазами.

— Да-да, я тоже не в восторге от твоей сестрицы, но что поделать, другой-то Кайи у меня для тебя все равно нет.

Открыв люльку, я осторожно дотронулся указательным пальцем до щеки карапуза. Его запеленали лишь частично, оставив свободными ручки, которыми младенчик тут же схватился за мой палец. Он заагукал, улыбаясь мне.

Я вдруг ощутил жуткую несправедливость. И, как ни странно, даже не за себя, а за Витька. Почему, едва появившись на свет, он обречен сейчас погибнуть только лишь потому, что ему «повезло» носить фамилию Филатов?

— А может ли быть так, что миссия, возложенная на меня Вселенной конкретно в этом мире, зависит от того, выживет ли Витек? — спросил я вслух самого себя.

«И как же, позволь спросить, выживание этого ребенка поможет тебе убрать аномалии Вселенной?». — в моей голове проявился акустический мыслеобраз. Не знаю уж, очередной ли это обитатель преисподней вновь прорвался в мой взбудораженный разум или же я попросту схожу с ума. Мне, собственно, все равно. — «Себе-то не ври, Кайюшка! Это всего лишь разложившийся труп твоего внутреннего „хорошего человека“ хватается за жизнь дитя, как утопающий за соломинку! Жаждет заслужить прощение за „узел“! Думаешь, если ребенок останется жить, а этого не произойдет, ты сумеешь искупить хладнокровное убийство той женщины-инженера, чья вина заключалась лишь в том, что у нее было нужное тебе устройство? Или искупить смерти десятков людей в тех поездах…».

— Ты, кажется, позабыл о Художнице. И о несчастной супруге господина Лискина. Не без моих же стараний они покинули этот мир, верно? — все так же глядя на младенчика, меланхолично сказал я, перебив тем самым мыслеобраз.

«Вот только не нужно изображать передо мной раскаяние, уж я-то как никто другой знаю твою натуру, гнилая Кайа!». — в мыслеобразе была очевидная издевка, после чего она сменилась на откровенную злобу. — «Для тебя не существует искупления! За содеянное ты вскоре отправишься прямиком в ад! Знаешь, а ведь мне даже немного жаль, что такую мразь, как ты, прикончит банальная пуля или нож! Честное слово, предпочел бы увидеть тебя „танцующей“ в петле! Уж кто-кто, а ты это заслужила в полной мере!».

— А говоришь, знаешь мою натуру. Мне оно как-то без надобности, искупление твое…

На меня вдруг накатил приступ истерического хохота, который я изо всех сил пытался подавить.

— Не пугай меня адом, дружище, ведь я уже в аду и буду находиться в нем и впредь. Эту инкарнацию, следующую…ну и так далее. Тебе же это известно, правда? — все же справившись с истерическим приступом, ответил я незримому собеседнику, а мне вдруг вспомнилась фраза, прочтенная там, и я добавил. — Ничто не истинно, все дозволено.

Я замолчал и принялся вновь и вновь повторять про себя эту фразу, смакуя ее вкус, словно бы она была конфетой. И фразочка эта мне…нет, не понравилась…в конце концов, не хотелось бы жить в мире, в котором все люди руководствуются исключительно ею, однако я нашел ее чертовски правильной. Она…не знаю даже…как совершенно незнакомая, но при этом абсолютно прекрасная математическая формула. Можно не знать, решению каких задач она служит, но при этом с первого же взгляда разглядеть ее красоту. Ее гармонию. Ее правильность.

— Знаешь… — вслух продолжил я, — а ведь Вселенной плевать на жизни большинства из живущих. Можешь убить хоть миллионы и тебе за это нихрена не будет. Ни при жизни, ни тем более после смерти. Даже наоборот, чем больше убьешь, тем более уважаемым человеком станешь. Быть может, даже памятник потом поставят или даже не один.

Мне вспомнился здоровенный памятник Чингисхану, который я лицезрел там во время путешествия в Монголию.

Чингисхан… Упырь и душегуб редчайшего калибра был, а гляди-ка: европейские монархи с удовольствием вели с ним переписки, да и в учебники истории он вошел как один из величайших людей своей эпохи.

Мои мысли скакнули в иную «степь».

Как жизнь этого ребенка поможет…? — в голове, словно бы назойливая муха, начал непрерывно крутиться этот вопрос.

«Никак». — я вновь услышал злобный мыслеобраз.

— Кстати говоря, а разве тот приятный женский шепот не обещал мне, что обитателей преисподней в эту попытку я уже не услышу? — поинтересовался я. — Выходит, она ошиблась — или это всего лишь мои «внутренние диалоги»?

Ответа не последовало, и мои мысли вновь вернулись к ребенку.

Если и правда жизнь Витька никак не поможет, разве бы «заскриптованные события» привели меня тогда к нему? Очень сомневаюсь, ибо Вселенной наплевать на жизнь «просто маленького человечка». Да и потом, а как вообще возможно убрать эти самые аномалии, то бишь разделение Вселенной на множество «слоев»? Как мне «ошкурить» образовавшуюся «луковицу»? Какими-то техническими приспособлениями? У меня даже не получается вообразить то, насколько сложной должна быть требуемая приспособа. Нечеловечески сложной, в самом прямом смысле. Так что создать нечто подобное — это из области ненаучной фантастики, а значит, проблема технического решения не имеет.

«Нет, ведь тогда бы пришлось „отменить“ уже рожденных, а это невозможно». — мне вновь вспомнился тот приятный женский шепот, поведавший о том, по какой конкретно причине моя душа «кочует» между различными «слоями» Вселенной-«луковицы», а не просто возвращается назад в прошлое.

— Думаю…уверен даже, что ответ следует искать в плоскости одушевленного. Одушевленное устройство. Я прав, как считаешь?

Ответом мне вновь стала тишина, нарушаемая лишь чьим-то громким карканьем.

В голову полезли назойливые мысли на тему того: а что случится с живущими в лишних «слоях» Вселенной, когда и если мне удастся исполнить свое предназначение, и они «схлопнутся» (ну или чего еще там должно произойти)?

Прикладывать свою руку к устроению множества «узлов» натурально вселенского масштаба не хочется категорически, равно как и просто думать о подобном. Не хочется, да, однако я четко понимаю, что без раздумий исполню свое предназначение, каковы бы ни были последствия сего действа. При возможности, конечно.

Закрыв глаза, начал делать дыхательную гимнастику.

Я вдруг ощутил, что апатия, если и не сгинула полностью, то по крайней мере, изрядно отступила.

— Ну так что, сидим тут и тихонечко ждем, когда нас умертвят или…? Выбирай, Кайа, делай свой очередной выбор. — вслух обратился я к самому себе.

Я. Хочу. Жить. — самому себе беззвучно ответил я, а затем поднялся на ноги. Это оказалась весьма непростым делом ввиду отсутствия сил, отчего все мои движения вышли дергаными, словно бы у марионетки.

Однако, несмотря на нечеловеческую усталость, «шестеренки» в голове «завертелись» вновь, силясь решить проблему моего выживания.

Добраться до пристани или спрятаться в лесу? Однозначно не сумею.

Добраться до деревни и спрятаться в ней или же попробовать найти там транспорт до пристани? Если бы я не потратил время на этой опушке, а сразу же направился в деревню, то, вероятно, сумел бы добраться дотуда. Маловероятно, конечно, но шанс был. Однако сейчас уже точно нет.

А какие еще варианты у меня остаются?

Мне вдруг вспомнился Мишаня. Он же Майкл. Отставник ВМФ США. Мелкий начальник из Службы охраны тамошней Компании, с которым по субботам я мотался в пустоши пострелять. Из-за своего злобного характера, приятелей в Компании у него не было, кроме меня. От него старались держаться подальше, считали психом и откровенно побаивались. Однако данный субчик оказался весьма словоохотлив и, в отсутствии других «ушей», был благодарен за мои. Он обожал наставлять, поучать и рассказывать презабавные (с его точки зрения) истории, приключившиеся с ним во время прохождения службы. Иной раз вне всякой меры. И так как я выработал в себе натурально ангельское терпение к людям (во всяком случае, внешне), то и услышал от него немало разного, в обычной жизни совершенно бесполезного, но…

«Если вдруг придется сматываться от плохих парней в малонаселенной местности, никогда не прячься в одиноких строениях. Там тебя станут искать в первую очередь. И чем больше будет плохих парней, тем быстрее тебя найдут. Лучше сделать вот так…». — вспомнились мне его слова. За словами последовал лязг затвора «Barret M-107A-1», калибра «.50 BMG», и четыре выстрела, после которых все четыре манекена (находящиеся от нас в полутора километрах и игравшие роль плохих парней, готовившихся зайти в здание полуразрушенного ангара, заброшенного после Холодной войны) оказались на земле.

— Не может быть, чтобы плохие парни не проверили этот домик на наличие в нем меня. — «вернувшись в себя» и разглядывая лесную постройку, вслух сказал я, а затем огляделся по сторонам и…оставь надежду, всяк сюда входящий.

Жажда деятельности сменилась очередным разочарованием.

— А злодеев-то ты где здесь поджидать собрался? У тебя же барабанник, а не винтовка… — оглядываясь по сторонам, вслух спросил я самого себя, после чего повторил фразу, ставшую для меня своеобразной литанией. — Вселенная не помещает меня в безвыходные ситуации…думай, Кайа, думай!

Окромя сосен поблизости от лесного домика ничего и нет, а за ними мне не спрятаться.

Я вдруг обратил внимание на то, что до сего момента пропускал мимо ушей. А именно на тихое журчание некоего ручейка. Вновь огляделся и…ничего. А где ручей-то? Где-то близко, это точно, но отсюда его почему-то не видать.

Взяв люльку, пошел на звук.

Прошел я недалеко, шагов двадцать пять, после чего едва не свалился в…не знаю даже, как это назвать. Вымоина в земле, наверное.

Внутри обнаружился источник звука. Облагороженный родник.

В районе источника, стены выбоины были искусственно расширены и укреплены камнем, а сам родник, наполняющий каменную же водоприемную чашу, изливается из трубы.

Вымоина с родником оказалась неширока и неглубока — не овраг, в общем. Возле водоприемной чаши сможет разместиться разве что три человека, а меня в полный рост вымоина и не скроет вовсе.

Над источником увидел икону, а значит, он был освящен. Также были обустроены места для тары.

Я воздел глаза к небесам. И как возможно усомниться в утверждении, что Вселенная не помещает меня в безвыходные ситуации?

Мне требовалось место, в котором преследователи не заметят меня сразу же в этом разреженном и стерильном лесу, фактически парке, и Вселенная тут же предоставила натуральный окоп.

Не зная точно, где находится эта вымоина, ее весьма непросто обнаружить, в чем я смог убедиться лично, едва в нее не свалившись.

Быть может, мне вообще удастся здесь спокойно отсидеться.

Данная мысль изрядно обрадовала меня, однако, сделав шаг в сторону деревянных ступенек, я остановился.

Возможно отсидеться и получится, но… Во-первых, неясно, как именно нас выследили. Может, и правда, в произошедшем виновата ВЭМ Вяземского-старшего, а может, и нет. А во-вторых, мои следы.

Спустившись к источнику, я поставил люльку на сухой пятачок, а затем быстро (насколько позволяло мое теперешнее состояние) направился обратно к домику.

— Тебе известно, что твои шансы немногим выше нуля? Ты же не спецназёр, Кайа… — вслух обратился я к самому себе и самому же себе ответил. — Скорее всего…но они все равно выше, чем если буду просто сидеть и ждать своей участи.

Моя спина натурально обливалась потом от ощущения того, как утекает отпущенное мне время. Думать же о том, что начнется (может начаться, вернее) потом, не хотелось категорически, ибо всерьез опасался того, что меня охватит неконтролируемая паника, и я попросту пойду к причалу, по дороге к которому меня и…того.

Добравшись до крыльца, обернулся. Судя по следам, этот домик уже давненько не посещали. Мои же следы видны отчетливо.

— С этим нужно что-то сделать. — пробубнил я, повернувшись к двери.

Правой рукой вытащил из кобуры барабанник, а левой вынул из проушины колышек, после чего открыл дверь.

Выждав несколько секунд, вошел внутрь с оружием наизготовку. Бог знает, кого я там опасался (впрочем, имея дело с Воландом, ожидать приходится чего угодно), однако домик оказался пуст, и я вернул оружие в кобуру.

Внутри домик был меньше, чем казался снаружи. Сени да одна комната со столом, двумя лавками, кое-какой утварью, печкой «буржуйкой» и топчаном.

Несмотря на то что домик являл собой практически эталон аскетичности, его красный угол оказался весьма богато уставлен иконами.

«Иди за Богом — и твоя жизнь устроится» — надпись на табличке под иконами.