Но вместо повторения учебного материала часть пути посвятил мечтаниям, точнее — свежим ещё воспоминаниям.

В последнее время стало казаться, что Ульяна начала отдаляться от меня, Маши и вообще всей нашей части семьи, полностью отдавшись обустройству будущего своей дочки, когда она станет «баронессой Катей». Что называется, живём рядом, но не вместе.

Разве что жениха для нашей доченьки ещё не подбирала, ну, или не ставила нас в известность о выборе, что вряд ли. Но критерии подбора уже озвучивала, довольно противоречивые: и чтобы в Катин род согласился войти, и чтобы сам при этом что-то собой представлял и мог усилить род или принести ему пользу. И чтобы дар был не слишком слабым, повысить шансы уже их с Катей детей на хорошую одарённость. И этот вот критерий был главным препятствием для начала подбора: в таком возрасте определить наличие и силу дара с хоть сколько-то приличной точностью вряд ли представлялось возможным, разве что на уровне «есть или нет». А я, по понятным причинам, не мог рассказать про обещание моей богини о том, что три-четыре поколения моих потомков будут гарантированными «тройками».

Но когда они с Катей приехали в имение, все подозрения и опасения исчезли мгновенно. Ульяна подбежала ко мне и крепко обняла, уткнувшись носом куда-то в ключицу. Прижалась крепко-крепко и дышала как-то прерывисто, словно бы со всхлипами. Простояли так минуты три, пока у меня не возникло ощущение узнавания того, что она делает, довольно странное, надо сказать, ощущение.

— Уля! — тишина в ответ. — Уль! Уленька! Ульянушка!

— Да?

— Ты что, меня… нюхаешь⁈

— Ага…

— Эммм… Зачем⁈

— Родное…

Потом подошла Катя, вцепившись в ногу. Простояли так ещё минут десять, пока не вмешалась Маша:

— Ладно, хватит изображать садовую скульптуру. Идите в дом и там уже тискайтесь!

Но всё равно расцепиться с Ульяной удалось далеко не сразу. И только для того, чтобы в меня вцепилась Катя, не то за мамой повторяя, не то тоже соскучилась. Ну, и я невольно повторил за Ульяной её номер: принюхался к малышке. И правда — родное, и до одури приятное! Причём спроси меня, чем именно от её макушки пахнет — не смогу описать словами. Да, вспотела немного в дороге, несмотря на климат-контроль, могла на солнышке посидеть какое-то время. Но этот запах так, поверхностный и наносной. А вот всё остальное… Пахнет любимостью, пусть даже и нет такого слова, и умилением.

А в конце вечера Ульяна пришла ко мне в кабинет, пожелать спокойной ночи, но заснуть в эту ночь так и не получилось. Точно — соскучилась… И я по ней — тоже.

После того, как проехали родные Смолевичи понял, что с приятными воспоминаниями надо заканчивать. И вспомнить что-нибудь сильно другое, а то приеду в Минск, конечно, в боевом состоянии, но в совсем не том настроении, что надо. Например, как я шил тот мундир, в котором собрался на экзамен. Да, возникла мысль, что если Государь приказал мне на балу быть в форме механизированных частей, то и повседневный мундир также стоит завести в определённых для нового вида войск цветах! Портной пытался было снова начать всю бодягу с цветами подкладки, карманов, фурнитуры и ещё пёс знает чего. Меня всегда удивляет чудовищное количество совершенно, на мой взгляд, лишних деталей и подробностей, которые выпытывают портные. Не иначе, пытаются показать и доказать сложность своего дела, чтобы обосновать совершенно негуманные порою цены на пошив.

Приборные цвета я зачитал из Указа, специально взял с собой копии, а все «внутренности», слегка психанув, распорядился делать оливково-зелёными. Ну, и приказал делать его в первую очередь, немало переплатив за срочность. Теперь надо заехать в ателье, забрать заказ, точнее — прямо там переодеться, перенести знаки различия и награды. Ну, а если там что-то не готово — придётся ехать в старом. Ага, в апреле пошитом, к переходу на летнюю форму одежды: я, к некоторому своему удивлению, продолжаю чуть-чуть расти. И, вопреки словам одной вредной, но любимой особы, не только «втолщь», а ещё и вширь, и даже чуть-чуть ввысь. Достаточно, чтобы приемлемо сидевший осенью мундир к весне оказался непристойно обтягивающим.

Тогда, в апреле, отдал за повседневный мундир, гвардейский, инженерного корпуса, шестьдесят два рубля сорок копеек. Естественно, «гвардейский шик», по мне так бессмысленный, но которому приходилось следовать, не дал возможности требовать сдачу с шестидесяти пяти. За новый, по тем же лекалам, но другого цвета и с несколько другой отделкой, затребовали сразу девяносто, ещё пять рублей — за изготовление кое-какой новой фурнитуры, а потом ещё сто — за срочность. Когда-то мой, впоследствии любимый, зелёный костюм для поездки ко двору обошёлся мне в восемьдесят рублей и казался бессовестно дорогим, а сейчас отдал сотню только за срочность и даже почти не поморщился. Всё же тот Юра Рысюхин, что уезжал когда-то подавать документы в такой далёкий Могилёв и нынешний барон Рысюхин — это во многом разные люди.

С мундиром неожиданностей не случилось, был готов и ждал меня на манекене. И сел хорошо, если не идеально, причём после того, как я перенёс на него всё, что положено, стал выглядеть совсем иначе, чем «голый». Всё же знаки различия и знаки отличия, в виде медалей и орденов, сильно меняют вид военного человека, а ещё и его самоощущение. Ха, даже мой механик-водитель меня не сразу узнал! Пожалуй, сперва по идущему рядом денщику, которого брал с собой в ателье, чтобы он забрал старый мундир. И оба смотрели на меня даже с завистью. Пришлось немного приоткрыть карты:

— Вам тоже заказаны повседневные мундиры нового образца, привезут в гарнизон, когда будут готовы все, чтобы не было так, что часть бойцов переодета, а часть — нет. Потому что единообразие должно быть, а не безобразие пёстрое.

— Так точно, ваше высокоблагородие!

Вот, голос уже бодрый и даже довольный. Сел в «Жабыча» и поехали назад, к выезду из города. Но, увы, не домой — в эту среду, двадцать первого августа, у меня ещё есть в городе дела. Надеюсь, сегодня я с этой учёбой развяжусь! Знаю, сам напросился, но как-то она мне поднадоела уже.

В Военно-инженерной академии новый мундир тоже вызвал интерес. Да такой, что экзамен чуть не сорвался, поскольку члены комиссии в первую очередь интересовались мундиром, потом уточняли насчёт моего отношения к новому виду войск, а уж когда узнали о роли моей батареи в обороне Ширанда… В общем, в основном об этом и расспрашивали. Нет, по заданному материалу тоже прошлись, но так — беглым по площадям, убедились, что там что-то есть, то есть — учил и как минимум часть заданного запомнил, после чего вернулись к более интересным темам. Не сразу, но смог перевести тему разговора на мою, как это назвал дед, «инициативную разработку», касающуюся размещения бойцов и техники в эшелонах.

— Вот, здесь некое подобие не то доклада, не то методики с обоснованием. Есть расчерченные схемы размещения, несколько вариантов для трёх с половиной разных частей, с выкрасками даже.

— Очень интересно! А «три с половиной части» это как⁈

— Варианты для мотопехотного батальона из состава полка и для отдельного. Там сильно отличаются тылы.

— Позвольте, мы минут пятнадцать посмотрим и посовещаемся?

— Разумеется!

Я был готов к подобному, поскольку предполагал, что итоговую оценку мне сразу не скажут, отправив погулять минут пятнадцать-тридцать, потому взял с собой пару свежих газет. С ними и сел тихонько в уголке. Наконец, меня позвали.

Члены комиссии устроились за столом с официальным видом, а председатель, которым сегодня был сам Ираклий Валерьянович, встретил меня стоя.

— Господин Рысюхин! Комиссия в составе, — тут он перечислил всех пофамильно, с воинскими и учёными званиями. — Рассмотрела результаты Ваших испытаний и уровень явленных при этом знаний и умений, и нашла их достаточными, чтобы признать вас успешно прошедшим академический курс «Военно-инженерное дело». Поздравляю.

— Благодарю.

На этом степень официальности сильно понизилась. Запуночкин уже нормальным, человеческим голосом произнёс:

— Мы долго думали, какое задание вам дать в качестве выпускной работы, подобрали два варианта на выбор. Но вы снова нас удивили: привезли готовую работу, намного более интересную. Причём написанную на основе новейшего боевого опыта и адресованную в первую очередь современнейшему виду войск. Не удивлюсь, если это вообще первая работа, посвящённая исследованию условий применения механизированных частей.

О как! Оказывается, после экзамена предстояло ещё и некую выпускную работу писать, как дипломный проект в моей первой Академии. А я и не подозревал даже…

— Если вы оставите нам доставленные материалы для изучения, мы готовы рассмотреть их в качестве выпускной работы как минимум.

— Конечно, я согласен на это.

— В этом случае, потребуется несколько уточнений…

На этом официоз вообще закончился, и начался второй раунд тех же самых разговоров, что и раньше.

— Тут у вас сказано, что передовые части противника, тоже механизированные, были встречены «на второй день марша». Но были сведения, что бой с бронекавалерийским эскадроном эмира произошёл в тридцати километрах от Ширанда? Какие данные более верные?

— И те, и те. Батарея, двигаясь форсированным маршем, по шестнадцать часов движения в сутки с тремя перерывами общей продолжительностью два часа, добралась до Ширанда за неполные двое суток. Так что и то, и то — правда.

— Но складывается ощущение, что бой произошёл от силы в полусотне километров от станции!

— Это неверное ощущение, основанное на старых привычках, к старым темпам передвижения подвижных сил. И если бы написал, что бой состоялся в шестистах верстах — подавляющее большинство читателей, с погонами любого достоинства, решили бы, что станция была в глубоком тылу, и говорить не о чем. А это сейчас на самом деле — двое суток марша. Ну, и не стоит забывать про Европейский театр, где любая станция и любой перегон могут в любой момент оказаться под ударом.

— Европейский театр — это да… Хотя хотелось бы, чтобы всё-таки нет.

— Но шестьсот вёрст за два дня, господа! Это, если не ошибаюсь, очередной рекорд скорости переброски войск по суше своим ходом'.

— И полностью ломает все привычные расчёты…

Обсудили предложение по переоборудованию почтового вагона в караульный, у меня с собой было два варианта, один из которых предусматривал быстрое и лёгкое возвращение транспортного средства к исходному виду.

— Есть ещё пару моментов не по вашей работе, а прозвучавших в рассказе о боях. Если позволите…

— Да-да, разумеется, если смогу, конечно — всё же я там не был, всё со слов моих офицеров.

— Мы понимаем, что тема может оказаться слишком объёмной и иметь ограничения к распространению, но хотя бы вкратце: вы упоминали несколько раз такие термины, как «артиллерийское наступление» и «огневой вал», а также «атаку за огневым валом». Можно попросить растолковать, что вы имели в виду под этими терминами? И, если можно, детали их применения.

— Ну, насчёт применения — то была робкая попытка изобразить подобие того самого вала. Но, к некоторому удивлению, сработало. По расчётам, при наличии траншейной обороны противника, а «огневой вал» придумывался в первую очередь для прорыва такого варианта, нужно больше стволов.

— У вас есть расчёты?

Разговор продлился ещё минут пятнадцать, несколько раз приходилось отдавать прямое управление деду, молясь Рысюхе, чтобы он не ляпнул в азарте что-то иномирное, как в разговоре со мной, например, про опыт Ясско-Кишинёвской операции. Итогом стало то, что меня попросили изложить материалы и расчёты в письменном виде «как можно быстрее». Пришлось обещать, на чём заседание было объявлено оконченным, а я попросил всех «немного задержаться», что было воспринято с удовольствием. Ну, а я дал отмашку своим сопровождающим…

Как учил дед, и не только он, если вручить условную шоколадку до оказания услуги или проведения испытания — это взятка, а если после, причём никак не оговаривая её наличие до того, то — подарок. Или угощение. Так что до моего сигнала бочонок с акавитой даже из багажника не доставали, как и кое-какую закуску к нему, способную выдержать полдня и больше по жаре. Сам долго сидеть не стал, да это и не ожидалось, так что после трёх обязательных тостов быстренько откланялся, дверь за мной, пользуясь почти полным отсутствием курсантов в учебном корпусе в последние дни каникул, заперли на ключ. Ну, главное, чтобы мои чертежи ничем не заляпали.

В этот день я уже никакой работой заниматься не стал. Приехал, рассказал об успешной сдаче испытаний, что нужно ещё кое-что написать в качестве заключительного документа. И дальше вечер был посвящён исключительно празднованию окончания моей очередной учёбы.

Наутро проснулся с очень странным ощущением. В голове было чёткое знание о том, что мне снилось этой ночью. Но именно отвлечённое абстрактное знание, как газетная заметка о визите кого-то незнакомого куда-то в неизвестное место. Знал, что снился, вроде как уже не в первый раз, некий «славный город Шмакодявль». Знаменитый изобретением шаурмы из мака, давилки сока из сухофруктов и уникальной методики воспитания стай боевых шмакодявок. Вот про шмакодявок раньше точно не было! Знаю, что во сне весь день бродил по городу, но никаких воспоминаний о том, что как выглядело, кто такие «боевые шмакодявки» и каков вкус местных уникальных деликатесов.

Уже со следующего дня навалились повседневные заботы, а ещё работы по ремонту и восстановлению батарейной техники и модернизации «Крон». Рутина тоже могла подкинуть забавного. Так, в отчётах о делах на Изнанке увидел описание и принятую Гильдией охотников заявку на наименование вновь открытого животного. Честно признаюсь — перечитывал его трижды, потом долго размышлял, о чём и чем думал автор. «Шмурдяковистый Шмурдоид», каково, а⁈ Опять же — два слова в названии, не хочется верить, что где-то на какой-то другой Изнанке водится ещё один «шмурдоид». А ещё в то, что по Лицу бегают два разных «гения», способных выдумать такое вот названьице.

Спросил у своего секретаря:

— За что так с бедным животным? И кто это вообще такой?

— Говорят, воняет от него так, словно питается каким-то шмурдяком. И в нём же моется. А так… Чем-то похож на болотного бобра, только всеядного, жрёт и растительность, водную и сухопутную, а ещё улиток, ракушек и рыбу, если попадётся.

— А чем ценен? Если внесли в реестр, значит, что-то… Ага, печень ценная для алхимиков. Один из наиболее частых вариантов. Ну, если питаться шмурдяком, то печень будет большая и тяжёлая, да…

— А ещё хвост у него ценится. Говорят, замечательный холодец получается, наваристый и вкусный, а ещё здорово помогает от похмелья.

— Не хочу знать цепочку рассуждений и действий, которые позволили всё это выяснить. Вот просто не хочу, совсем. Мне мой рассудок дороже любопытства.

— Хвост у одной зверюги может два с половиной-три кило весить. По пятёрке кило продают, из килограмма хвоста после выпаривания и выброса несъедобных частей получается в среднем двадцать пять порций по сто пятьдесят грамм. Одна порция с утра купчинам за полтинник уходит легко, после праздников вообще нарасхват.

— Я так понимаю, давно уже добывают зверя? А почему регистрация только сейчас? И ещё момент: его не выбьют там подчистую?

— Да с весны, как лёд сошёл. С той, Изнаночной весны. То есть, со второй половины мая по нашему календарю. А регистрация в Гильдии как раз до трёх месяцев и занимает. Насчёт выбить — это у нас строго, как вы и приказывали. Живут они стаями по пятнадцать-двадцать особей, запрещено выбивать так, чтобы оставалось меньше, чем пять-десять голов, из них три пятых должны быть самки. Но самок реже бьют, у них хвосты меньше.

— Очешуеть. Вот так отвлечёшься ненадолго от дел, а тут столько событий, и это только вокруг одного несчастного, простите боги, «шмурдоида». Хм… Появление антипохмельного холодца продажу спиртного, случайно, не увеличили?

— Есть такое, ваша милость.

— Ладно, это всё мелочи. Что там с геологами и соседями нового за последнее время?