Вид смутившегося Вишенкова словно пригасил плохое настроение от потерь в батарее. Причём плохим оно было, похоже, только у меня — офицеры хоть и сожалели о них, но не слишком, и искренне считали их незначительными. Грубо говоря, радовались тому, что не потеряли больше. Правда, этот же смущённый вид спровоцировал целый вал беззлобных шуток.

— Знаете, эта рука на перевязи смотрелась настолько внушительно и колоритно, что оно того стоило.

— Импозантно она смотрелась, господа, им-по-зан-тно!

Лёгкие смешки, дружеские подначки — всё же в общении с этими людьми есть что-то особенное. Несмотря на то, что они все заметно старше меня и при этом то были выше меня по званию, но в подчинённом положении, потом — оказались ниже, теперь с двумя из них я сравнялся, офицеры, пусть не сразу, но словно приняли меня в свой круг. Признали не то, чтобы равным, всё же начальник, но — своим.

— Кстати, побитый вид техники, в который наш заместитель командира так хорошо вписался, это так задумано, или запчасти кончились?

— И то, и другое. Полностью починить бы вряд ли удалось, особенно вашу хитрую броню, смысла которой чужие ремонтники, да и инженеры, не понимают, но закрыть и замазать — вполне. Но был приказ — со всеми повреждениями, что не мешают передвижению.

— Да, Леопольд Гаврилович, может, дадите команду людям, сколько им ещё в строю стоять?

— Они тогда все сюда прибегут, своего барона благодарить, а то и качать.

— За что⁈ За то, что под пули подставил⁈

— Под пули их подставил тот, кто эмира на войну подбил. И Государь, который нас отправил на помощь армии. А благодарить вас будут, долго и искренне, за то, что под этими пулями выжить шанс дали. — Командир второй полубатареи, который до этого словно стеснялся вступать в разговор, всё же сделал это, причём предельно серьёзным тоном. — Когда видишь в РДАшке, кстати, за одну идею такого великолепного инструмента уже кланяться пояс надо, слышишь не то удар, не то щелчок, и видишь на стекле белёсую кляксу… А потом понимаешь, что это след от винтовочной пули, которая тебе в голову летела, но расплескалась сама, вместо того, чтобы разбрызгать твои мозги по салону… Знаете, в этот момент к тому, кто такое стекло придумал, изготовил и для твоей защиты использовал, настолько тёплые чувства возникают, пожалуй, жарче многих родственных. И подобных эпизодов у каждого из наших хватает.

— Или когда понимаешь, что твоё оружие не просто самое современное, а что оно превосходит вражеское настолько, что это самое превосходство позволяет тебе навязывать такой рисунок боя, в котором у врага просто нет шансов против тебя.

— Да и нижние чины, убедившись на практике, что командир заранее продумал то, о чём они и не догадывались и озаботился их выживанием сильнее, чем они сами — тоже начинают совсем иначе смотреть на вещи и по-другому относиться к «лишнему» весу вшитых в форму защитных пластин или шлема.

— Вы, господа, меня сейчас совсем засмущаете. Тем более, что форму для моторизованных войск новую утвердили. И всё же, когда распустите бойцов? И почему все вдруг так улыбаться начали?

— Строй сказали сохранять до особого распоряжения. А улыбаемся… Эта новая форма, полевая и повседневная — с нашей и срисована! Затребовали у нас дней десять назад комплекты, для пехотинцев, для техников и офицерский. С них описания делали, и их же на лекала разберут.

— Варвары! Спросили бы меня — я бы дал адрес ателье, где всё это заказывал, там все материалы в готовом виде есть. Кроме брони, которую у нас на месте уже вшивали. Ладно, хотят развлекаться — пусть. Расскажите лучше, что с вами было? Ну, из того, что можете рассказать, понятное дело.

Последнюю фразу, можно сказать, дед подсказал. Фигурально выражаясь, поскольку он всегда в тех местах, где Император или его Наследник могут оказаться рядом, уходит куда-то глубоко. Как он сам говорит — в лес, за грибами. Просто вспомнил некоторые его догадки и специфический взгляд на мир, после чего предположил, что с батарейцев могли взять какие-то подписки: тут тебе и непонятный механизм подхода подкреплений, и детали интересов Империи в том регионе, и мало ли что ещё. Но ответить мне никто не успел, поскольку к нам внезапно, в буквальном смысле — из-за угла, подошли высокие гости, во главе с Анной Петровной. Естественно, все тут же, чуть ли не прыжком, выстроились в линию и приняли строевую стойку. Ну, а Нюськин, на правах командира части, начал доклад:

— Ваше Высочество! Личный состав…

— Ой, не надо так, пожалуйста. Я же всё-таки девушка, а не офицер. И, к тому же, вы мои подшефные. Больше того — я вообще первый раз стала шефом подразделения! Да ещё и такого необычного, я так рада! Поэтому давайте с вами, как первыми командирами моей первой гвардии, будем обращаться друг к другу просто по имени-отчеству?

— Буду в высшей степени польщён, Анна Петровна!

— Дядя Юра, а вам — отдельное спасибо! И за новую песню, я её уже разучила даже, и за то, что создали для меня это вот всё!

И, прежде чем кто-то успел что-то понять, подскочила ко мне и изобразила «светский поцелуй», как когда-то с Машей. Это когда касаешься щекой щеки и изображаешь звук поцелуя около уха. Вот только звук у Анны Петровны получился своеобразный, тихий, но разборчивый:

— Не обижайтесь на папу. Чмок! Так надо! Чмок!

Ну, а на третьем «чмоке» я успел ответить:

— Даже не думал!

Анна Петровна, продолжая изумительно убедительно отыгрывать маленькую девочку (хоть уже вполне себе девушка пятнадцати лет), так же стремительно отскочила от меня. Я украдкой осмотрелся, кто мог видеть это представление. И без удивления заметил, что на поле остались только мы. Ну, а ещё вся свита Великой княжны и вся батарея.

— Ой, я не должна себя так вести, и мне за это явно влетит. Но просто столько эмоций! Они меня просто переполняют! Леопольд Гаврилович, покажите мне нашу батарею, пожалуйста. И расскажите в общих чертах, что тут зачем. Только, пожалуйста, помните, что я девушка и всяких сложных терминов могу не понять!

— С удовольствием. И Юрий Викентьевич нам, думаю, поможет — он умеет объяснять простыми словами сложные технические решения. Тем более, что если не все, то подавляющее большинство этих решений здесь именно ему и принадлежат.

Естественно, вся свита Великой княжны пошла вслед за нами.

— Его Императорское Величество распорядился оставить все следы боёв, которые не препятствуют перемещению техники и не несут прямой угрозы жизни и здоровью. Поэтому почти все пулевые и осколочные отметины, следы огня и прочее остались и могут показаться неприглядными, да и выглядят не эстетично. Поэтому я сразу хочу извиниться за не совсем подобающий вид некоторых единиц техники.

— Принято говорить, что шрамы украшают мужчину. Будем считать, что боевые шрамы на металле — это такое своеобразное украшение вашей боевой техники на сегодняшний день.

Ну, а дальше была короткая обзорная экскурсия. Экипаж каждой боевой машины — прицепилось дедово выражение, но так на самом деле лучше получается! — приветствовал Анну Петровну, после чего Нюськин давал краткое пояснение, что это такое и зачем нужно в батарее. А я высматривал знакомых по ещё первому составу своей дружины, надеясь увидеть в итоге их всех, и осматривал технику на предмет повреждений. И иногда давал пояснения — зачем и почему всё сделано именно так.

— О, я этот автомобиль знаю! У папы и у Саш… Александра Петровича почти такие же!

Пришлось вмешаться.

— Да, платформа оказалась довольно удобная. Гражданская версия такого автомобиля используется в качестве разъездного, под кодовым названием «Квадрат»…

— Потому что угловатый такой?

Я почувствовал лёгкое смущение.

— Не совсем. Прототип, на котором я езжу, и из которого сделали вот этот боевой вариант, обозвали «Жабенваген» или «Жабыч». А переделка обратно из военного в гражданский — получился «Жабыч в квадрате», или, короче, «Квадрат». А ещё проще — «Квадрик».

— Забавно. Не думала, что у создателей военной техники есть такое чувство юмора. Значит, папа и Саша ездят на «Квадриках»?

— Почти. Там особое исполнение: гражданский вариант, без установки оружия на крыше и без люка для стрелка, но с усиленным, даже по сравнению с армейской версией, бронированием. С увеличенным салоном повышенного комфорта. С отделкой ценными сортами изнаночной древесины. Соответственно, с более мощными моторами, чтобы всё это таскать.

— Понятно. А этот вот для чего используется?

Я передал слово Нюськину. Через какое-то время Анна Петровна воскликнула:

— Ой, а это опять РДА! А почему он стоит отдельно от того? И что с ним такое, почему у него все стёкла справа белые и… И потресканные⁈ И весь бок во вмятинах?

— Отдельно стоит, потому что тот — из взвода управления, этот — из взвода разведки. Они есть ещё и в мотопехотном подразделении, где используются именно в дозорной роли. А помятый… Каждая вмятина и каждое пятно на стекле — это след от попадания.

— Попадания куда?

— В него. След от бандитской пули.

— Ой! — Анна Петровна прижала кулачки к лицу.

— Не переживайте — ни одного сквозного пробития не было. Те, кто сидели внутри, сильно испугались, синяки получили — там, где прижимались к борту, но не более того.

Великая княгиня посмотрела на избитую РДА серьёзным взглядом, без наигранной «девочковости». Потом задумчиво протянула:

— Говорите, папин и Сашин ещё крепче? — потом повернулась ко мне и совершенно серьёзным голосом тихо сказала: — Спасибо.

Вся экскурсия заняла минут сорок, и вопросов было много. И зачем нашим «пушкам» дополнительные «ноги», и чем, кроме размера, отличается КША от ПКНП, и почему их нельзя было сделать одинаковыми… Или, вот, тоже:

— Почему возле этого автомобиля только один солдат стоит? А, поняла — это просто грузовик, да?

— Не совсем. Это жилой модуль. Своего рода мобильная казарма.

— Да⁈ А можно внутри посмотреть⁈

— Вам — можно всё! Кроме, разве что, стрельбы из миномёта — Государь запретил.

— Я и не собиралась… Так что там внутри?

Ещё через десять минут — снова вопрос:

— А это что такое интересное? Тоже миномёт какой-то? Или что?

Голос Нюськина потеплел:

— Это главная ценность в батарее. То, что повышает боевой дух и стойкость в обороне. Бойцы ничто так не будут защищать, как её.

— Так что же это⁈

— Капа, Капушка, Капитолина… — он покосился на меня, но всё же закончил — Юрьевна.

— Леопольд Гаврилович, хватит уже меня интриговать, я и так заинтригована! Или это что-то секретное?

— Официально — КП-130. Кухня полевая, рассчитанная на одновременное приготовление обеда на сто тридцать человек.

— Кухня⁈ Всего лишь⁈

— Не «всего лишь», а то, что гарантирует горячее питание хоть в походном лагере, хоть на марше, хоть на поле боя. Это, знаете ли, дорогого стоит!

Пока офицеры наперебой расхваливали это чудо техники и доказывали, как она важна, я стоял и думал — смеяться или обижаться? Капа — понятно, от аббревиатуры производное, Капитолина — полное имя Капы, но Юрьевна⁈ В честь меня, что ли? Вот уж спасибо, «доченьку» подсуропили!

— Но, погодите, я видела полевую кухню, и не раз! Когда гвардейцы возле Летнего дворца готовили по праздникам для приглашённой публики. Она совсем не такая!

— То, что вы видели — это кухня старого образца. Там один котёл на сто шестьдесят литров, получается, приготовить можно только что-то одно: или суп, или кашу. Здесь четыре котла — два по сто и два по восемьдесят, плюс кипятильник на сорок литров. Можно готовить и первое, и второе, и выдачу организовать из двух котлов сразу, с обоих бортов. А, главное, у старой — большие деревянные колёса, её быстрее пятнадцати километров в час таскать нельзя, развалится. Да и на пятнадцати не стоит. У нас же установленная скорость марша тридцать-тридцать пять.

— Хорошо, хорошо, убедили — ваша Капа просто красавица!

Под конец Анна Петровна, уже прощаясь, подняла новую тему:

— На парадной и полевой форме у вас на погонах будет вензель в виде буквы «А» особого начертания, это уже утверждено. Но вот название части… Понимаете, очень уж длинно выговаривать «Отдельная гвардейская самоходная миномётно-артиллерийская батарея Великой княгини Анны Петровны». А как короче назвать — ничего приличного придумать не получается. Не «Анютина батарея» же!

— Анненская.

— Как-как, простите?

— Анненская. Первая гвардейская Анненская батарея.

— А знаете, Юрий Викентьевич — мне нравится! Буду просить папу, чтобы именно такое короткое название и было вписано в документы!

Наконец, Великая княжна уехала вместе со свитой, вызвав облегчённый вздох у окружающих. Отдав команды «Разойдись!» и «По машинам!» Нюськин повернулся ко мне:

— Юрий Викентьевич, вы с нами ещё побудете, или у вас отдельные планы?

И тут я аж за голову схватился:

— О, боги Лица и Изнанки! У меня же вещи в гостинице в Островцах! И автобус с офицерами Московского гарнизона уже уехал! И что же делать⁈

— Так свяжитесь с денщиком, он же в гости… Кхм… Юууурий Викееееентьевич! Только не говорите, что у вас нет денщика!

— Не скажу, если не хотите, — буркнул я, чувствуя себя болваном. Все сложности с багажом и прочими бытовыми вопросами решались бы куда проще! — Ну, не привык я себя офицером чувствовать! Для меня первое и главное — хозяйство, потом — обязанности по артиллерии, тем более, что и самому нравится. А то, что при этом ещё и погоны носить приходится…

— Эх, вот это вы зря. Самый вы настоящий офицер, уж поверьте нам, кто много лет прослужили. И денщика завести надо. Кстааати! Сейчас мы это и устроим!

— Перфильев?

— Он самый! Вестовой! Перфильева сюда, и подготовьте «рыдашку», которая поцелее, к выезду, с мехводом.

— Есть, ваше высокоблагородие!

— Вот, сейчас, если вас кандидат устроит, вам денщика и назначим. Напишете ему записку, съездит в эти самые Островцы и привезёт ваши вещи. Всё равно мы ещё минимум сутки грузиться будем, успеет обернуться с запасом, а мы пока с вами посидим, как следует, над новостями.

Вот так действуют настоящие офицеры — быстро, чётко, решительно. Так что, что бы они ни говорили, тебе, Юра, до них ещё как до Циньской границы. Через три минуты вестовой вернулся с унтер-офицером, лет тридцати пяти на вид, который вытянулся во фрунт и доложился:

— Гвардии младший фейерверкер[1] Перфильев по вашему приказанию явился!

— Вот что, Перфильев. Тебе после контузии служба в линейных частях противопоказана, минимум на полгода. На должность денщика к его милости пойдёшь?

— С превеликим удовольствием, ваши высокоблагородия!

— Так уж и с удовольствием? Так хочется стать слугой в погонах?

В качестве реакции на мой вопрос унтер только покосился на Нюськина, и только после его разрешения ответил:

— Так, ваше высокоблагородие, я только благодаря вам и жив! Осколок пробил фальшборт и по голове ударил. Если бы не шлем, что вы, ваша милость, придумали и нас носить заставили — расколол бы голову, как гарбуз[2] колуном. Я, как в себя пришёл, сам себе и поклялся всеми богами, что отслужу вам всем, чем смогу. А в денщиках это лучше всего сделать можно будет!

Надо же, как их Вишенков выдрессировал! Дисциплина — настоящей гвардии на зависть! Хотя, стоп — они уже и есть самая настоящая гвардия.

— Контузия службе не помешает?

— Никак нет! Прошло уже всё, иногда только голова кружится.

Ещё через десять минут подъехала РДА. Как там её Нюськин обозвал? «Рыдашка»? Надеюсь, не от того, что они с ней нарыдались за лето? Хотя, это явная аллитерация, всего-навсего. За это время только-только успел чуть ближе познакомиться со своим теперь уже денщиком, которого звали как моего тестя — Василий Васильевич. Как бы коллизии не возникло при случае… Написал ему записку для гостиницы, отдельно, на другом листке — как найти эту гостиницу в Островцах. Но вот как найти сам посёлок…

— Ничего страшного! С какой стороны вы, ваша милость, ехали — мы знаем, а там язык до Киева доведёт!

— До Киева — не надо, надо до Островцов и обратно.

— Всё сделаем, ваша милость!

Ещё и шутки мои понимает. Может, и привыкну к его у меня наличию.

Денщик уехал, а я пока отошёл в сторонку, чтобы не мешать офицерам командовать подготовкой батареи к маршу на станцию, решив ещё раз осмотреть повреждения на технике.

[1] Звание в артиллерии, соответствующее унтер-офицеру в пехоте. К устроению фейерверков отношения, как правило, не имел.

[2] Гарбуз (бел.) — тыква.