Но кто я такой, чтобы отмахиваться от него, от его проблем, его страхов, боли и ужаса?

У меня было разбито сердце. Он умирал.

Дождь не прекращался, нашёптывая свои секреты сквозь запотевшее стекло, выстукивая их в шифр, — точно с той стороны тёмного окна Тряпичник барабанил окровавленными пальцами по стеклу.

Может, он и правда был там где-то.

Я спустился в бар. Несколькими рюмками дела было не исправить.

Не сегодня ночью.

* * * *

Слышишь, как идёт дождь? Слышишь его?

Слышу, дедушка.

Тогда скажи мне, что слышишь. Слушай внимательно — и услышишь, как он шепчет тебе.

Дождь не шепчет людям, дедушка.

Ты ещё маленький мальчик, ты пока ничего не знаешь. Но однажды узнаешь.

Что говорит дождь?

Он рассказывает тебе то, что тебе нужно знать. Нельзя просто видеть дождь и слышать его. Его нужно чувствовать. Там есть ещё что-то. Вещи за дождём… внутри него…

Как чудовища? Мама и бабушка говорят, что чудовищ не бывает.

А ты сам как думаешь?

Я тоже не верю в чудовищ.

Иногда мне кажется, что я верю только в них.

Я не понимаю, дедушка.

Знаю, сынок. Я тоже не понимаю. Никогда не понимал.

Смутно помню, как устало поднялся по лестнице обратно в комнату, и ещё более смутно помню, как сидел в баре и пил с Мэгги до ранних часов утра. Знаю, что в какой-то момент она сказала мне идти спать и что сама уходит в свою квартиру за заведением, но я мало что помню из того, о чём мы говорили. Как ни странно, более старые воспоминания той ночью были куда чётче — свежее, что ли, — они захлёстывали мой разум и чувства, как когда-то дедушкины истории.

Стащив ботинки и рухнув на кровать, я на мгновение закрыл глаза, но пообещал себе, что, поскольку в таком месте быть беззащитным слишком опасно, спать не буду. Но я ведь уже пообещал себе не пить сверх меры — так что что была ещё одна нарушенная клятва в ночь лжи, когда крадущиеся бесы самых тёмных кошмаров моего детства вернулись? Может, они никогда и не уходили, но — подобно дедовым секретам в дожде — всегда были здесь, и я снова начал слышать их лишь потому, что прислушивался достаточно внимательно.

Шёпоты в моём разуме уверяли, что мне нужно лишь немного отдохнуть.

Я не собирался спать, не собирался видеть сны.

Но когда та дождливая ночь протянула руку и коснулась меня — я сделал и то, и другое.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

Когда мне было семь лет, у меня был друг по имени Адам, обожавший поезда. Его отец превратил весь подвал в другой мир — волшебное место, где множество поездов скользило по метрам и метрам пластиковых рельсов. Там был целый городок, различные станции, люди и машины, трава и холмы, парки и тоннели — всё это соседствовало там, а рельсы вились через всё это из одного угла подвала в другой. Хотя я и сам никогда не был фанатом поездов, я им быстро стал. За мои краткие семь лет поезда Адама были без всякого сомнения самой удивительной вещью, которую я когда-либо видел. Мне страстно хотелось иметь что-нибудь подобное, и когда пришло Рождество, я попросил поезд. Дед Мороз принёс, но весь труд его эльфов пропал даром, потому что набор так и не был распакован. Дедушка обещал собрать его для меня, но так и не собрал, и всё забылось со временем. Потом Адам и его семья переехали в другой штат. Стоя у нас во дворе тем утром, когда они уезжали, и махая рукой вслед лучшему другу, я был уверен, что никогда больше не увижу ничего столь же великолепного, как мир поездов Адама. Со временем интерес прошёл, но поезда продолжали притягивать меня с особым обаянием — мощь, размер, звук и движение, — и я всегда старался обращать внимание на настоящие поезда, регулярно проходившие через город. По большей части это были мусоровозы, конечно, но в воображении я превращал их во что-то куда более романтичное и захватывающее, а когда ты ребёнок — воображение делает это реальным. Воображения достаточно.

Годы спустя, будучи уже разочарованным подростком, я однажды после полудня оказался вместе с Калебом на поле, ожидая поезда. Как железнодорожные грабители, мы притаились в нетронутой траве по пояс, слушая и наблюдая за поездом, который, как мы знали, рано или поздно проследует мимо. Но поезд был не нашей главной заботой. Нас больше занимало, кто ещё, возможно, ждёт этого поезда.

В своём пьяном сне я той ночью мечтал о поездах. В дрёме в своей убогой комнатушке над пустым баром я ехал на поездах с Калебом так же, как делал это в те давние годы. Мы бежали, ветер обдувал нас, поезд грохотал на нас, как разъярённый зверь, — мы цеплялись и подтягивались вверх, карабкаясь по скобам вдоль борта товарных вагонов на крышу; адреналин и страх захлёстывали нас, наш нервный, но торжествующий смех заглушался оглушительными гудками, пока поезд рвался ближе к центру города.

Я помнил, как цеплялся изо всех сил и смотрел на Калеба. Он смотрел в ответ с широкой улыбкой и широко открытыми глазами — более живым и свободным, чем я когда-либо видел его — ни до, ни после. Мы были как супергерои, боги, способные на всё, и запрыгивание на поезда доказывало это. Дед умер всего несколько месяцев назад, и хотя я знал, что он никогда бы не одобрил наше поведение, это был первый раз со дня его смерти, когда я был счастлив — там, на вершине того поезда, рискуя жизнью и наслаждаясь каждой секундой.

Через несколько недель мы с Калебом вполне освоили прыжки на поезда и занимались этим почти каждый день. Иногда мы доезжали прямо до ярдов в Бостоне, а потом болтались там, пока не находили состав, идущий обратно на Кейп-Код. Но обычно мы ехали недолго — может, пока не оказывались в нескольких городах от дома, — а потом при первой возможности соскакивали.

И всё это время мы высматривали Тряпичника — бродягу-убийцу.

Так его и не увидели.

— Поезда мне даже не нравятся, — сказал мне однажды вечером Калеб, пока мы лежали на том же поле, ожидая поезда и глядя на звёздное небо над нами. — По крайней мере, не такие — может, что-нибудь романтичное и изысканное, как в старых чёрно-белых фильмах, где люди едут через Европу и везде полно шпионов и всяких лихих персонажей. Но эти старые мусоровозы — шумные, грубые, лишены всякой изысканности, если хочешь знать моё мнение. Всё равно, когда мы там, на верхотуре, это так захватывает! И сама возможность того, что Тряпичник может быть там тоже, спрятавшись где-то рядом…

— Как ты думаешь, он знает, кто мы?

— Не знаю. Но если он ещё здесь и всё ещё ездит по этим рельсам, рано или поздно узнает.

— И тогда что?

Той ночью Калеб так и не ответил мне.

Сны сместились от поездов и более счастливых времён, когда всё это казалось фантазией — побегом от суровых реалий нашей повседневной жизни, — к чему-то более зловещему и тревожному.

Отец… стоит в тёмной пустой комнате, в основном скрытый тенями и чем-то похожим на туман… голова опущена. Он бросает на меня взгляд, но ничего не говорит. Его лицо так полно горя, что, кажется, он вот-вот заплачет.  — Я никогда не хотел этого для тебя, сынок. Это должно было быть со мной.

Я не помню его голоса. Я не помню его. — Дедушка говорил…

— Держись от него подальше.

— Он мёртв.

— Тем более.

— Дедушка никогда не причинил бы мне вреда.

— Нет, не причинил бы. Но были и другие, сынок… — Он крепко зажмуривает глаза. Где-то позади него, в тенях, вода капает медленно, но ровно.  — Возвращайся домой и забудь всё это насколько сможешь. Езжай домой, Деррик. Беги.

— Но Калеб, он…

— Калеб обречён.

— Он мой друг.

— Да. Больше, чем ты когда-нибудь узнаешь. Он спас тебя.

— От чего?

— От судьбы. — Отец открывает глаза, и поначалу мне кажется, что он плачет. Только это не слёзы текут из уголков его глаз. Это кровь.  — Тряпичника нельзя остановить.

— Он всего лишь кошмар.

— Он создан из кошмаров. Существует больше одного царства, сынок. — Он медленно поднимает руки, держит их вверх и в стороны, как жертва распятия. Когда он снова говорит, кровь льётся у него изо рта, делая речь невнятной, разбрызгиваясь по холодному цементному полу и заглушая звуки далёкой текущей воды.  — И как все прочие, его царство грядёт… да будет воля его…

Я не хочу видеть отца таким, но не могу отвести взгляд.

— Беги, — говорит он снова, рот в багровом. — Беги.

— Я не могу бросить Калеба. Не брошу.

Он смотрит на пол, на беспорядок, разочарованный и побеждённый. Туман медленно обволакивает его как плащ. За ним я вижу силуэт человека, стоящего на коленях рядом с тем, что было когда-то человеческим телом; рука сжимает окровавленный тесак, который опускается в плоть и с отвратительным звуком рубит кость.  — Тогда ты умрёшь с криком.

* * * *

Из тьмы я выкарабкался вверх и наружу в тусклый рассветный свет. Всплывая к сознанию, я отпускал ночных призраков — но эхо отца и его кошмаров продолжало терзать меня.

Я проснулся с ощущением, что кто-то пытается вышибить ногой мне череп изнутри. То, что начиналось как тупая боль в затылке, к тому времени, как добиралось до глаз, становилось острой колющей болью. В желудке кислило, во рту было сухо как в пустыне, а мышцы ныли, как будто я провёл те несколько часов, что поспал, разбивая скалы кувалдой. Я кое-как добрался до туалета в конце коридора, плеснул в лицо холодной водой, почистил зубы и справил нужду. К тому времени, как вернулся в комнату, дневной свет стал сильнее, хотя ему всё ещё приходилось бороться с облачным покровом и тем, что превратилось в моросящий дождь. Вместо того чтобы думать о том, что может последовать, я сменил одежду, уложил сумку и спустился вниз. До условленного времени, когда я должен был забрать Калеба, оставался ещё примерно час, но мне нужно было выбраться на улицу, вернуться к машине и добраться до города, прежде чем мои страхи стали бы слишком сильными.

В баре было тихо и темно. Мэгги, без сомнения, ещё спала, и хотя мне было жаль уходить, не попрощавшись, был хороший шанс, что я вернусь, — потому что как бы ни хотел нас Барни Файф выгнать, мы не могли просто покинуть город. Не сразу, во всяком случае. Были драконы, которых нужно было победить.

На рассвете полоса была жуткой — пустынной, мертвецки тихой и окутанной крадущимся туманом, напомнившим мне мои сны. Океана я уже не видел — как не видел и демонов, медленно кружащих вокруг меня, — но чувствовал его запах: живой, в движении. Стая голодных волков, окружающих добычу, но ещё не готовых броситься, сбить с ног, обескровить и разорвать на куски, — тёмные силы были так близко, что я их ощущал. Могущественные настолько, что я никогда не мог надеяться понять их, а уж тем более победить, они оставляли меня тонуть в первобытном, врождённом страхе, и вдруг я почувствовал себя как на тех старых рельсах дома — замерший, неспособный сдвинуться с места и беспомощно наблюдающий, как прямо на меня несётся поезд без тормозов.

Ничего не было открыто, поэтому я дошёл до парковки, сел в машину и поехал в город. Через несколько коротких миль лес постепенно сменялся более населёнными районами, и я в конечном итоге въехал в живописный маленький деловой центр, похожий на плод фантазии художника, рисующего поздравительные открытки. Городской район мог быть всего в паре миль от пляжа, но это был совершенно другой мир. С трудом верилось, что в таком уютном городке могут существовать насилие и тьма, или что такой человек, как Бен Глек, мог здесь процветать. Но, может быть, в этом и был смысл. Зло любит прятаться за фасадами так называемых «традиционных» ценностей, ложной морали и мнимой праведности. Плащ благочестия — излюбленное укрытие зла.

Я наткнулся на небольшую кондитерскую и зашёл, заказал кофе у молодой женщины за прилавком. Кроме нас, в заведении не было никого. Когда я попросил её объяснить дорогу к полицейскому участку, она немного насторожилась, но всё же объяснила. Я был в одном квартале. Я поблагодарил её и вышел обратно под мелкий дождь.

Не знаю, чего я ожидал, но то, что оказалось полицейским участком Шеппард-Бич, этим ожиданиям не отвечало. Относительно современное здание, которое с первого взгляда с таким же успехом могло бы оказаться рестораном или банком, стояло на большом угловом участке на самом краю делового центра. С лесом с обеих сторон, с ухоженным газоном, асфальтовой дорожкой с разворотом и профессионально озеленёнными кустами — это был буквально последний пункт в городе, после которого спокойный сельский посёлок переходил в шоссе.

Два полицейских автомобиля и полицейский фургон занимали места у входа; я свернул на скромную соседнюю стоянку с табличкой ПОСЕТИТЕЛИ и припарковался. За надёжным забором из звеньев цепи, протянувшимся поперёк задней части участка, по ближайшей дороге тянулась непрерывная вереница машин — странный контраст с тем, что в остальном было идиллической картиной. Всё это казалось как-то нарочным — точно вся обстановка была создана специально для меня, ловушка, призванная подманить поближе. Я немного посидел в машине и смотрел на участок сквозь дождь. Дворники скрежетали по стеклу, как стон истязаемых невидимых существ, и я невольно гадал, сколько настоящих криков доносилось из этого места в последние несколько дней. В этих стенах, далеко от показного фасада защиты и службы, сколько раз Калеб молил о пощаде? Я вспомнил ухмылку Глека, когда тот описывал «допрос» Калеба, и хотя внутри я был относительно в безопасности (я не бездомный наркоман, по которому немногие будут скучать и о котором немногие будут заботиться), находиться за закрытыми дверями на его территории было всё равно тревожно.