Внутри участка меня встретил поток горячего принудительного воздуха и запах дезинфекции, характерный для учреждений и подобных мест. Всё было покрашено в белый или в ярко-синий, пуленепробиваемое стекло и флуоресцентные лампы везде, полы из высокоглянцевой плитки, а мебель в зоне ожидания была точь-в-точь как в кабинете стоматолога. Дородная женщина-офицер с ёжиком сидела в застеклённой стойке регистрации. Монитор системы видеонаблюдения на её столе предупредил её о моём приходе ещё до того, как я прошёл через двери, и она уже сдвинула стеклянную перегородку, чтобы я мог её слышать.

— Чем могу помочь? — спросила она бесцветно.

Я огляделся — уверен, что быстрее выбраться отсюда не смогу. Глека нигде не было видно, зато молодой коп, сопровождавший его в мою комнату, стоял у какой-то двери с видом победоносного невежества и безмозглого превосходства, который сделал бы честь его боссу. — Я здесь за Калебом Леклером.

Она выгнула нарисованную бровь. — И вы есть…

— Сыт этим дерьмом по горло. Глек сказал, что договорённость — это утром, вот я и здесь, так где Калеб?

— Слегка умерьте пыл, принцесса. — Она с трудом слезла с табурета, разные ключи и прочее звякнули и звенели, пока она добиралась до меня с непреднамеренно потешной вразвалку, выдав быстрый боковой взгляд на молодого копа. — Сонни, ты слышал о Калебе Леклере?

— Нет, не слышал.

Она ткнула в меня пальцем. — А этого человека знаешь?

— В жизни не видел.

— По всей видимости, он убеждён, что начальник Глек сделал с ним какую-то договорённость относительно этого Калеба Леклера.

— Начальник Глек с ним тоже никогда не встречался, так что понятия не имею, о чём он.

— Ну а если вы двое с ним никогда не встречались, как вообще могла быть какая-то договорённость?

— Вы сказали, что держите его. — Я шагнул к Сонни.

— Насколько мне известно, мы сейчас никого не держим. Правда, Перл?

— Правда, — сказала та.

Сонни открыл дверь и небрежно отступил в сторону. — Но можете проверить камеры, если хотите, приятель. — Он улыбнулся. — Ну же, давайте, крутой парень.

Я протиснулся мимо него без лишних нежностей, прошёл через дверь и по короткому участку коридора к лестнице. Я остановился и посмотрел вниз в ожидающую тьму, а потом медленно начал спускаться.

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

Покрасневшее лицо Калеба, смотрящее на меня сверху вниз из всех тех давних лет…

В голове ещё кружилось, но воздух, вышибленный из лёгких, медленно возвращался. Горячий океанский ветер проносился мимо, шевеля траву вдоль дюн позади нас. Я представил себя стоящим на дюнах и глядящим на залитые лунным светом волны. Но я лежал на спине — увечный.

— Всё хорошо, — сказал Калеб тихо. — Я знаю, где прячется Тряпичник.

Я задыхался — нашёл немного воздуха и снова закашлялся.

— Дыши, — сказал он. Он нагнулся и ободряюще сжал моё плечо, но при этом беспорядочно оглядывался по сторонам, точно каждую секунду ожидал, что кто-то или что-то приблизится. Вот почему он так быстро бежал? За ними кто-то гнался? — Знаю, что ты в хлам, я тоже, но ты должен встать. Буря идёт. Нельзя оставаться на открытом месте.

Испарина покрывала меня как вторая кожа — холодная и липкая на ощупь в тёплом ночном воздухе. Я изо всех сил попытался перевернуться на четвереньки, но тело было бесполезным и слабым; конечности болтались, точно без костей, а желудок сжимался и выбрасывал желчь и алкоголь в горло. — Я не могу, — сказал я, еле ворочая языком.

— Пожалуйста, Деррик, вставай. Нам нужно торопиться!

— Помоги мне встать. Я не могу встать.

В глазах Калеба что-то шевельнулось — то, чего я раньше никогда в них не видел. Это был не страх — не только, не исключительно, — но что-то большее. Он начал расхаживать взад-вперёд как беспокойный зоопарковый зверь по клетке, обхватив голову с двух сторон руками — точно сдерживая то, что пыталось вырваться наружу, или, может быть, унять внезапный взрыв боли. Надо мной, на фоне чёрного неба, сквозь частично затуманенное зрение я вдруг увидел, как он резко согнулся вдвое и вырвал на песок.

Пока звуки рвоты Калеба резали ночь, он прокашлялся, сплюнул и пошатнулся, выйдя из поля моего зрения. Я произнёс его имя — был уверен. Но слышал лишь насмешливый ветер и шум близкого океана.

— Ты не понимаешь, — сказал он прерывисто, снова стоя над мной — больной, измотанный и напуганный. — Мы не можем здесь оставаться. Это происходит.

Вдали, откуда-то из другой части города, казавшейся тогда такой далёкой, я услышал вскрик свистка. Поезд мчался к городу. В голове поплыли видения: призрак в лохмотьях едет на поездах и дьяволически ухмыляется сквозь тьму — окровавленный тесак, зажатый в скелетообразной руке, размахивает, кромсая ночь.

Я почувствовал давление на лодыжках, и внезапно луна и тёмные небеса поехали надо мной. Калеб тащил меня. Но куда? Я чувствовал, как земля смещается и движется подо мной, пока моё тело прокладывало борозду в песке, руки волочились за головой. Запах океана становился сильнее, и я почувствовал нежные брызги морской воды на коже. А потом, едва он отпустил меня, мягкая земля стала невыносимо твёрдой, и что-то костлявое, шершавое и острое впилось в меня. Голова склонилась набок. Направляемый лунным светом, я прищурился и сделал всё возможное, чтобы сосредоточиться. Я лежал на каменистом ложе поверх полосы влажного песка в нескольких шагах от океана. В небе, напротив океана, я увидел нависавшие над дальним краем пляжа скалы, вздымавшиеся в угольное небо.

Хотя я этого не помню, я знаю, что Калебу в конечном счёте удалось поднять меня на ноги, и, повиснув на нём что есть сил, мы кое-как добрались через камни до подножия скал.

И там, в ночи, нас ждал зев небольшой пещеры.

* * * *

В кромешной тьме я проследовал по лестнице в чрево полицейского участка Шеппард-Бич. Достигнув последней ступени, я различил следы тусклого жёлтого света, открывшего коридор, утонувший в тени. Ряд светильников вдоль потолка освещал пространство ровно настолько, чтобы разглядеть ряды камер по обе стороны коридора.

Я слышал слабый звук бегущей воды. С осторожностью я продвигался глубже в коридор. Низкий потолок вступал в союз с цементным полом и почти кромешной тьмой, создавая невыносимое ощущение клаустрофобии — нечто гробоподобное, — но я продолжал идти, следуя за звуком воды. Все камеры были пусты, кроме последней слева. Казалось закономерным, что Калеба зарыли бы как можно глубже и как можно дальше от света — как беса, которого не смогли изгнать и вместо этого заковали и запечатали.

Сначала он явился мне в силуэте — тёмное пятно в дальнем углу камеры; скорчился на нарах без одеял, плечи опущены, голова низко опущена. Голый унитаз торчал из задней стены как недоделанный проект; рядом стояла приземистая металлическая раковина. Когда я подошёл чуть ближе, запах ударил, и я понял, что никакой бегущей воды я не слышал. Сдерживая желание прикрыть нос рукой, я сосредоточился на нижней части силуэта. Последние капли мочи стекали по голым лодыжкам и ступням, присоединяясь к струйке, уже бегущей в ближайший сливной отверстие в полу. Гнев поднялся, но я крепко его держал — в надежде подавить. Я знал, что нельзя срываться, не здесь, не сейчас. — Калеб, — сказал я тихо. Силуэт молчал и был неподвижен. — Калеб.

Голова его чуть повернулась в мою сторону — он только сейчас осознал моё присутствие. Тело качнулось медленно, а потом снова замерло; я услышал медленный вдох, за которым последовал безнадёжный выдох.

Я подошёл ближе, взялся за прутья и наблюдал, как силуэт стал моим старым другом — его лицо проступало из темноты, открывая самые печальные глаза, которые мне когда-либо доводилось видеть. Красные, стеклянные и запавшие, они прищурились, пытаясь разглядеть меня получше.

— Калеб, — сказал я снова. — Это я.

Он не ответил, но я знал, что он меня узнал — просто по выражению глаз. Они наполнились слезами, и он начал дрожать; его обветренные и потрескавшиеся губы медленно разошлись. Я был уверен, что он заговорит, но слов не последовало. Нижняя губа задрожала, и лицо — покрытое ссадинами и синяками, доведённое исхуданием до черепообразности, — исказилось в гримасе, которая одновременно выражала облегчение, горе и страх.

— Всё хорошо, — сказал я ему. — Я заберу тебя отсюда.

Калеб смотрел на меня, точно в ужасе, что я растворюсь, стоит ему хоть на секунду отвести взгляд. Он начал плакать. Сначала тихо, потом захлёбываясь, судорожными рыданиями.

Дверь камеры не была заперта и распахнулась со скрипом, разнёсшимся по коридору. Я оглянулся, убедился, что меня не преследовали. За мной был лишь коридор и тусклый свет, поэтому я проскользнул в камеру и присел перед ним. На нём были рваные джинсы и толстовка, но ноги босые. Борясь с вонью мочи, я осторожно обнял его. — Тихо, — сказал я, притянув его к себе. — Тихо, всё в порядке. Мы уходим отсюда. — Когда его голова беспомощно упала и уткнулась в моё плечо, меня пробрала дрожь. В нём не осталось почти ничего — одни углы и острые рёбра; он превратился в охапку костей и казался в моих руках невероятно хрупким — такое ощущение, что малейшее усилие рассыплет его в прах. Я взял его впалое лицо в ладони и поднял его голову, чтобы он снова мог смотреть на меня. — Прямо сейчас, ладно? Мы уходим отсюда прямо сейчас. — Я подождал, пока в его глазах не блеснул отсвет понимания и надежды, потом отпустил его лицо и начал искать ботинки на нарах за ним. В конечном счёте я нашёл под кроватью старую пару изношенных и потёртых ботинок с засунутыми внутрь грязными носками.

Я отбросил носки в сторону и, как мог бережно, натянул на него ботинки. Он не противился и не помогал — просто сидел на краю нар и безжизненно смотрел на меня. — Одежда на тебе — это всё, что у тебя было? — Он слегка покачнулся. — Калеб, слушай меня: когда тебя привезли сюда, было ещё что-нибудь при тебе?

Он смотрел на меня немного — как будто силясь понять, — потом покачал головой: нет.

Я поднялся на ноги. — Давай. Убираемся отсюда.

Калеб кашлянул и выровнялся. Рот его снова открылся — как будто он собирался что-то сказать, — но, как и раньше, слов не последовало. Когда он наконец заговорил, голос у него был сиплый и незнакомый — как у человека, который кричал всю ночь напролёт, что, может быть, так и было. — Они причинили мне боль, они-они причинили мне очень сильную боль, я-мои ноги, я-они… — Голос его надломился, новые слёзы хлынули из глаз и потекли по впалым щекам. — Деррик, я, кажется, не смогу идти.

* * * *

Учитывая количество выпитого и принятого, я мог бы заявить, что ничего больше не помню о той ночи на пляже; что я вырубился и все воспоминания, что ещё оставались, до сих пор вне моей досягаемости. Это была бы удобная позиция и вполне правдоподобная. Я мог бы просто сослаться на незнание обо всём, что произошло, когда мы с Калебом добрались до пещеры у подножия скал и вошли внутрь. Мог бы. Но не стану.

Мы всё ещё смотрели в зев пещеры, когда буря наконец ударила. Ветер, прежде горячий, похолодел; позади нас огромные вилы потрескивающих молний расщепляли небо, прочерчивая вниз из небесного свода, точно идеально выверенные спецэффекты. Оглушительные раскаты грома погнались следом, за которыми последовал буйный летний ливень, что пал густыми и тяжёлыми простынями.

Опираясь на Калеба, мы побрели в пещеру — небольшое, затхлое и клаустрофобное место, пахнущее мусором и морской водой, гниющими вещами, что когда-то жили, и живыми вещами, которые скоро умрут. Пол был по большей части из песка и гальки, маленьких палочек и мусора. Калеб отпустил меня, и я рухнул на четвереньки; голова кружилась, желудок скручивало. За исключением лунного света и перемежающихся вспышек молний, в пещере было безнадёжно темно. Я слышал Калеба рядом — дышащего и двигающегося, — но не мог его видеть. Звуки проливного дождя не прекращались, усиленные каменными стенами и сводом. Ничто не казалось реальным — скорее как сон, или тот момент, когда пробуждаешься очень рано утром под звуки и запахи летней грозы за окном. Это любопытное и мимолётное мгновение, когда сон и явь — одно, но дождь теснее связан с первым; момент, когда человек может быть реальным, а может и не быть — когда он заблудился в этом иллюзорном мгновении осознания, почти откровения, когда ощущает в дожде нечто большее и в себе самом нечто большее — что-то там, связывающее нас с началом и концом. И понимаем тогда, что они не так далеко друг от друга, как казалось прежде. В этот момент мы отдаём ночь тому, что, как нам кажется, защитит нас и сделает нас цельными. Мы выбираем то, что называем реальностью, вместо того, что было так очевидно в тот момент — что было лишь снами. Мы спасаемся бегством в свет, где нас уверили, что мы в безопасности, и куда те вещи, которые говорили с нами, когда мы только пробудились, последовать не могут.

Но в ту ночь не было никакого спасения. Мы и были тьмой.

Я услышал скребущий звук. Зажигалка ожила в нескольких шагах от меня, и оранжевый ореол заплясал вокруг лица Калеба. — Вот где он прячется, — сказал он. — Я немного читал о культуре хобо. Люди думают, что она закончилась ещё в старые времена Великой депрессии, но это не так. До сих пор есть люди, ездящие на поездах, — больше, чем ты думаешь. Они здесь. Смотри. — Он направил огонь к стене пещеры, открывая несколько символов, нанесённых там, судя по виду, цветным мелом. Первым был значок решётки. — Видишь этот? — Калеб оглянулся на меня, проверяя, в сознании ли я ещё. — Он означает, что эта местность небезопасна, что здесь совершались преступления и надо уходить. — Огонь погас, но быстро вернулся — на этот раз направленный на круг со стрелой, пронизывающей его насквозь. — Это означает, что данного места следует полностью избегать. Они знают, что в их среде убийца, и знают, что он был здесь.