ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Ветер…

Я помнил, как он дул с Атлантики — горячий и густой, волоча за собой надвигающуюся бурю. Я помнил запахи — моря и песка, пота и ночи, — хватку страха и предвкушения, неизвестное. Но звуки той ночи, столь давней, я помнил лучше всего остального. Ветер, несущийся с тёмного океана, пересекающий песок, ползущий вдоль дюн и сквозь деревья, шипящий как змея, пока я бежал прямо ему навстречу; прикосновение — жгучее, объятие — всепоглощающее и пожирающее меня.

Несмотря на усиливавшуюся тошноту и слабость, я изо всех сил старался не отстать от Калеба. Когда мы покинули тропы, проложенные через дюны, и выбежали на открытый пляж, он был ещё далеко впереди меня, но отчётливо виден в лунном свете. Я сосредоточился на его длинных и мощных шагах, надеясь, что они вдохновят меня двигаться вперёд сквозь густой песок.

Где-то далеко от парковки, далеко от более оживлённых участков пляжа, песок взял меня в плен — потянул вниз, точно что-то скрытое под ним подставило подножку, перехватило мои лодыжки. Падая, я думал о том, что прожил в городе всю жизнь, но никогда не заходил так далеко по берегу в этот одинокий, забытый уголок пляжа.

Я видел, как земля стремительно надвигается, — и рухнул лицом вниз. Уйдя глубже при ударе, крошечные песчинки взорвались вокруг меня, разлетевшись, как дождь из коричневого сахара. В эти странные и пугающие секунды я слышал и чувствовал, как колотится моё сердце — стук заглушал равномерный плеск близких волн.

Перевернувшись на спину, я выплюнул песок изо рта и устремил взгляд в тёмный полог над головой. Сердце всё ещё бешено колотилось, желудок скручивало, голова гудела; я провёл рукой по лбу, убрал волосы с глаз и попытался встать. Но я был слишком пьян, слишком накурен, слишком измотан и вместо этого лежал как какое-то увечное морское существо, беспомощно выброшенное на берег и брошенное умирать.

И тут — Калеб, его лицо появилось в поле зрения, смотрит на меня сверху вниз…

Я знаю, куда он уходит.

Мне хотелось, чтобы он спросил, всё ли со мной в порядке, — но он не спросил. Он просто продолжал смотреть на меня, как будто наткнулся на редкую и захватывающую находку, с которой ещё не разобрался, что делать.

Я знаю, где прячется Тряпичник.

Дождь, брызжущий и стекающий по стеклу, вернул меня в мою маленькую комнату.

Опустилась ночь, и я был один. Но Калеб был близко — рухнул в какой-то грязной камере, битый и избитый, ждал, когда я приду и освобожу его. Я мог освободить его из прямых металлических прутьев, которые его удерживали, — но мы оба знали, что Дьявол смотрит на нас в упор, и никакой настоящей свободы от всего этого не будет до тех пор, пока мы не заставим себя оглянуться назад. Но даже смотреть Дьяволу прямо в глаза было бы недостаточно. Нам придётся убить этого сукиного сына. Не бывает освобождения без смерти, не бывает преображения без крови. И на этот раз была очередь Тряпичника истекать кровью.

Я сидел и слушал дождь, думая о той последней ночи, когда был вдали от дома и застрял в незнакомом месте. В ночь, когда мы с Джилл расстались, я ушёл из дома только с небольшой спортивной сумкой, не понимая, что делать и куда идти. Больше двадцати лет мы жили вместе как муж и жена. Она была моим лучшим другом, а я был её. Я не умел делать ничего другого, не умел быть никем другим. Посидев немного на стоянке для отдыха и изо всех сил стараясь осознать происходящее, я в конце концов оказался в мотеле в нескольких городах отсюда — сидел в неудобном кресле у шаткого столика. Я сидел в этом кресле всю ночь. Когда наступило утро, я продолжал сидеть — тёмные круги под глазами углублялись, а болтовня в голове не желала умолкать. Я давно не плакал, но в ту ночь плакал — плакал как ребёнок часами. Когда через несколько дней голова немного прояснилась, я понял, что заселился в мотель, прошёл в комнату, закрыл за собой дверь и немедленно направился прямо к тому креслу и просидел в нём чёртовы четырнадцать часов подряд. Я не спал. Я не ел. Я едва двигался. Просто сидел — оглушённый и сломленный, убеждённый, что жизнь моя кончена. Ни за что на свете мне и в голову не пришло бы, что мы с Джилл можем быть кем-то, кроме счастливых и быть вместе. Весь день на работе я имел дело с чужими проблемами и невзгодами, с безумием и несправедливостью и откровенной жестокостью жизни, поэтому дом для меня был убежищем, укрытием, где я мог расслабиться и окунуться в любовь и безопасность личной жизни. На Джилл и наш совместный быт можно было положиться. Она давала всему смысл. Она давала смысл мне — давала нечто, о чём заботиться, что ждать с нетерпением. Она была кем-то, о ком заботиться и кого любить, и кем быть любимым и о ком заботились. Джилл и наш брак стали фундаментом моей жизни, и когда это было отнято, весь дом рухнул на меня. Я и раньше испытывал боль, но не такую. Это было жестоко и безжалостно — резало прямо до кости, до самой сердцевины того, кем я был. От такой раны не исцеляешься. Учишься жить с ней, не давать ей тебя убить, — но не исцеляешься.

Как по сигналу, зазвонил мобильный. По определителю я понял то, что уже подозревал. — Привет, — сказал я в ответ.

— Привет, это я. Просто хотела сообщить, что Лу покормлен и мы немного посидели. Он мурлычет, довольный как кот.

— Он скучает по тебе.

— Я тоже скучаю по нему. — Она прочистила горло. — В общем, он покормлен, так что…

Мёртвая тишина повисла между нами как выпотрошенный труп. Тишина. Я никогда не мог понять, люблю я её или ненавижу.

— Ты здесь? — спросила она наконец.

— Да, прости. — Я встал с кровати и подошёл к окну. В дожде и темноте там почти ничего не было видно. — Я снял комнату здесь в одном месте, должен увидеть Калеба завтра.

— С ним всё в порядке?

— Насколько знаю — да.

— А ты? С тобой всё хорошо?

— Тебе не всё равно?

— Не могу представить, зачем бы я спрашивала, если бы было всё равно.

Я крепко зажмурил глаза, пытаясь отогнать воспоминания. — Я буду в порядке, — сказал я ей. — Если я выжил в последние несколько месяцев, то переживу всё что угодно.

— Мне тоже было нелегко, знаешь ли.

— Ты сама этого хотела, Джилл, не я.

Я слышал, как она дышит в трубку, и представил, как она закрывает глаза и пальцами свободной руки щиплет переносицу — что она так часто делала в моменты стресса или раздражения. — Ладно, я не хотела вступать в серьёзный разговор.

— Знаю. Боже упаси, правда?

— Я просто спросила, всё ли с тобой в порядке, я беспокоюсь о том, что за чёрт ты там делаешь с Калебом, и — знаешь что — забудь, мне и так нужно уходить, у меня дела дома. Зайду ещё раз завтра и…

— Джилл, — услышал я себя, рука сжала трубку до боли, — мне нужно…

Она ждала — может быть, в надежде, что я найду нужные слова.

Я надеялся так же отчаянно и вместе с ней — но они так и не пришли.

— Мне надо идти, — сказала она тихо.

— Вернусь как можно скорее.

— Осторожнее. Калеб — он болен, Деррик. Он опасен.

— Калеб и мухи не обидит.

— Но ведь ты не муха, не так ли?

Как ни горько это признавать, это был самый длинный и цивилизованный разговор с женой за многие месяцы. Говорить по телефону всегда было немного легче, полагаю, — шрамов не видно так, как в лицо, — но боль, причинённую друг другу, всё равно слышишь и чувствуешь, потому что носишь её с собой всегда. Я поймал себя на том, что тоскую по временам, когда нам было хорошо, — когда, скучая по Джилл, я мог найти утешение в знании, что это всегда только вопрос времени, прежде чем снова окажусь в её объятиях, в безопасности её любви. Теперь она казалась потерянной для меня за непреодолимыми расстояниями — живой, но недосягаемой.

— Как это случилось? — спросил я. — Как мы сюда пришли?

— Мы устали. — Её голос перехватило. — Я думаю, мы просто устали.

— Разве мы прошли весь этот путь, чтобы теперь выбросить его?

— Это не так просто.

— Да, просто.

— Нет, не просто.

— Я хочу вернуться домой, Джилл. Позволь мне вернуться домой.

— Деррик…

— Ты правда не хочешь меня назад? Правда?

— Я не могу сейчас. Прости, просто не могу.

Я отвернулся от окна и подставил буре спину. — Хорошо.

— Кстати, я слышала об убийствах там, — сказала она довольно резко. — Они были во всех новостях. Думаешь, Калеб имеет к ним отношение?

— Разумеется нет. Господи, ты знаешь Калеба чуть ли не столько же, сколько я…

— Значит, это просто совпадение, что ты едешь к нему именно туда, в Шеппард-Бич. Ты правда ожидаешь, что я в это поверю?

Я всегда держал Джилл подальше от всего этого — или думал, что держал. — Позволь мне беспокоиться о Калебе. Я думал, мы говорим о нас.

— Мы и говорим, — сказала она ровно. — Но это то, чего ты никогда не мог вполне осмыслить, когда речь о нём. Когда мы говорим о Калебе — мы говорим и о нас тоже, иначе невозможно. Он часть тебя — точно так же, как и я.

— Нет, не точно так же, как ты.

— Эта одержимость, которая была у вас двоих все эти годы — убийства в городе, Тряпичник и весь этот вздор из дедушкиных страшных сказок про старого бабая, ничего общего с остальным не имевших, — всё это мрачно и странно и всегда таким было. А Калеб — он был одержим этим дерьмом годами. Бывали ночи, когда ты разговаривал с ним по телефону часами, и он говорил только об этом, ты сам мне рассказывал. Вся эта смерть и ужасы — это болезнь, Деррик. Что он там делает? Он какой-то охотник за трупами? Из этих психов, да?

— Он наркоман, — сказал я ей. — И, наверное, умирает.

— Неужели всё стало настолько плохо?

— Да, настолько плохо.

— Тогда, может, стоит привезти его домой.

Я попытался удержаться, но всё же немного улыбнулся. Вот она, женщина, в которую я влюбился, — та, что подбирала бродячих кошек и брошенных собак; волонтёрила на кухнях для бедных и в ночлежках и была так убеждена, что может изменить мир одним актом доброты и самоотречения за раз. — Посмотрим, — сказал я. — Сначала нужно разобраться, что происходит, и уже потом принимать решение.

Мы немного слушали дыхание друг друга.

— Делай что нужно, — сказала она. — Поговорим подробнее, когда ты вернёшься.

— Передай Луи, что скоро увижусь. Скажи ему, что люблю.

— Он и так знает.

— Как ты думаешь, он любит меня в ответ?

— Да. И думаю, будет любить всегда.

Прежде чем я успел пойти дальше, она пожелала спокойной ночи — и с коротким последним щелчком исчезла, поглощённая тишиной, из которой появилась.

Вскоре после того, как мы с Джилл расстались, когда я наконец выбрался из кресла того мотеля, я позвонил Калебу. Номер его квартиры был отключён, мобильный не отвечал. Я оставил сообщение. Два часа спустя какая-то укуренная хиппующая девица по имени Джейн перезвонила мне и сообщила, что телефон больше не Калебов. Он нуждался в деньгах и несколько недель назад продал его ей. Она взяла на себя ежемесячные платежи и собиралась держать номер до окончания контракта. Когда я спросил, знает ли она, где его можно найти, она засмеялась и сказала: «Чувак, кто вообще когда-нибудь знает, где Калеб? Он как ветер, малыш.» Я спросил, всё ли с ним в порядке. Он жутко параноит, сказала она. Думает, что Дьявол следит за ним и шпионит, пытается разрушить его жизнь и подслушивает его разговоры, следит за каждым его шагом. Сказала, что он думает, будто его отслеживают и держат под наблюдением, чтобы он держал при себе свои секреты. Какие секреты? Да хрен его знает, сказала она. Он чокнутый вообще-то, чувак. Я решил, что терять нечего, и попросил её передать ему, чтобы позвонил мне — если и когда снова увидит его. Это важно, сказал я. Конечно, сказала она, клёво. Без проблем.

Неделю или около того спустя мобильный зазвонил среди ночи. Калеб звонил мне по межгороду с уличного телефона в Нью-Йорке. Я принял звонок, и пока соединение устанавливалось, понял, что он уже начал говорить и был на полпути в какой-то разговор, который собирался вести. Я видел, как он это делает, и раньше — когда был пьян или под кайфом. Он начинал говорить, потом брал телефон и набирал номер, так что к тому времени, когда человек на другом конце отвечал, Калеб уже вовсю вёл разговор, а собеседник понятия не имел, о чём речь. Мне потребовалась минута, но я уловил суть его тирады — что-то про зло и как оно преследует его, высасывает и медленно уничтожает. — Я стараюсь оставаться в кайфе, — сказал он, внезапно разрыдавшись. — Я-я должен оставаться в кайфе, это-это единственный способ, но я всё равно вижу этого ублюдка, я-он всегда там. Я…

— Тряпичник ненастоящий, Калеб. Он миф, кошмар, история. Вот и всё.

— Я спас тебя, — сказал он сквозь слёзы. — Ты знаешь об этом? Я спас тебя.

— Почему бы тебе не дать мне купить билет на автобус? Приезжай пожить ко мне, я…

— Не могу, ты не понимаешь.

— И ты тоже не понимаешь. У меня есть плохие новости для тебя: Джилл и я…

— Я спас тебя, — прокричал он, швырнув трубку прежде, чем я успел ответить.

С тех пор я с ним не разговаривал, но эти слова всё ещё преследовали меня. В его голосе было что-то, что пробирало меня до костей — тогда и сейчас; и хотя я не был уверен, имеют ли они реальный смысл или это была лишь очередная пьяная-наркоманская тирада, мой брак рушился — я не мог сосредоточиться на проблемах Калеба. Поэтому я отмахнулся от всего как от очередной его обычной драматики и снова с головой ушёл в собственное отчаяние.