— Я сделаю это. Если ты согласишься, я сделаю это прямо сейчас, сегодня.

Он смотрел на меня немного. — Ты правда серьёзно, да?

— Валим отсюда, чувак. Просто уедем.

Через несколько коротких недель произойдут первые убийства и всё изменится навсегда. Но в те немногие последние дни невинности всё казалось возможным. Мы были ещё молодыми, ещё детьми, ещё способными на всё.

По сей день я не мог не думать о том, что было бы, как по-другому могла сложиться наша жизнь, если бы он согласился на мой нелепый план.

— Всё будет хорошо, — заверил он меня в тот день. — Вот увидишь.

Через несколько дней начались его кошмары.

Мне снятся сны о твоём деде.

Дождь ударил мне в лицо, возвращая в Шеппард-Бич. Насквозь промокший и замёрзший, я отвернулся от леса и зашагал к полосе.

К тому времени как я добрался до эстрады, увидел, что меня ожидает полицейский автомобиль.

* * * *

Припаркованный на краю полосы, он стоял во всём своём устрашающем великолепии; дворники беспорядочно метались туда-сюда под дождём, интерьер машины был скрыт тьмой.

Я вышел с пляжа на полосу и направился обратно к бару. Как я и предвидел, машина медленно задала назад, а потом поползла следом. Я шёл прямо по середине улицы в обычном темпе — машина в десятке или около того метров позади, двигатель урчит над ветром и шипящим дождём, надвигается как хищник. Уже много лет меня не трогали копы, но вместо того, чтобы обернуться и вопросительно посмотреть назад — чего, я знал, и добивался водитель, — я шёл так, словно не знал, что он там. Место Спиффи было закрыто и заперто, и огни, горевшие лишь несколько мгновений назад в немногих ещё работающих заведениях, все до единого потухли. Я продолжал двигаться, пока не достиг бара.

Оказавшись внутри, я стряхнул дождь с куртки и посмотрел на Мэгги — она стояла за стойкой и смотрела очередной сериал. Чуть заметно кивнув подбородком на окно за моей спиной, она сказала: — На хвосте пятёрка, приятель.

Я занял место, заказал стопку водки. — Следует за мной по всей полосе.

Она налила и подтолкнула ко мне. — С тем, что здесь творится в последнее время, удивляюсь, что так долго.

Я опрокинул стопку, почувствовал, как жжёт всё горло. — Что за тип?

— Скорее всего, начальник полиции. — Мэгги закурила сигарету, выпятила нижнюю губу и выдула струю дыма прямо вверх. — Настоящий мудак.

— Ещё раз. — Она налила, и я опрокинул быстрее, чем первую.

Я пересёк бар и поднялся по лестнице. Я только что отпер дверь своей комнаты, когда услышал, как внизу кто-то входит, внося вместе с собой порыв бури. Я слышал голоса, но не мог разобрать слов, поэтому тихонько скользнул в комнату и закрыл за собой дверь. Сердце колотилось; я снял куртку, бросил её на стул в углу и сел на кровать ждать.

Секунды спустя лестница заскрипела под чьими-то шагами. Шаги эхом прошли по коридору и замерли прямо перед моей дверью. Скудный свет под нижним краем двери сместился. Я почуял резкий запах. Сигара?

В голове ещё шумело и было полно прошлого, сосисочный бутерброд лежал в желудке как недавно выпущенное ядро, и я был холодным, мокрым и уже сытым по горло этим сукиным сыном — а ещё даже не познакомился с ним.

Три жёстких удара сотрясли дверь.

— Войдите, — сказал я ровно.

Последовал второй раунд ударов — ещё жёстче, чем первый.

Я шагнул к двери и, глубоко вдохнув, распахнул её.

Передо мной стоял коренастый, серебристоволосый мужчина с жутковато ледяными голубыми глазами — в безупречной, щедро украшенной знаками различия полицейской форме и чёрных служебных ботинках, начищенных до невротического блеска, со шляпой в руках и зажжённым окурком сигары между губами. За ним у верха лестницы держался куда более молодой офицер, положив руку на кобуру. Он одарил меня ухмылкой крутяка, которая, по всей видимости, должна была выглядеть устрашающей и, вероятно, была таковой, когда он репетировал её перед зеркалом дома, — но в реальном мире, где он едва начал бриться, она была скорее комичной, нежели чем-то другим.

— Чем могу помочь? — спросил я у старшего.

— Ну, я очень на это надеюсь. — Он ухмыльнулся, не показав зубов. — Хотел бы провести с вами маленький чат-скики, — произнёс он, каждое слово отвратительно выговаривая по слогам. — Думаю, это будет нормально?

— Что-то случилось, офицер?

— Начальник, — поправил он. — Начальник полиции Бен Глек.

Явно из тех, кто кайфует от власти и ношения формы. Она делала его особенным, понимаете, — официальным, — личностью огромной важности, именно того типа людей, которые вызывают во мне всё самое худшее. — Хорошо, начальник полиции Бен Глек, — сказал я, — о чём речь?

— По словам Девы Марии внизу, вас зовут Деррик Риччи.

— Верно.

— Ну так давайте для верности посмотрим на удостоверение, господин Риччи.

Я вытащил бумажник из заднего кармана, выдернул права и протянул ему. Не отрывая от меня взгляда, Глек вытянул их в сторону другого офицера, который немедленно начал пробивать по базе, бормоча в портативную рацию, закреплённую на плече.

Глек и я смотрели друг на друга, не говоря ни слова.

Несколько мгновений спустя молодой коп вернул мне права и доложил начальнику: — Сотрудник Содружества Массачусетс, Департамент социальных служб. Чист, никаких ордеров. Две судимости за нападение, но обе — несколько лет назад.

— Нападение, — сказал Глек, изображая дрожь. — Ой, я боюсь-боюсь. Вспыльчивый, да?

— Послушайте, есть ли в этом какой-то смысл? Что я могу для вас сделать?

— Ну, для начала можете скорректировать этот тон, господин Риччи, как вам такое предложение?

— Звучит как дерьмо. Я законопослушный гражданин и ничего не нарушил.

— Я этого не говорил, не так ли?

— Если вам нужно обсудить что-то конкретное — вперёд. Иначе у меня есть дела.

— Правда? Например, какие?

Я стоял на своём, молча, несколько секунд применяя приёмы, которым научил меня психолог для контроля гнева.

— Не стесняйтесь. Что привело вас в наш чудесный маленький городок?

— Я здесь по личным делам.

— И что за личные дела?

— Те, которые личные.

Он чавкнул сигарой, и между нами заклубился густой дым. — Может быть, вы не слышали о проблемах, которые у нас здесь были в последнее время.

— Я читал об убийствах в газете, видел сообщения в новостях по телевизору.

— Два жестоких убийства — вот с чем нам приходится иметь дело, господин Риччи. Так что, готов поспорить, вы найдёте в своём сердце — уж знаю, что найдёте — понимание к тому, что я уделяю особое повышенное внимание незнакомцам, слоняющимся по городу в последнее время.

Я ответил едва заметным кивком. Дождь брызгал в единственное окно за моей спиной, и я представил, как Тряпичник постукивает в стекло, плавая прямо за ним, — глаза сверлят сквозь дождь, мёртвые губы скалятся в беззубой, кровавой ухмылке. — Я понимаю вашу озабоченность и ценю попытку делать своё дело, но, надеюсь, вы не намекаете, что я что-то знаю об этом.

— Ну разумеется нет, такой порядочный гражданин, как вы. Но вы бы не были против развлечь меня и рассказать, где находились…

— Я не был в штате до сегодняшнего дня, — сказал я. — И да, могу отчитаться о своём местонахождении за последние несколько недель, и да, могу дать вам контакты людей, которые это подтвердят, включая мою жену и людей, с которыми и на которых я работаю. Тем не менее я не намерен стоять здесь и подвергаться преследованию, и…

— Преследование? Сильное слово, господин Риччи.

— Позвольте говорить открыто. Я не собираюсь отвечать на вопросы об убийствах или каком-либо другом преступлении без юридического представителя, поэтому если дело идёт к этому, предлагаю задержать меня — и я позвоню своему адвокату, и мы продолжим тратить время друг друга.

Глек состроил притворное огорчённое лицо, покосился на другого офицера и вздохнул. — Надо же, он мне всё сказал, да?

— Я не пытаюсь быть агрессивным, начальник, но…

— Видите ли, как правило, — сказал он, — я не очень-то беспокоюсь о том, что происходит здесь, на полосе. Приличные люди живут в городе как таковом, а не в этой помойке. По мнению большинства горожан, этот район — как большущий противный нарыв на заднице, который никак не получается вскрыть. Полоса умирает годами, но продолжает цепляться, тянет нас вниз. Но в скором времени мы наберём нужное количество голосов, и тогда сможем снести весь этот свинарник и получим хорошие пляжи для добропорядочных, нравственных, богобоязненных семей вместо деградантов, которых сейчас привлекает это место. Это наш город, и мы намерены его вернуть, понятно? И первый шаг — раскрыть эти убийства, прежде чем маньяк совершит ещё одно и федеральные парни приедут пытаться командовать в нашем городе. Последнее, что нам нужно, — это куча социалистических государственных агентов здесь, пристающих к людям.

— Когда мы стали социалистическим правительством?

— Как только этот мусульманин украл президентство, разве вы не следили?

И я думал, что он уже не может быть более отвратительным. — Мы закончили?

Глек вытащил сложенный листок бумаги из заднего кармана и поднял его передо мной. — Знаете, что это? Это Конституция. Соединённых Штатов. Америки. Я ношу её с собой всегда, чтобы мне всегда напоминали о том, что я живу в лучшей стране на планете. Ношу её, чтобы всегда знать, что я клялся защищать и оберегать.

— Вы когда-нибудь её читали?

Он побледнел, словно я нанёс ему смертельную рану.

— Начальник, как бы мне ни хотелось стоять здесь и обсуждать с вами политику, я…

— Постарайтесь понять с моей стороны. — Он убрал бумагу в карман и очень незаметно чуть приблизился ко мне. — В город приезжает незнакомец и сразу идёт на пляж. Ничего необычного в этом нет, если только не бушует шторм. Потом этот незнакомец не просто гуляет по пляжу — он прочёсывает его, точно что-то или кого-то ищет. Так почему бы, войдя в моё положение, не рассказать мне, кого именно?

Что-то подсказывало мне, что он уже знает. — Я в городе, чтобы встретиться со старым другом.

— И кто же это?

— Его зовут Калеб Леклер.

— Странное имя. Даже не звучит по-американски.

— Как звучат американские имена? — Он изо всех сил пытался подавить меня стальным взглядом, но всё, что я чувствовал, — это отвращение. — Калеб — библейское имя, древнееврейское. В Библии Калеб был другом Моисея, знаменитым своей верой и преданностью Богу и своей храбростью даже перед лицом самых ужасных и безнадёжных обстоятельств.

— Значит, еврейское имя? Что ж, так и знал.

— Знаете, что Иисус был евреем, да?

— Иисус был христианином. — Глек покачал головой и хохотнул. — К тому же Господь Бог не имеет ничего общего с таким отребьем, как Калеб Леклер.

Пульс участился. — Что вы имеете в виду?

— Забавно, оказывается, я тоже знаком с вашим приятелем Калебом. Он приехал в город примерно тогда же, когда начались убийства. Бездомный наркоман-педик пришёлся как раз к двору здесь, на полосе, с остальным уродским шоу. Мы задержали его некоторое время назад. Наркомана я за версту вижу. Наркотиков при нём не было, но нашли принадлежности. Кроме того, думал, может, он что-то знает или даже имеет отношение к убийствам. Почему нет, верно? Оказалось — нет, в этом я теперь уверен. — Он снова хохотнул и на этот раз оглянулся на молодого партнёра, который тоже засмеялся. — Поверьте мне, если бы он что-то знал, то рассказал бы нам во время, хм, ну, давайте назовём это допросом. Но он сказал нам, что уверен: кто-то из его друзей рано или поздно появится. — Глек повернулся обратно ко мне. — Некий Деррик Риччи.

— Вы ещё держите его? — Я откашлялся и кивнул. — Где он сейчас?

Вместо ответа на мой вопрос он сказал: — Понятно, вы один из этих сердобольных либеральных социальных работников, спасающих мир. Вы приехали вызволить старого друга из нужды, так что ли?

Этот придурок был не так уж далёк от истины. — Если вы и так знали, зачем всё это?

— В педерасте у меня больше сомнений нет, — сказал он. — Но мне нужно было быть не менее уверенным и в тебе.

— Где Калеб? — спросил я снова.

— Держим его в камере в городе, — сказал Глек прямо. — Утром освобожу. Предлагаю вам прийти с утра пораньше и забрать его заросший паршой зад. Скажем, в восемь часов. Потом хочу, чтобы вы оба убирались в Нью-Йорк, Массачусетс или куда вы там ещё приехали. Держитесь подальше от моего города — или я найду причину вас обоих арестовать. И поверьте мне, друг мой, найду. Это, если вам повезёт. Если нет, и вы попадётесь мне в плохом настроении, арест будет наименьшей из ваших проблем. Достаточно ясно? Или хотите связаться с адвокатом и по этому поводу тоже?

Больше всего на свете мне хотелось выбить ему лицо через затылок, но я держал руки опущенными. — По каким обвинениям вы его удерживаете?

— По малоизвестному пункту городского устава под названием «что мне вздумается».

— Конституция отдыхает, да?

Судорога улыбки дёрнулась по его верхней губе. — Осторожнее.

— Послушайте, вместо этого петушиного боя, почему бы мне не забрать Калеба прямо сейчас и…

— Явитесь с утра ни свет ни заря, и он ваш, солнышко. Пока что предлагаю вам засесть на вечер и оставаться в помещении. На улице в эти дни небезопасно, особенно после темноты.

Он понятия не имел.