Не зная, что ещё сделать, я поднял кружку в знак поддержки. — Вторая жертва тоже местная, да?

— Женщина из города. — Он насыпал перец и лук в булочку для хот-дога. — Её я не знал. Она приехала из города рисовать пляж. Нашли мёртвой на песке, разорвана в клочья. Молодая женщина с семьёй. Когда она умерла — копы зашевелились. Новости трубят как про большое событие, да? Копы везде, и ФБР, может быть, едет тоже.

Я наблюдал, как он водрузил толстую почерневшую сосиску поверх перца с луком, потом сдвинул всё это на бумажную тарелку и поставил передо мной.

— Никакого понятия, кто это сделал и зачем?

Мужчина покачал головой. — Я думаю, убийца приехал сюда и прячется, потом убивает этих людей и убегает как трус. — Он вытащил корзину из фритюра, стряхнул лишний жир и высыпал горку картошки-фри с рифлёными краями на мою тарелку. — Пять пятьдесят.

Я протянул ему двадцать долларов и откусил от бутерброда. Было совсем неплохо.

— Верн, — сказал мужчина, возвращая мне сдачу, — он был хороший человек. Он был мой друг. Он не заслуживал умереть вот так, выпотрошенным в своём доме как свинья, да? Верн никому не причинял вреда, он был мягкий человек. И та женщина — у её мужа теперь нет жены, а дети без матери. Это неправильно, дорогой мой, это неправильно. — Он, казалось, немного подумал над сказанным, затем ткнул в меня толстым пальцем. — Кто это сделал, тот заплатит перед Богом. От Бога никому не уйти. Даже Дьявол такого не может.

Я взял салфетку из ближайшей подставки и промокнул струйку жира на подбородке. — Я приехал сюда встретиться со старым другом.

Мужчина посмотрел на меня как будто впервые, его маленькие глазки потемнели и стали вдруг более пристальными, нежели комичными. Я ожидал какого-то ответа, но его не последовало.

— Не знаю, приехал ли он уже, — продолжил я. — Может, вы его видели.

Он молчал, пока я жевал ещё один кусок бутерброда, запивал глотком кофе, называл имя Калеба и описывал его. Ещё до того, как я закончил, я понял, что мужчина его видел, но говорить мне об этом бесплатно не собирается.

Я подтолкнул сдачу обратно к нему. — Оставьте себе. В качестве чаевых.

Он осторожно взял деньги, и немного погодя сказал: — Я видел этого человека. Позавчера он пришёл и пил кофе. — Как будто в поисках вдохновения, мужчина небрежно потёр живот. — Ваш друг, — сказал он, взяв два пальца и постучав по сгибу руки, — он принимает наркотики, да?

Хотя не должен был, его вопрос застал меня врасплох. Я поковырял несколько картошин, чтобы выиграть время. — Не знаю, я давно его не видел.

— Он выглядит как бездомный, наркоман, да? Больной, как будто нужна помощь, надо в больницу. Я думаю, он спит на пляже. Он говорит мне, что копы пристали к нему, дают жару, так что, может, он уже уехал, я не знаю. Копы придираются к нему, потому что он бродяга. Он не убийца, слишком слабый и больной. Дерьмо, эти копы, ни хрена не знают.

— Если вы снова встретите его, скажите ему, что Деррик здесь и снял комнату у Мэгги на полосе?

— Если увижу этого человека, скажу ему.

— Спасибо. — Я протянул руку. — Кстати, я Деррик.

— Спиффи, — сказал он, и в ответ на мою озадаченную реакцию указал на свою вывеску. — Это «Гриль Спиффи», видишь? Я — Спиффи.

Мне хотелось засмеяться, но я улыбнулся и пожал ему руку вместо этого. Хватка была сокрушительной. Боль напомнила мне, зачем я здесь, и любая возможность юмора испарилась.

Гром прокатился вдали, где-то далеко над океаном. Дождь не прекращался, и тучи над головой становились всё гуще, оставляя полосу тёмной и ещё более зловещей, чем прежде. Я подумал о Джилл, которая была дома в облегающем чёрном платье и на каблуках, подумал о Луи, который сидит в коттедже и глядит в стеклянные двери на птиц и белок, скачущих по заднему двору. И подумал об этом бедном маленьком крольчонке. Я доел бутерброд, допил кофе и наблюдал за Спиффи, занятым делом. Наконец я крутанулся на табурете и устремил взгляд на конец полосы, на песок и разбивающиеся волны Атлантики за ней, и подумал о его друге Верне и о молодой жене и матери, чьё растерзанное тело нашли внизу на пляже.

Мне нужно было найти Калеба, и сделать это быстро. Хотя было лишь вопросом времени, когда произойдут новые убийства и подключатся федеральные следователи, минули долгие годы с тех пор, как случились первые убийства, и даже эксперты ФБР вряд ли смогут связать эти преступления с теми, прошлыми, или иметь для этого реальные основания. Кроме того, оба свидетеля, которые мельком видели бродягу-убийцу столько лет назад, описали его как человека лет пятидесяти с небольшим — это значит, что сейчас ему было бы около девяноста, а для безумца, который якобы запрыгивает на ходу на поезда и зверски расправляется с жертвами, этот возраст никто не воспримет всерьёз. Всё же последнее, что мне было нужно, — это место, кишащее федералами, потому что, хотя этот убийца, конечно, не мог быть легендарным Тряпичником, как не мог быть тем же самым человеком, который терроризировал наш городок в далёком прошлом, это было необычное наваждение — оно никогда таким и не было — и он был необычным призраком.

Он был многим, но человеком — не одним из них.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

На пляже, на песке, под открытым небом, буря была хуже — яростнее, ветер тяжелее. Я брёл по мокрому песку и остановился возле частично занесённого клубка жёлтой полицейской ленты, дальний конец которой трепетал и извивался на ветру как живое существо. Я застыл. Здесь произошло второе убийство. Молодая женщина была зарезана здесь, прямо там, где я стоял. Она была лицом к лицу с убийцей, со злом, преследовавшим Калеба и меня на протяжении десятилетий. Здесь, прямо здесь, она, скорее всего, молила о пощаде — и пока он кромсал её, рубил и терзал её плоть. И она смотрела, как Тряпичник убивает её, — живые глаза широко раскрыты, видящие всё: каждый всплеск крови и телесной жидкости. Здесь, прямо здесь, она упала на песок и сделала последний вдох. Мне было интересно — она смотрела на море, когда умерла? Волны, разбивающиеся о берег, — это последнее, что она когда-либо видела? В эти последние мимолётные мгновения думала ли она о своих детях, муже, о картине, над которой работала? Задавалась ли вопросом, как и почему это произошло? Испытывала ли она вину, грусть или гнев — или просто ужас и растерянность? Успела ли мельком увидеть Бога, пришедшего спасти её среди ослепительного сияния тепла и любви? Или её встретила более глубокая тьма — холодная, пустая и жестокая? Так или иначе, настоящее насилие было ужасающе окончательным, отвратительным недугом, от которого никто никогда не уходил целым, — потому что живые существа никогда не умирают без последствий. Мы лишь притворяемся, что это так.

Я оглянулся на полосу и старую ветшающую эстраду, нависавшую над пляжем. Концерты давались здесь годами — перед сотнями людей, сидевших на одеялах или в пляжных креслах. Это было когда-то счастливым местом, местом торжества и радости. Но никаких следов всего этого больше не существовало. Рядом с эстрадой, на бетонной стене большого здания, какой-то художник давным-давно нарисовал огромное панно с изображением нескольких культовых персонажей поп-культуры. Их глаза смотрели на меня сверху вниз как присяжные, уже вынесшие приговор, — и, пожалуй, так оно и было.

Я шёл вдоль берега, высматривая укромные места — улики, которые могли бы указать на то, что Калеб в какой-то момент побывал здесь, может быть, жил на пляже или как минимум ночевал здесь. На дальнем конце пляжа, за цементным душем, которому, судя по виду, не было никакого дела до своего предназначения уже несколько десятилетий, я обнаружил старый и потрёпанный пластиковый плащ-дождевик. Рядом с ним были разбросаны несколько пустых банок из-под печёной фасоли, пустые бутылки из-под спиртного и множество окурков. Я присел и откинул один угол дождевика. Рядом лежал короткий кусок резиновой трубки, большей частью сгнившей, — рядом с использованной книжкой спичек и старой ржавой ложкой с отогнутой ручкой. На ковше ещё оставался осадок. Полагаю, каждый сдерживал своих демонов как мог. Я пил слишком много. Калеб наполнял вены героином и уплывал в миры, где ничто из этого дерьма не имело значения. И Тряпичник тоже питал свои пристрастия.

Я встал и закрыл глаза, пытаясь собраться, — но видел лишь кровь и слышал лишь крики.

Я открыл глаза, представил себе Калеба здесь — скорчившегося под дождём в этом разорванном дождевике, дрожащего и пытающегося пережить ночь. Господи Боже, — подумал я, — как это случилось? По правде говоря, он умирал уже давно, чах, пока я слушал его дыхание через километры телефонного провода. Я принимал звонки среди ночи, слушал его пьяный, одурманённый бред, давал ему понять, что мне до него есть дело, и изо всех сил убеждал его пойти в реабилитацию — но в итоге я так и не вмешался. Дождь не прекращался, промачивая меня до костей, пока я заставлял себя вспоминать то, что так старался забыть. Например, те случаи, когда он звонил среди ночи и шёпотом говорил мне, что Тряпичник убивает его, забирает его душу по кусочку, или тот полдень, когда мне позвонил незнакомец из Нью-Йорка и сообщил, что нашёл Калеба бредущим по Центральному парку в слезах — потерянного, растерянного и до такой степени в отключке, что тот забыл, где живёт. В приступе истерики Калеб каким-то образом вспомнил мой номер мобильного и дал его женщине, которая пожалела его и спросила, может ли помочь. Разумеется, она понятия не имела, что звонит кому-то в Массачусетс, и поняв, что я не могу просто сесть в машину и приехать за ним, была так добра, что взяла у меня адрес и посадила его в такси. Когда я настаивал, чтобы она позволила мне возместить ей стоимость поездки, она отказалась и пообещала позаботиться об этом. На следующий день я позвонил Калебу домой, и он ответил, словно ничего не произошло. Он понятия не имел, как добрался домой, не помнил инцидента в парке и не имел ни малейшего представления о том, как ему повезло, что его нашёл такой добросердечный человек. Мне следовало тогда же силой заставить его обратиться за помощью. Мне следовало его спасти. Вместо этого я всё глубже погружался в собственные проблемы и убеждал себя, что с ним всё будет в порядке.

Только ему не было в порядке. Никогда и не было.

Откуда могли мы знать тогда, столько лет назад, что несколько десятилетий спустя умный, уверенный в себе и острый на язык молодой человек, которым был Калеб, превратится в не более чем финал дурного сна — безнадёжного наркомана, тонущего в собственной скорби и кровавых бредовых видениях? Хотя тогда люди могли бы более уверенно отвести такую судьбу мне, хотя я так и не нашёл Шангри-Ла, в котором все мы уверены, что наше будущее непременно скрывает, — я, пожалуй, справился лучше, чем Калеб. Но это было не бог весть что. И игра ещё не была закончена.

Почему это должно быть именно так?

Я посмотрел за край пляжа — на участок леса, примыкавшего к нему. В нескольких милях за деревьями начинался городской район. Лес напомнил мне тот, что был дома, и калебовы шёпоты сквозь время — один послеполудень, когда мы прогуляли школу и сидели в лесу, разговаривая. Отец Калеба застал его за рисованием в одном из блокнотов и среагировал на гомоэротические рисунки, которые набрасывал его сын, без особого самообладания. Криков, по всей видимости, оказалось недостаточно, и этот маленький ублюдок протащил Калеба за шкирку из одного конца дома в другой, объявляя остальным членам семьи, что Калеб рисовал «педерастические картинки». Оскорблённый и избитый, Калеб убежал из дома и провёл ночь в лесу неподалёку. Я нашёл его там на следующее утро — он сидел на поляне, измотанный и осунувшийся.

— Почему это должно быть именно так?

— Не должно.

— Не могу дождаться, когда уберусь отсюда — из этого города и от всех, кто в нём есть.

У меня были другие проблемы, но я мог его понять. Я тоже хотел выбраться. — Слышу тебя.

— Иногда мне интересно, смогу ли я дожить до выпускного, — сказал он мне.

— Может, нам не нужно.

Он посмотрел на меня и улыбнулся так, как нередко улыбался, когда я говорил что-то, что казалось ему по-детски смешным. — Разумеется нужно. Нам по шестнадцать, мы без гроша и живём дома. О, да, небо предел! Возможностей — тьма!

— Хочешь, я схожу к тебе домой и набью морду твоему карлику-папаше?

— Он не знает, что делает. — Калеб неловко пожал плечами и отвёл взгляд, глаза влажные. — Он… он не понимает, думает, что я болен, он…

— Не защищай его, Калеб.

— Он мой отец.

— А ты его сын. Тебе и так хватает дерьма в школе и везде.

Он вытер глаза, выдавил улыбку и сказал: — Давай просто напьёмся, ладно?

— Почему бы нам не уехать?

— Что ты имеешь в виду?

— Прямо сейчас, сегодня, почему бы нам просто не уехать?

— О чём ты?

— Давай пойдём домой, возьмём все деньги, которые у нас есть. Упакуем несколько вещей, сядем в мою машину и просто уберёмся отсюда раз и навсегда.

По лицу Калеба прошла волна эмоций, прежде чем он ответил. — И куда мы поедем? Что будем делать? — Он захлопал в ладоши и засмеялся. — Ты умора! Что с тобой? Мы не можем просто убежать.

— Зачем мы остаёмся? Подумай об этом. — Я сел рядом с ним. — У никого из нас нет здесь будущего. Просто садимся в машину и едем. Едем так далеко, как только сможем.

— И потом?

— Находим работу, снимаем жильё, живём нормально, как другие люди.

Явно борясь с улыбкой, он сказал: — Ты мне делаешь предложение?

— Иди ты, идиот, — засмеялся я.

— Это хорошая мечта, — сказал он тихо, — но только мечта, Деррик. Мы ещё технически несовершеннолетние. Далеко мы не уедем, прежде чем нас вернут, а потом представь, насколько всё станет хуже.