Мне хотелось верить, что в этом есть смысл, что он обязан быть. Мне хотелось — нужно было, — чтобы это что-то значило. Но смысла не было. Только что крольчонок был живым, дышащим существом. Теперь он был мёртв. И это было всё, чем он был, — мёртвая вещь под землёй. Никто не слушал. Никому не было дела. Никто его не спас.

Закрыв глаза, я почти слышал, как Калеб бормочет: — Совсем как мы.

На следующее утро я позвонил на работу, сказавшись больным, собрал сумку и наметил отъезд в Нью-Гэмпшир на вечер.

* * * *

Я оставил кладбище за спиной, пересёк город и остановился у магазинчика на углу, чтобы выпить кофе. Кассирша — усталая блондинка чуть за тридцать с угревыми следами и довольно заразительной улыбкой — спросила, как у меня дела. Я соврал и заверил её, что всё прекрасно. Пока она давала сдачу и говорила что-то о погоде, я подумал, что она была ещё совсем младенцем, когда произошли убийства в городе, и что сейчас у неё, наверное, есть дети старше её тогдашнего возраста.

Как социальный работник, я видел горе и душевную боль каждый день на работе и со временем пришёл к убеждению, что жизнь в основе своей произвольна, бессмысленно-раздражающа и жестока. Если за всем этим и впрямь стоит нечто сверхъестественное, то едва ли его можно назвать благожелательным. Садистский мясник подошёл бы точнее. Мне отчаянно хотелось разглядеть любовь за этим хаосом и в самой его глубине — какую-то искупительную благодать или крупицу духовного смысла, — но её там не было.

В пяти минутах от магазинчика я свернул на парковку страхового агентства, где работала Джилл. Не желая заходить без предупреждения, я откинул крышку телефона и позвонил на её рабочий номер. — Я снаружи, — сказал я, когда она ответила. — Мне нужно поговорить с тобой.

— Деррик…

— Это займёт минуту.

Она повесила трубку, не ответив, и я решил, что это означает — сейчас выйдет. В наши дни я уже не был в этом уверен, поэтому остался в машине, пока не увидел, как она вышла из двери, набросив жакет на плечи и пересекая парковку. Я с удивлением увидел, что она в облегающем чёрном платье и на высоких каблуках. Кроме того, она сделала причёску. Новый стиль — короче и сексуальнее, чем тот собранный в хвост, с которым она ходила так долго.

Я вышел из машины и выдал вполне банальное:

— Привет.

Она резко остановилась в нескольких шагах от меня, чуть вне досягаемости. — Что случилось?

Я переступил с ноги на ногу — то ли от холода, то ли потому что устал делать вид, что в этом всём есть хоть что-то нормальное или приемлемое. — Мне нужна услуга, я надеялся, что ты поможешь.

— Что-то не так?

Я закусил губу и начал считать. Это был приём из занятий по управлению гневом, и при всей своей простоте он обычно срабатывал. Разумеется, что-то было не так. Мы были врозь, и это убивало меня. — Мне нужно уехать на выходные, и я надеялся, что ты покормишь Лу и сменишь ему лоток, побудешь с ним немного.

— Больше не к кому обратиться?

Джилл прекрасно знала, что у меня в городе не осталось семьи и есть лишь несколько полупоказных приятелей по работе — люди, с которыми я мог иногда выпить, но никто близкий. — Неужели ты и сама не скучаешь по Луи?

Она проигнорировала вопрос. — Куда ты едешь?

— Это связано с Калебом, я…

— Ну разумеется. — Она никогда не жаловала Калеба, поэтому я приготовился к обычному потоку критики, который обычно изливался при упоминании его имени. К счастью, он не последовал. — Что за неприятности у него на этот раз?

— Пока не знаю, но он в Нью-Гэмпшире, и…

— Что он там делает? Уехал из Нью-Йорка?

— Похоже. Просто хочу добраться туда и убедиться, что с ним всё в порядке. Я решил, что ты скучаешь по Луи, поэтому…

— Скучаю, — сказала она тихо.

— Он тоже скучает по тебе.

— Хорошо, — вздохнула она, — буду за ним смотреть.

— Спасибо. Вот ключ от парадного. — Я протянул его.

Взяв ключ, она спросила: — Когда вернёшься?

— Надеюсь, к понедельнику. Если задержусь, позвоню.

— Ну ладно. — Она повернулась и пошла обратно.

Я вернулся к машине. — Да, — пробормотал я себе под нос, — и тебе хорошего дня.

— Деррик?

Я обернулся и увидел, что она смотрит на меня с порога офиса. — Будь осторожен, ладно?

Никаких обещаний в ту или иную сторону я давать не стал.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Я мчался по шоссе в тишине, и старые воспоминания грызли меня. Пробки в сторону Бостона оказались гуще, чем я ожидал, но всё же двигались бодро, и я слушал демонов, которые гнались по пятам, делал вид, что у меня есть выбор, и позволял им вести меня назад.

Когда я думаю о той ночи, в памяти прежде всего встаёт ветер. Странный ветер — горячий и медленный — дул с океана, предвестник надвигавшейся бури. Как многие летние грозы, та, что разразилась позже той ночью, была стремительной и жестокой — больше предвкушения, чем развязки. И именно предвкушение я помнил лучше всего — угрозу того, что крадётся по открытому океану, медленно накатывая на берег. Я ощущал предшествующую ей энергию, электрический разряд, потрескивавший в ночном воздухе, пока бежал изо всех сил, пытаясь не отстать от Калеба, который был далеко впереди и мчался как газель. После изрядного количества выпивки, двух косяков и нескольких дорожек кокаина у меня кружилась голова и мутило желудок — я был совсем не в том состоянии, чтобы стоять на ногах, не то что бежать, — но я всё равно следовал за ним, заставляя себя двигаться вперёд, даже когда был уверен, что вырвет или я грохнусь в обморок.

Куда уходит Тряпичник? В промежутке между убийствами и следующим поездом, на котором он скрывается, — куда он идёт? Где он в это время?

В ту ночь луна не была полной, но близилась к тому, — она висела в чёрном небе, чуть освещая окрестности, ровно настолько, чтобы мы могли видеть, где находимся. Всё остальное было тенями и силуэтами, звуками, запахами и ощущениями. Прикосновениями.

Я разгадал это, Деррик.

Мы пересекли парковку, перемахнули через низкий деревянный заборчик, кое-как скреплённый тонкой проволокой и служивший разделителем между асфальтом и пляжем, и помчались по песчаным тропинкам, утоптанным в высокой дюнной траве бесчисленными туристами и местными жителями; всё вокруг двигалось в этом горячем ветре, покачивалось, жило и двигалось с какой-то странной грацией — точно стихийный танец под аккомпанемент жутковато свистящего ветра и шёпота волн, лижущих берег неподалёку.

Я знаю, где прячется Тряпичник.

Водитель пикапа подрезал меня, и мои мысли вернулись на дорогу. Но вскоре снова унеслись прочь — увлечённые манящими руками Тряпичника, тянущимися из теней, пальцы узловатые и грязные, такие же жуткие, как его больной разум.

Раньше той ночью, много лет назад… в доме Калеба… Я стоял в ожидании у двери на кухне, испытывая неловкость — как всегда в его доме. Отец Калеба, немногословный человек, встретил меня коротким кивком, не отрываясь от газеты за кухонным столом; в воздухе ещё витал аромат недавнего ужина. Никогда не зная точно, чем тот занимался, я знал лишь, что это как-то связано со строительным бизнесом, но выглядел он скорее как полицейский из старого французского фильма. Безупречно одетый, подтянутый, невысокий — с маленькими глазками, тонкими усиками и пепельной кожей, крашеными чёрными волосами, зачёсанными назад со лба, — он казался неизменно подозрительным и неодобрительно настроенным по отношению ко мне.

Мать Калеба производила впечатление более открытое и устрашающее — пожалуй, из-за своего необычного роста, внушительного телосложения и громкого голоса. Женщину, которую многие описали бы как «крупнокостную», я никогда не видел иначе как в строгих платьях, на каблуках и в украшениях, которые она носила по дому как жена из какого-нибудь телесериала пятидесятых. В тот вечер она была занята загрузкой посудомоечной машины. Как обычно, она была разговорчивее и внешне общительнее мужа, но наш разговор больше напоминал допрос, чем беседу.

Родители Калеба были странной парой, это точно, но из некоторых историй, которые он мне рассказывал, я знал, что его домашняя жизнь с ними была чем угодно, только не комической.

— Тебе повезло, — говорил он мне. — Твоя мать и дедушка с бабушкой — хорошие люди. Я не могу дышать, не убедившись, что это отвечает одобрению моих родителей, которого, разумеется, я никогда не получаю.

Это была правда: Калеб и я происходили из очень разных семей, но он всегда ошибочно считал мою какого-то раем в условиях неполной семьи. Я был единственным ребёнком. У Калеба был старший брат и две старшие сестры. Моя мать, учительница в местной школьной системе, хорошо умела объяснять и в целом была открытой. Родители Калеба были холодными и нередко жёсткими. В подростковом возрасте мне давали огромную свободу. Калеб должен был воровать любую свободу, какую имел. На поверхности казалось (особенно другим детям моего возраста), что моя жизнь была в высшей степени счастливой. Но это было не так — потому что, хотя я знал и никогда не сомневался, что мать меня любит, она была занятой женщиной с занятой жизнью. Когда она находила для меня время, оно было искренним, но ограниченным, и только через многие годы, уже взрослым — в самом разгаре занятий по управлению гневом и встреч с моим психологом — я смирился с тем, что во многих отношениях был в пренебрежении. Для меня проблема всегда состояла в том, чтобы совместить любовь с пренебрежением. Так что, пока Калеб проводил время, желая, чтобы родители оставили его в покое, я так же много времени проводил, желая, чтобы мать заметила меня.

Как и я, Калеб был в школе более или менее одиночкой. Калеб был острый на язык и обычно вёл с обидчиками словесную войну, тогда как я склонялся скорее к физическому. Больше всего я уважал в нём тогда его удивительную способность отряхиваться, подниматься над всем этим, как птица, скользящая среди облаков, и смотреть на мир внизу грустными, но зоркими глазами. Я был пехотой, пешим солдатом прямо в гуще дерьма — не упускал ни единого повода для конфликта или того, что тогда считал праведным негодованием. Я был злым ещё тогда. Я боролся с этим большую часть жизни. Бывало, это помогало, бывало, обходилось мне дорого, но так или иначе я умел драться. Я никогда не был задирой, но не отступал ни перед кем и ни перед чем. Даже когда я был не в силах противостоять, получить взбучку было предпочтительнее бегства. И как я сам немало раздавал, так немало и получал, и даже во взрослом возрасте носил шрамы и отметины тех дней — в том числе сломанный нос и кусочек мизинца левой руки, утративший всякую чувствительность. Но то, чего большинство людей так и не поняли: я ненавидел эту сторону своей личности ничуть не меньше, чем те, кто был вокруг меня. То, что я умел и при необходимости не боялся конфликта, вовсе не означало, что мне это нравилось.

Калеба же, с другой стороны, я не видел ни в одной физической стычке ни разу в жизни. Это было лишь ещё одной областью, где мы были совершенно разными, что заставляло людей задаваться вопросом, как (и зачем) мы вообще подружились. Ответ крылся в том, что у нас было общего, самым глубоким из чего было родственное ощущение меланхолии и безнадёжности, ослабевавшее лишь в обществе друг друга.

Мы оба были потеряны — Калеб и я, — но по крайней мере в те дни мы могли быть потеряны вместе, и наша дружба быстро стала надёжным убежищем, на которое мы привыкли полагаться.

Когда движение замедлилось в тоннеле Каллахан и темнота сомкнулась вокруг меня, дневной свет сменился скудным искусственным под городом, — я вернулся к воспоминаниям о той ночи.

Как всегда, я услышал Калеба прежде, чем увидел его. Он вышел из своей комнаты, быстро спустился по лестнице и скользнул в кухню с видом показного безразличия, которому никто не верил — я меньше всего. Сложенный как пловец или, может быть, бегун, Калеб был высоким и долговязым, с длинными тонкими руками и ногами, узкой талией, узкой грудью и маленькими плечами, придававшими ему телосложение несколько женственное, но жилистое. Его легко можно было представить в тех старых мюзиклах тридцатых-сороковых годов — в смокинге, с тростью и цилиндром, — но в тот вечер он был в простой полосатой рубашке с аккуратно закатанными до локтя рукавами, джинсах и мокасинах. Его коротко подстриженные, разделённые пробором волосы были аккуратно причёсаны и ещё влажны после недавнего душа.

Когда он задерживался и мне приходилось ждать, пока он появится, это всегда ощущалось как ожидание свидания, и, кажется, никто не наслаждался этим больше самого Калеба. Я знал, что одной из главных причин, по которым его родители невзлюбили меня, было их подозрение, что между нами нечто большее, чем дружба, — ведь даже тогда было очевидно каждому, кто давал себе труд узнать Калеба поближе, что он гей. Хотя у меня в то время не было постоянной девушки, я был гетеросексуальным, уже встречался с несколькими девушками и потерял невинность более чем за год до этого. Но его родители видели лишь молодого парня, ожидающего их сына, и их сына, опьянённого всей этой ситуацией. Не могу сказать, что подозрения были необоснованными, — но их нетерпимость, предрассудки и общее непонимание собственного ребёнка оставляли меня к ним таким же холодным, каким они были ко мне.

— Каковы ваши планы на вечер? — спросила мать Калеба от раковины, держа только что ополоснутую тарелку наготове для посудомойки.

Не успел я ответить, как Калеб схватил меня за руку и вытащил за дверь. — Ужин и танцы! Спокойной ночи!

Когда мы уже сбегали по ступенькам и вваливались на подъездную дорожку, Калеб хохотал до истерики, а я изо всех сил старался не смеяться. — Они думают, что ты мой бойфренд! Разве не прелесть?