ГРЁЗЫ ТРЯПИЧНИКА

Грег Гифьюн

Тому Пиччирилли

«Как хотел бы я, чтоб ты умел плавать,

Как дельфины,

Как умеют дельфины плавать,

Хотя ничто Не удержит нас вместе —

Мы можем победить их

Навсегда и навсегда,

О, мы можем быть Героями Хотя бы на один день.»

— Дэвид Боуи, «Heroes»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В час заката длинные тени легли на землю передо мной — точно тайные тропы, проложенные деревьями, беспокойными духами и громадными тучами, угрюмо плывущими в вышине. Они манили меня вперёд, и я вышел к семейному участку. Место отмечал гранитный надгробный камень с высеченным именем РИЧЧИ. Из четырёх отдельных мест было занято лишь одно — моим отцом, умершим от рака много лет назад, когда я был ещё совсем малышом. Место справа от него предназначалось матери, которая была ещё жива, хотя и не здорова, — в доме долгосрочного ухода во Флориде. Два места по другую сторону камня были отведены для моей жены Джилл и для меня. По крайней мере, таков был замысел, когда мать их купила. Тогда мы с Джилл ещё были вместе, и мать ещё знала, кто она и где находится. За прошедшие годы столько всего изменилось, что в иные дни казалось, будто это была совсем другая жизнь.

Я некоторое время смотрел на камень, представляя себе отца так, как только и мог его знать, — по старым фотографиям и чужим рассказам. Потом перевёл взгляд на соседний участок, где были похоронены дедушка и бабушка.

Мягкий ветер прошелестел в деревьях на дальнем краю кладбища, зашевелил ветви и взволновал мёртвые листья, слежавшиеся в густые валы на земле. Совсем как дед, — подумал я, — даёт знать, что здесь.  Это была приятная мысль, но вместе с тем тревожная. Когда речь заходила о деде, у меня редко бывала одна без другой — хотя это было не его вина, просто так сложилось, как складывалось всегда.

Когда я был маленьким, дедушка рассказывал мне историю про Тряпичника. Немыслимо старый, скрюченный различными хворями, согнутый и переломанный артритом, Тряпичник ездил на дряхлой телеге, запряжённой лошадью, по улицам итальянского иммигрантского квартала, где вырос дед, и жутковато кричал «Тряпьё!» хриплым монотонным голосом — кнут в одной руке и ржавый колокольчик, ещё более старый, чем он сам, — в другой. Сначала дед слышал размеренный цокот подков по мостовой, а потом, очень медленно, телега сворачивала за угол в начале квартала — ветхая, трясущаяся, издающая всевозможные ужасные скрипы. Следом раздавалось эхо колокольчика. Как похоронный звон, оно возвещало о приходе Тряпичника, и его призрачный голос звал людей из домов — нести тряпки, газеты и всякий хлам на продажу. Старик был грязен и сам одет в лохмотья, и дед клялся, что у Тряпичника были глаза, которые не казались человеческими, — скорее глаза дикого кота, нежели человека, — горящие глаза, смотревшие сквозь него насквозь. «Никто ни до, ни после не смотрел на меня так», — говорил он.

Тогда дедушка был ещё совсем мальчиком, и стоило ему услышать приближение лошади, как его охватывала дрожь; когда же начиналась песня Тряпичника, он пускался бежать вдоль квартала и прятался в доме, пока старая телега медленно не скрывалась за углом в конце улицы, и звуки ржавого колокольчика и крики Тряпичника не растворялись позади в туманной дымке сумерек.

К тому времени, когда я родился — в начале шестидесятых, — Тряпичник и ему подобные в городах и посёлках по всей стране давно исчезли, отошли в историю и предания. Но дедушкины рассказы о нём были столь живыми (и нередко пугающими), что я никогда их не забывал. Помню, как мать и бабушка бранили деда за разговоры про Тряпичника, потому что для впечатлительного ребёнка вроде меня эти истории частенько оборачивались ночными кошмарами и громкими истериками после наступления темноты.

И он начал рассказывать мне про Тряпичника только тогда, когда мы оставались вдвоём или когда был пьян — а это, к прискорбию, случалось почти всегда. Дед нередко пропадал на несколько недель без всякого объяснения, а возвращался с таким видом, будто провёл это время в беспросыпном загуле — что, скорее всего, так и было. Но в те моменты, когда он бывал дома и сравнительно в ясном уме, он рассказывал мне, что Тряпичник последовал за ним из детства во взрослую жизнь, что он видел его в снах и кошмарах и даже сейчас — наяву, средь бела дня, — видит, как тот наблюдает за ним из-за угла, с другой стороны улицы или прямо стоит у него во дворе и медленно звонит в свой колокольчик, поглядывая на дом.

— Чего он хочет, дедушка? — спросил я.

— Он голоден, — ответил старик, глядя куда-то вдаль; годы муки и страха были выбиты на его и без того иссечённом морщинами лице. — Ему нужно есть, и он не остановится, пока не насытится.

— Что ест Тряпичник?

— Души, — ответил он, проводя дрожащей рукой по лбу.

Когда я спросил об этом мать, она терпеливо и с любовью объяснила, что дедушка болен и мне нужно это понимать, когда он говорит такие вещи. Я был ещё ребёнком и не понимал, что такое старческое слабоумие или алкоголизм; но в последующие годы, когда обе болезни продолжали опустошать разум деда, испуг и раскаяние на его лице сменились пустым взглядом, и что бы он ни говорил, всё отметалось как бред выжившего из ума старика.

До самого смертного часа дедушка клялся, что Тряпичник — это больше, чем страшный старик из его детства, что это нечто не вполне человеческое, преследовавшее его почти всю жизнь. «В этой жизни скрытого больше, чем явного», — сказал он мне однажды.

И он был прав.

С годами я то и дело думал о Тряпичнике и снова и снова прокручивал в памяти дедушкины рассказы о нём. Со временем они стали для меня больше чем пугающие истории из далёкого прошлого старика — они стали и моими воспоминаниями тоже. Хотя он так и оставался для меня загадкой, чем старше я становился, тем больше думал о нём как о человеке, а не как о чудовище, и начинал задаваться вопросом — кем он был на самом деле. Он ведь тоже был когда-то мальчишкой — с жизнью до того, как взобрался на ту гнилую телегу и начал бродить по кварталам, скупая тряпьё и пугая детей; у него были мечты и фантазии, страхи и радости, он испытывал изумление и любовь — как и все мы. Разве нет? Что же с ним случилось потом? Что привело его к той телеге, к грязи, к мусору, к этой роли в жизни? Хоть труд и был честным, эти реалии наверняка никогда не были его мечтами.

О чём же тогда он мечтал? Каковы были грёзы Тряпичника?

Когда я был подростком — всего через несколько месяцев после смерти деда, — в мой в остальном тихий городок пришло убийство, и мне показалось, что ответ у меня есть.

Притулившийся на южном побережье Массачусетса, мой маленький родной городок стал местом двух жестоких убийств. Первой жертвой стал знакомый мне человек средних лет — мистер Паттерсон. Он держал лавку со скобяным товаром и кормами на краю Мейн-стрит. Через несколько дней после того, как его тело обнаружили в магазине, была убита молодая женщина. Лаборантка учителя, переехавшая в город несколькими месяцами ранее и начавшая работать в местной средней школе, она была убита в своей постели в небольшой квартире в центре. В обоих случаях жертвы были чудовищно порублены, зарезаны и изрублены тем, что эксперты-криминалисты считали большим тесаком; тела выпотрошены и осквернены с такой яростью, что пресса окрестила убийства «убийствами в припадке ярости».

Преступления так и остались нераскрытыми, убийца не был пойман, но почти день в день год спустя всё повторилось снова. На этот раз жертвами стали мужчина средних лет, живший одиноко, и домохозяйка — она была убита всего через несколько минут после того, как проводила детей в школу на остановке автобуса через дорогу от дома.

И снова убийца растворился бесследно.

Лишь когда ФБР сложило воедино все части головоломки и обнаружило, что похожие убийства происходят вдоль определённого маршрута по всему Восточному побережью — вплоть до Флориды, — агенты выдвинули теорию: убийца, возможно, пользуется поездами, запрыгивает на них и переезжает из штата в штат, соскакивает на несколько часов, убивает и снова уходит на тех же поездах, что привезли его. Исчезая до того, как кто-либо успевал понять, что произошло, убийца за три года забрал тринадцать жизней в шести штатах.

Его видели лишь дважды, и оба описания сходились: бездомный, одетый в лохмотья. Разумеется, я прозвал его Тряпичником. Хотя он не вполне совпадал с образом из рассказов деда, безумный бродяга, рыскающий по железным дорогам и убивающий ни о чём не подозревающих обывателей, казался достаточно близким.

Тряпичник — или кем бы он ни был — так и не был пойман. Убийства прекратились сразу после того, как был установлен его способ передвижения, — почти как будто кто-то его предупредил. А может быть, в этом Тряпичнике было куда больше, чем кто-либо понимал, — совсем как дед всегда и утверждал.

В те дни мой лучший друг Калеб и я были одержимы этими убийствами. Я поделился с ним дедушкиными историями, и он был так же заворожён ими в подростковом возрасте, как я был ими — в семь-восемь лет. Нам обоим не составило никакого труда связать одно с другим и поиграть с возможностью того, что дед был прав с самого начала; пока весь остальной город захлёстывала волна паники, мы с Калебом стали одержимы поисками правды за убийствами. Нам тоже было страшно, конечно, но вместо того, чтобы запереться в четырёх стенах, как делали многие, мы часто слонялись вдоль железнодорожных путей, пересекавших город и окрестные леса, выискивая улики, надеясь разгадать тайну бродяги-убийцы или хотя бы мельком увидеть его на рельсах — с окровавленным тесаком в руке и теми жуткими глазами, уставившимися на нас с самого края преисподней.

Бойся своих желаний.

Мы были просто двумя скучающими подростками, полагаю, и всякий раз, когда я вспоминал те дни, я заставлял себя видеть их в лучшем случае как безобидные — гобелен из фантазий, грёз и суровой реальности, сплетённых в пугающий клубок, который продолжал преследовать меня, но уже не казался вполне уместным.

До тех пор, пока тридцать лет спустя я не понял, что убийства начались снова.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Все эти годы я по-прежнему жил в том же маленьком городке, где вырос. Я никогда не ощущал к нему особой личной привязанности, но женился на местной девушке, которая её ощущала, — вот где мы и устроили свою совместную жизнь.

Когда наш брак начал давать трещину, нам обоим было по сорок шесть, мы прожили вместе двадцать два года и дошли до той точки, где я думал, что мы уже в безопасности. Мы с Джилл разъехались два месяца назад, и хотя я думал о том, чтобы уехать из города и начать всё с нуля где-нибудь ещё, такой шаг казался слишком окончательным и преждевременным. Поэтому я забрал нашего кота Луи, съехал и снял небольшой коттедж в городе — всё ещё надеясь, что мы с Джилл в конечном счёте сможем наладить отношения.

Выдалась особенно тяжёлая пара деньков. Работа выжимала из меня всё сильнее обычного, а потом в местных теленовостях появились репортажи о двух чудовищных и до сих пор нераскрытых убийствах, произошедших примерно в часе езды — в небольшом приходящем в упадок курортном местечке на побережье Нью-Гэмпшира. Даже в полусне и хмельном тумане, развалившись в кресле с Луи, я воспринял подробности как удар монтировкой по голове. Две жертвы, обе зарезанные острыми предметами, происхождение которых ещё не установлено. Никаких улик, никаких подозреваемых — полная загадка в районе, где в последние годы хватало проблем с преступностью, но убийств почти не было, а таких не было никогда. Я выскочил из кресла, кинулся к ноутбуку и проверил маршруты поездов. Те же старые пути уходили прямо в Нью-Гэмпшир и дальше. Я не хотел этого знать, не хотел, чтобы это оказалось правдой, но сразу понял, что происходит. Все воспоминания и кошмары хлынули обратно.

Тогда я понял, что поеду туда, и что Калеб тоже. Я не видел его почти пять лет, но он периодически звонил мне — обычно пьяный или под кайфом среди ночи. Это были короткие, по большей части горькие разговоры, которые редко заканчивались хорошо, но это было всё, что у нас было. Он переехал в Нью-Йорк уже давно, и за прошедшие годы мы научились говорить о вещах, по-настоящему их не обсуждая, — быть одновременно друзьями и врагами, любить и ненавидеть друг друга — и всё это сразу, в одном.

Следующие пару часов я ходил взад-вперёд, пытаясь собраться с мыслями. Луи хотел на улицу, и хотя после темноты он не имел права выходить из дома, пока ещё только смеркалось, а перспектива чистить его лоток была не слишком привлекательна, так что я выпустил его.

Я ещё выпил, попытался успокоить нервы.

Немного погодя, заметив Луи у стеклянных дверей в ожидании, когда его впустят, я увидел, что он принёс мне подарок. Там, на пороге, лежал мёртвый крольчонок.

— Чёрт возьми, Лу! — Я подтолкнул его в дом ногой. — Что с тобой не так?

Он прошествовал внутрь, глядя на меня снизу вверх с видом умственно неполноценного субъекта, которому приходится проявлять терпение. Я понимал, что он просто ведёт себя как кот, но меня всегда поражало, как такое дивно любящее и нежное существо может быть при этом таким безжалостным и жестоким. Как я его ни любил, мне хотелось придушить маленького мерзавца за то, что он натворил.

Я взял лопату, фонарь и небольшой пластиковый пакет из магазина. К тому времени совсем стемнело, так что, зажав фонарь под мышкой, с лопатой в одной руке и пакетом в другой, я уложил тушку крольчонка в пакет, отошёл как можно дальше на участке и выкопал яму.

Завязав пакет и опустив его в могилу, я постоял немного, думая. Этот малыш появился на свет и дожил до сегодняшнего вечера для чего именно? Чтобы мой кот прикончил его ради забавы?