Здание Капитолия представляло собой гигантскую фреску с изображением розовых цветов, голубого неба и белого мрамора, увенчанную сияющим куполом. Мне всегда нравилось бывать в Вашингтоне, особенно весной. Лондон был таким унылым; МИ-5 была такой классной и экономной. Как и многие молодые послевоенные рекруты секретной разведки, я чувствовал, что Америка была великой надеждой, ступицей колеса западной разведки. Я приветствовал ее господство с распростертыми объятиями.

По иронии судьбы, отношения между британской и американской разведками в конце 1950-х годов находились на самом низком послевоенном уровне. Сотрудничество между МИ-6 и ЦРУ практически прекратилось после Суэцкого кризиса, и они все чаще оказывались в состоянии конфликта, причем не только на Ближнем Востоке, но и на Дальнем Востоке и в Африке. Многим из старой гвардии в МИ-6 было трудно смириться с тем, что их контроль во время войны над англо-американскими разведывательными отношениями давно уступил место младшему званию.

Отношения между МИ-5 и ЦРУ были напряженными по разным причинам. ЦРУ было новой организацией, впервые демонстрировавшей свои мускулы на мировой арене. Его целью был сбор разведданных, и хотя предполагалось, что он не должен был действовать в Лондоне без уведомления МИ-5, и Холлис, и Дик Уайт считали, что ЦРУ пренебрегает этим соглашением.

За всеми трудностями скрывалось тлеющее недоверие, вызванное дезертирством Берджесса и Маклина и публичным освобождением Кима Филби. МИ-6 уже никогда нельзя было увидеть в прежнем свете, особенно потому, что многие старшие офицеры были близкими друзьями Филби, в то время как неспособность МИ-5 задержать кого-либо из троих сделала ее в глазах американцев почти преступно некомпетентной. Только GCHQ, у которого был официальный устав сотрудничества со своим американским коллегой, Агентством национальной безопасности (АНБ), в соответствии с условиями соглашения между Великобританией и США 1948 года оставался относительно невосприимчивым к турбулентным течениям, которые разрушали ранее тесные отношения англо-американской разведки военного времени.

Когда Холлис стал генеральным директором, он мужественно пытался улучшить отношения с ФБР. Гувер был известен своими антибританскими взглядами, возникшими еще во время войны, когда в Нью-Йорке была создана британская служба координации безопасности (BSC) под руководством сэра Уильяма Стивенсона, так называемого Человека по прозвищу Бесстрашный. BSC действовала против немцев в Соединенных Штатах, но Гувер яростно выступал против идеи о том, чтобы какая-либо организация, не говоря уже о той, которая контролировалась иностранцами, имела право собирать разведданные на американской земле. В течение многих лет он отказывался общаться с сотрудниками Стивенсона. Дело Берджесса и Маклина усилило предубеждения Гувера, и некоторое время офицерам МИ-6 даже не разрешалось находиться на территории ФБР, а МИ-5 был запрещен доступ к любым отчетам разведывательных источников ФБР.

В 1956 году Холлис посетил Гувера в попытке улучшить отношения и убедить его снова включить МИ-5 в список рассылки. Как ни странно, Холлис и Гувер довольно хорошо ладили. Они оба были чувствительны к любым посягательствам на их соответствующие империи, однако у Холлиса была существенная слабость характера, которая позволяла ему играть роль искреннего просителя у буйного задиры Гувера. У Гувера, как и у многих американцев, добившихся успеха самостоятельно, была сильная жилка снобизма, и его гигантское тщеславие было задето видом английского шпиона высшего класса с протянутой фуражкой.

Я стал важным мирным предложением. Холлис утверждал, что мое назначение первым ученым МИ-5 было доказательством его намерения модернизировать Службу и активизировать борьбу с советским шпионажем. После визита Холлиса Гувер пригласил меня посетить штаб-квартиру ФБР, чтобы ознакомиться с их техническим оснащением. Я очень хотел совершить эту поездку, поскольку с первого дня работы в МИ-5 я верил, что ключ к долгосрочному успеху лежит в восстановлении отношений с американцами, чтобы мы могли получить доступ к их техническим ресурсам. Но мои взгляды не пользовались популярностью. Иллюзии Империи все еще были сильны в Леконфилд-хаусе. Камминг, например, хотя и возглавлял технический отдел МИ-5, никогда не посещал Соединенные Штаты и не видел причин для этого.

Моим первым впечатлением о ФБР был огромный масштаб технических ресурсов, имеющихся в их распоряжении, намного превосходящий все, что могла себе представить МИ-5. Но при всем их богатстве я не мог избавиться от ощущения, что они плохо ими пользовались. Они почти полностью полагались на коммерчески доступное оборудование, а не разрабатывали свое собственное. Их радиоприемники были стандартным оборудованием Motorola, используемым в полицейских машинах и такси, хотя у них была впечатляющая микроволновая сеть, которая соединяла различные станции ФБР по всей территории США, одной действительно интересной частью технической работы ФБР было использование отпечатков пальцев в расследованиях шпионажа. В реестре МИ-5 не было записей об отпечатках пальцев, и я чувствовал, что это была одна из областей, где квазиполицейская идентичность ФБР давала ему преимущество.

Дик Миллен был офицером ФБР, который руководил их техническими исследованиями. Миллен по образованию был юристом, а не ученым, что ограничивало его эффективность, но он устроил великолепное шоу. Меня отвели на стрельбище в подвале штаб-квартиры ФБР и преподали урок техники стрельбы из пистолета. Миллен с гордостью сообщил мне, что даже «сам старик» Гувер регулярно практиковался в своем мастерстве. Меня отвезли на тренировочный склад ФБР на побережье Мэриленда, где старый американский индеец обучал агентов ФБР продвинутому обращению с оружием. Он продемонстрировал свои навыки, стреляя по мишеням в зеркалах и стреляя через плечо в шарик для пинг-понга, установленный на верхушке фонтана с водой. Это была жесткая, общеамериканская история, и корни ФБР в беззаконии Америки 1930-х годов всегда были на поверхности. Но я почему-то сомневался, что это имело какое-то отношение к современной контрразведке.

Меня не прельщала перспектива информировать ФБР о деле Тислера. В том, как Гувер вел это дело, было нечто большее, чем просто намек, что он надеялся, что нам не удастся развеять подозрения относительно шпиона внутри МИ-5, чтобы он мог использовать это как предлог для рекомендации президенту прекратить обмен разведданными с Великобританией. Я надеялся, что предыдущие визиты, которые мы с Холлис совершили, сделают что-то, чтобы облегчить мой путь.

Меня сопровождал Гарри Стоун, офицер связи МИ-5 в Вашингтоне. Гарри был самой добродушной душой, какую вы когда-либо могли встретить. Когда-то он был ирландским международным игроком в регби и разделял с Холлисом любовь к полю для гольфа и почти профессиональный гандикап. Гарри нравился всем, в первую очередь потому, что он считал свою работу в основном социальной, но по темпераменту и интеллекту он не подходил для современной эпохи спутниковой и компьютерной разведки, которая зарождалась в Вашингтоне в конце 1950-х годов.

Гарри ненавидел встречаться с Гувером и использовал простой подход, когда конфронтации нельзя было избежать.

— Послушай моего совета, Питер, старина, позволь ему говорить, не перебивай, ради бога, и не забудь сказать «Большое вам спасибо, мистер Гувер», когда он закончит. Я заказал для нас хороший столик на ланч. Он нам понадобится.

Мы пронеслись через арку перед великолепным триумфальным мавзолеем ФБР. Нас встретили Эл Белмонт, глава внутренней разведки ФБР, и его заместитель Билл Салливан, который занимался отделом коммунистов. (Салливан был найден мертвым в середине 1970-х годов во время охоты на уток в Новой Англии. Считается, что он был убит). Белмонт был жестким, старомодным «джи-мэном», как когда-то называли сотрудников ФБР, который работал в Бюро с самых ранних времен. Салливан был мозгом для мускулов Бельмонта (но Бельмонт не был дураком); оба верили в достоинства стилета, а не Магнума. У Бельмонта было много врагов, но я всегда ладил с ним. Как и у меня, у него было трудное детство. Его отец был застрелен в уличной драке, и его мать работала день и ночь, чтобы скопить достаточно, чтобы отправить его в юридическую школу. Тяжелая работа и непоколебимая преданность «старику» привели его на вершину ФБР.

Но, несмотря на всю внешнюю твердость и старшинство их должностей, оба человека были запуганы Гувером. Такая непоколебимая преданность была, как мне казалось, положительно неестественной. Конечно, они восхищались Гувером за его достижения в первые годы, когда он превратил коррумпированную и некомпетентную организацию в эффективную и внушающую страх силу по борьбе с преступностью. Но все знали, что Гувер страдал от болезни Бога, и мне казалось странным, что они никогда не признавали этот факт, даже в частном порядке.

Я обсуждал дело Тислера и технические последствия операции «Стропила» с обоими мужчинами большую часть дня, пока не пришло время встретиться с Гувером. Мы шли по лабиринту коридоров, мимо бесконечной процессии молодых офицеров ФБР, похожих на фотороботов, хорошо вымытых, очень подтянутых, в хорошем костюме, коротко подстриженных и с отсутствующим видом. Офисы ФБР всегда напоминали мне санитарные клиники. Повсюду сияла белая плитка с антисептиком. Рабочие всегда были заняты, постоянно перекрашивая, убирая и полируя. Одержимость гигиеной попахивала нечистым разумом.

Кабинет Гувера был последним из четырех смежных кабинетов. Бельмонт постучал и вошел в комнату. Гувер стоял за своим столом, одетый в пронзительно-синий костюм. Он был выше и стройнее, чем казался на фотографиях, с морщинистой кожей, которая небольшими складками свисала с его лица. Он приветствовал меня крепким и безрадостным рукопожатием.

Бельмонт начал описывать причину моего визита, но Гувер резко оборвал его.

— Я прочитал отчет, Эл. Я хочу услышать, как мистер Райт расскажет мне об этом.

Гувер уставился на меня угольно-черными глазами, и я начал рассказывать о результатах операции «Стропила». Почти сразу же он прервал меня.

— Я так понимаю, ваша служба теперь удовлетворена разведданными, предоставленными нашим чешским источником..?

Я начал отвечать, но он отмахнулся от меня.

— Ваши организации по обеспечению безопасности пользуются многими возможностями здесь, в Вашингтоне, мистер Райт.

В его голосе было больше, чем просто намек на угрозу.

— Я должен информировать президента Соединенных Штатов, когда эти объекты вызывают вопросы о нашей национальной безопасности. Я должен проявить личный интерес к подобному делу, особенно с учетом недавних проблем, с которыми столкнулось Соединенное Королевство в этой области. Мне нужно знать, что я стою на твердой почве. Я ясно выражаюсь?

— Конечно, сэр, я прекрасно понимаю…

Гарри Стоун деловито изучал шнурки на своих ботинках. Эл Белмонт и Билл Салливан сидели по одну сторону стола Гувера, наполовину скрытые тенью. Я был предоставлен самому себе.

— Я думаю, вы найдете в моем отчете…

— Мои сотрудники изучили ваш отчет, мистер Райт. Меня интересуют уроки, которые вы извлекли.

Прежде чем я смог ответить, Гувер разразился страстной обличительной речью о неадекватности Запада перед лицом коммунистического натиска. Я согласился со многими чувствами; просто манера повествования была неприемлемой. Неизбежно всплыла тема Берджесса и Маклина, Гувер произносил каждый слог их имен почти с похотливым ядом.

— Здесь, в Бюро, мистер Райт, такого не могло случиться. Мои сотрудники проходят тщательную проверку. Из этого следует извлечь уроки. Я ясно выражаюсь?

Я кивнул.

— Конечно, мистер Гувер, — подхватил Гарри Стоун.

Гувер внезапно вперил в меня пристальный взгляд.

— Полная бдительность, мистер Райт. Полная бдительность. Здесь, в штаб-квартире Бюро, всегда горит свет.

Он резко встал, подавая сигнал к окончанию собрания.

На следующий день после моего испытания с Гувером я обедал с начальником контрразведки ЦРУ Джеймсом Энглтоном. Мы уже встречались однажды во время моей первой поездки в Вашингтон в 1957 году, и тогда я был поражен его напором. У него был острый как бритва ум и решимость выиграть холодную войну, а не просто наслаждаться сражениями в ней. Он восхищался каждым нюансом и сложностью своей профессии, и у него был потрясающий аппетит к интригам, он мне нравился, и он давал достаточно намеков, чтобы убедить меня в том, что мы могли бы вести дела вместе.

Звезда Энглтона быстро восходила в Вашингтоне в конце 1950-х годов, особенно после того, как он получил секретный текст доноса Хрущева на Сталина[28] от своих контактов в Израиле. Он был одним из первых новобранцев УСС военного времени и обучался искусству контрразведки у Кима Филби в старом офисе МИ-6 на Райдер-стрит. Молодой интеллектуал из Йельского университета мгновенно подружился со своим преподавателем английского языка, который курил трубку, и эти отношения углубились, когда Филби в 1949 году был направлен в Вашингтон на должность начальника резидентуры. По иронии судьбы, именно Филби первым обнаружил одержимость конспирацией у молодого начальника контрразведки ЦРУ. Энглтон быстро приобрел репутацию среди офицеров британской разведки за свои частые попытки манипулировать взаимной враждебностью МИ-5 и МИ-6 в своих интересах.

Я направился в Джорджтаун. Я мог понять, почему так много правительственных чиновников Вашингтона жили там, с его элегантными домами из красного кирпича, обсаженными деревьями улицами, книжными магазинами и кафе. Когда я пришел в Harvey’s, Энглтон уже сидел за своим столиком, изможденный и чахоточный, одетый в серый костюм, сжимая в одной руке большой Jack Daniel’s, а в другой сигарету.

— Как дела у Гувера? — спросил он, когда я присоединился к нему, голосом, похожим на гравий, который бросают на дорожку.

— Ты сегодня очень хорошо информирован, Джим, — ответил я.

Его мертвенно-бледные черты лица снова расплылись в улыбке, резко контрастируя с его траурной одеждой. Я знал, что он увлекался рыбалкой. ЦРУ ничего не знало о Тислере или его утверждениях, и мы согласились проинформировать ФБР об операции «Стропила» при том понимании, что осведомленность об этом строго контролируется.

— Просто рутина, знаете ли, подружиться с Бюро. В Лондоне сейчас это в моде.

— Это пустая трата времени, — сказал он. — Ты пытаешься сблизиться с ним с тех пор, как я себя помню. Он всегда говорит нам, что терпеть не может британцев.

Я слегка ощетинился, хотя знал, что таково было его намерение.

— Ну, я не могу сказать, что Агентство было намного дружелюбнее.

— За последние десять лет вы израсходовали много кредитов в Вашингтоне, — сказал Энглтон, наливая себе еще выпить.

— Такие люди, как Гувер, — продолжал он, — они смотрят на Берджесса и Маклина, и они смотрят на состояние МИ-5, и они говорят: «Какой в этом смысл?»

Он подозвал официанта, и мы сделали заказ.

— Ты ошибаешься, Джим, — сказал я наконец. — Все меняется. Десять лет назад меня никогда бы не назначили ученым. Но сейчас я там, и все время приходят новые люди.

— Я ходил в английскую государственную школу, — сказал он с сильным сарказмом. — Я знаю, что у вас за счеты, ребята.

— Нет смысла все время жаловаться на Берджесса и Маклина. Это все в прошлом. Мир стал меньше. Мы должны снова начать работать вместе.

Я сам удивился своей внезапной страсти. Энглтон оставался неподвижным, окутанный ореолом клубящегося табачного дыма.

— Вы не получите никакой помощи от Гувера, — проворчал он, но сам ничего не предложил.

Это был долгий обед. Энглтон почти ничего не рассказывал, но засыпал меня вопросами после каждого глотка. Что насчет Филби? Я прямо сказал ему, что считаю его шпионом. Даже в 1959 году Суэц все еще вызывал раздражение, но Энглтон хотел знать каждую деталь. Он даже спросил меня, могу ли я раздобыть досье МИ-5 на Арманда Хаммера, главу Occidental Petroleum, который неизбежно привлек внимание западной разведки ввиду его обширных деловых связей в Советском Союзе. Но я подумал, что это было просто немного неделикатно.

— Мы друзья, Джим, но пока не настолько близки!

Около пяти я увидел, как Энглтон возвращается к своей машине. Это был шикарный Mercedes. Как я вскоре узнал, при всей изможденности его личности, он культивировал дорогие вкусы благодаря своей доле в семейной национальной компании по производству кассовых аппаратов fortune. К большому неудовольствию Энглтона, он обнаружил, что запер свои ключи внутри, но я достал из кармана проволочку Лесли Джаггера для вскрытия замков, и через полминуты дверь была открыта.

— Неплохо, Питер, неплохо! — сказал Энглтон, широко улыбаясь. Он знал, что я наслаждался моментом.

— Между прочим, — сказал я, — я серьезно. Если вы не поможете мне в Вашингтоне, я найду кого-нибудь другого, кто поможет.

— Я посмотрю, что я могу сделать, — пробормотал он, проскальзывая за руль. Не бросив косого взгляда, он исчез.

На самом деле, несмотря на скептицизм в Вашингтоне, в конце 1950-х годов в технической части британской разведки происходили важные изменения. МИ-5 приложила значительные усилия расширению своих новых методов.

В качестве первого шага мы установили за советским посольством постоянное наблюдение в рамках операции «Стропила». Холлис убедил сопротивляющееся министерство финансов приобрести, сверх выделенных МИ-5 секретных ассигнований, дом для МИ-5 в центре скопления советских дипломатических зданий. Мы установили приемники на стропилах на чердаке и передавали сигналы, которые обнаружили внутри посольства, по кабелям, проложенным внутри специально построенного туннеля, который МИ-5 прорыла между новым домом и тем, который мы уже использовали для визуального наблюдения на соседней улице. Мы поселили в доме бывшего военного офицера МИ-5 Сирила Миллса, известного владельца цирка, в качестве арендатора. Миллс много лет управлял своим цирковым бизнесом из дома, и каждый раз, когда нам нужно было доставить персонал или оборудование в дом или убрать мусор из туннеля, мы использовали ярко раскрашенный цирковой фургон Миллса. Это было идеальное прикрытие, и русские ничего не заподозрили.

Мы были осторожны, используя прямые приемники для операций со стропилами, каждый из которых работал на одной частоте мегацикла, поэтому на нашей стороне не было локальных генераторов на случай, если русские разработают свой аналог операции «Стропила». Тайна дома Миллсов оставалась нетронутой на протяжении 1960-х годов, пока однажды ночью системы сигнализации не обнаружили двух советских дипломатов, поднимающихся на крышу. Они разбили окно в крыше, но прежде чем они смогли проникнуть на крышу, экономка спугнула их. Сирил Миллс направил официальный протест в советское посольство, но мы предположили, что русские, так или иначе, обнаружили наше присутствие в доме.

Как только дом был готов, я смог провести эксперимент, который задумал, читая файлы KEYSTONE в Канаде. Посольство систематически обыскивалось в поисках признаков того, что находящиеся внутри приемники отслеживали сигналы, передаваемые из Москвы агентам в Великобритании. Это были высокочастотные (КВ) сигналы, в то время как радиопередачи «наружки» были УКВ. Русские использовали большие усилители радиочастот с высокочастотными приемниками, что значительно усложнило операцию «Стропила». Но GCHQ разработало более сложное оборудование, и в течение шести месяцев мы успешно прослушали четыре сигнала из Москвы, которые регулярно прослушивались Советами внутри посольства.

Первый сигнал, который мы обнаружили, имел кодовое название GRUFF. Мы поймали его во вторник вечером, в половине одиннадцатого. Сигнал Морзе поступил громко и четко, и наши приемники немедленно уловили завывание локального генератора, когда русские настроились на ту же частоту. GCHQ проанализировал сообщение GRUFF; оно поступало из Московской области по расписанию два раза в неделю. Криптоаналитики были совершенно уверены, что Морзе содержал подлинный трафик. Комитет по радиационным операциям решил приложить серьезные усилия, чтобы отследить этот сигнал.

Я обратился к Кортни Янг, тогдашнему Dl (главе советской контрразведки), и спросил ее, есть ли у нее какие-либо разведданные, которые могли бы помочь нам обнаружить нелегала, который, как мы полагали, в настоящее время действует в Великобритании и получает радиопередачи из Москвы. Она была поражена моим подходом. Она объяснила, что отдел D недавно расследовал дело о двойном агенте, которое убедило ее в том, что в районе Лондона действует разведчик-нелегал. Двойным агентом был молодой мужчина-медбрат, который когда-то служил в CPGB. Несколько лет спустя к нему обратились и попросили тайно работать на русских. Сначала медбрат сопротивлялся, но в конце концов его контакт убедил его, что его не просили шпионить. Все, что ему нужно было сделать, — это отправить несколько писем и положить случайный чемодан. Через некоторое время медбрат испугался и обратился в полицию, и дело было передано Специальным отделом в МИ-5 в обычном порядке.

Кортни Янг уговорила агента работать против русских, и на короткое время они, казалось, последние ничего не подозревали. Медбрат жил в Мидлендсе, но его попросили снять квартиру в районе Клэпхэм на юге Лондона на его собственное имя. Затем его куратор дал ему указание активировать и обслуживать несколько почтовых ящиков на Клэпем Коммон, недалеко от новой квартиры. Кортни Янг была уверена, что русские готовят его как нелегального агента поддержки — того, кто помогает разведчику-нелегалу, подготавливая его коммуникации и жилье, прежде чем последний переедет в этот район. Но внезапно все контакты с агентом были прерваны, и ему не было дано никаких дальнейших инструкций. Либо вся операция была прервана, либо нелегал уже надежно обосновался в этом районе другими способами.

Это был рискованный шаг, но должна была существовать хотя бы вероятность того, что нелегал Кортни Янг был тем же человеком, который получал сигнал GRUFF из Москвы. Контрразведчики интенсивно обыскивали район Клэпхема в поисках каких-либо дополнительных улик. Мы пригнали наш радиопрозрачный фургон на стропилах в Клэпхэм и устроили базу на обнесенном стеной переднем дворе старого бомбоубежища, которое находилось под южной стороной Клэпхэм-Коммон. Мы подключили питание изнутри убежища и установили антенну, которая, по моим подсчетам, обеспечивала нам дальность действия около полумили.

Я сидел с Тони Сейлом в холодном, плохо вентилируемом фургоне, наблюдая, ожидая, слушая. Трансляция GRUFF должна была состояться в 10 утра, поэтому мы настроили наш первый приемник на GRUFF и проверили близлежащие частоты с помощью другого приемника, чтобы посмотреть, сможем ли мы обнаружить какой-либо генератор. На второй неделе мы получили «попадание», странное, похожее на уханье совы, модулированное азбукой Морзе из Москвы. Кто-то слушал трансляцию GRUFF в полумиле от нас. Тони Сейл на мгновение взглянул на меня, его ноздри уловили запах добычи. Магнитофоны начали вращаться с приглушенным щелчком. Мы переключились на питание от аккумуляторов и медленно поехали по Клэпхем-Хай-стрит к станции метро, лавируя в потоке машин. Пабы были полны. Нарциссы только что появились в аккуратных палисадниках пригородных домов вдоль нашего маршрута, а те, кто находился внутри, не замечали погони, проходящей перед их дверями.

Тони Сейл отслеживал сигнал локального генератора, используя его силу как ориентир для определения местоположения. Мы знали, что трансляция GRUFF длится двадцать минут. У нас оставалось семнадцать. Когда мы добрались до станции метро, сигнал стал слабее, поэтому мы повернули обратно к Уондсворту, но сигнал снова пропал. Мы отправились на юг, в сторону Балхэма, но на этот раз сигнал исчез еще до того, как мы покинули район поиска.

До отъезда оставалось шесть минут. Внутри фургона было произнесено едва ли слово. У нас оставалось только одно направление. Источник GRUFF, должно быть, находился к северу, где-то в переполненном лабиринте задних улиц Баттерси. Наш специальный фургон с грохотом въехал на Латчмер-роуд. Внутри меня поднялось разочарование. Все, что мы могли делать, — это смотреть на мерцающие циферблаты, желая, чтобы они двигались вверх, а не вниз. Но к тому времени, как мы пересекли Уондсворт-роуд, сигнал уже удалялся, и вскоре после этого Москва отключилась, GRUFF исчез. Тони Сейл стукнул кулаком по борту фургона. Я сорвал наушники, чувствуя себя опустошенным и злым. Сколько еще месяцев мы можем просидеть в Клэпхеме, прежде чем снова станем так же близки?

Я закурил свою тринадцатую сигарету за день и попытался осмыслить предыдущие двадцать минут. Мы путешествовали во всех направлениях. Но тот факт, что сигнал локального генератора становился слабее с каждым нашим перемещением, вне всякого сомнения доказывал, что мы действительно обнаружили другой приемник, помимо нашего собственного. Но он не был расположен ни на севере, ни на юге, ни на востоке, ни на западе. Постепенно до меня дошла ужасная правда. GRUFF, должно быть, был прямо над нами, слушая в нескольких ярдах от бомбоубежища. Мы поехали обратно на нашу базу и обыскали район. За высокой стеной позади нас была большая автостоянка на пустыре. GRUFF, должно быть, припарковался там на машине или, возможно, в фургоне, подобном нашему.

Вернувшись в Леконфилд-хаус, я распечатал магнитофонные записи локального генератора на сонограмме. Звуковые волны модулировались небольшой сетевой пульсацией. Но форма волны не соответствовала частоте сети. Это было похоже на то, что производят аккумуляторные блоки питания, используемые в автомобилях и фургонах для выработки переменного тока. Совпадение было почти слишком болезненным, чтобы размышлять.

В течение следующих шести месяцев Комитет по радиационным операциям наводнял Клэпхэм всеми свободными людьми, имевшимися в нашем распоряжении. Мы прослушивали в сотнях мест. Полицейские тщательно обследовали каждую улицу в поисках признаков сигнальной антенны. Были сделаны осторожные запросы поставщикам радиооборудования. Но все безрезультатно. И каждую ночь во вторник и четверг GRUFF приходил в эфир из Москвы, издеваясь над нами, пока мы искали.

Помимо мобильного варианта оборудования для операции «Стропила», мы начали с помощью ROC внедрять воздушный вариант оборудования для «Стропил». Транспортный самолет королевских ВВС, оснащенный приемниками, подобными тем, что находятся в фургоне, регулярно совершал облет Лондона. Мы подумали, что с дополнительной высотой мы сможем получить общее представление о том, где работают приемники в Лондоне. Затем, определив местоположение сигнала в определенном районе, мы могли бы наводнить его передвижными стропильными фургонами.

Мы провели наш первый полет над советским посольством, чтобы проверить, работает ли наше оборудование, и сразу же сняли их приемники. Мы получили серию радиохитов в районе Финсбери-парк, и мы затопили местность, как это было в Клэпхэме. Но, как и GRUFF, агент оставался незамеченным, удобно замаскировавшись в густом подлеске лондонских пригородов.

Полеты на «стропильном» самолете были своего рода агонией. Я проводил ночь за ночью в небе цвета индиго, слушая сигналы, поступающие из Москвы, изолированный наушниками от оглушительного шума пропеллеров самолета. Внизу, где-то среди бесконечных мигающих огней Лондона, шпион был на чердаке или в машине, тоже их слышал. Я знал это. Я мог слышать его. Но у меня не было возможности узнать, где он был, кто он такой, работал ли он в одиночку или в составе банды и, самое главное, что ему говорила Москва. Я оказался между знанием и неизвестностью, в этом особом чистилище, населенном офицерами контрразведки.

Но хотя операция «Стропилы» не сразу принесла плоды, операция «Поглощение», использовавшая технические средства для взлома шифров, вскоре оказалась чрезвычайно успешной. События действительно сдвинулись с мертвой точки на встрече в Челтенхеме под председательством помощника директора по исследованиям GCHQ Джоша Купера в 1957 году. Купер осознал необходимость тесной координации между всеми тремя службами, если новый прорыв должен был привести к дальнейшему успеху во взломе шифров. Он впервые собрал вместе различные заинтересованные стороны — Хью Александера и Хью Денхэма из отдела H GCHQ (криптоанализ); Джона Сторера, главу научного отдела GCHQ, ответственного за противодействие клану в отделе М; и Рэя Фроули, меня и моего коллегу в МИ-6 Пэта О’Хэнлона.

Помимо русских, египтяне по-прежнему оставались главным приоритетом GCHQ. Они использовали компьютеры Hagelin во всех своих посольствах, разделившись на четыре группы, каждая из которых имела разные настройки шифровального диска. МИ-6 и GCHQ составили список египетских посольств по всему миру, а также подробную информацию о том, к какой машинной группе они принадлежали. Затем комитет оценил, какое посольство в каждой группе представляло наилучшую возможность для успешной операции «Поглощение», и я проинформировал команды МИ-6 о том, как планировать операции. В течение года мы взломали каждую египетскую шифровальную группу.

Хотя операция «Поглощение» сделала уязвимыми все классы машин Hagelin, они, как правило, были прерогативой стран третьего мира. Купер надеялся, созвав свое совещание, найти способы применения принципов «Поглощения» к более совершенным шифровальным машинам, для атаки на которые у GCHQ не хватало компьютерной мощности. Мой подход был простым: мы должны были применять операции на практике, даже если на бумаге они выглядели маловероятными для получения результатов.

— Мы должны подойти к проблеме с научной точки зрения, — сказал я. — Мы не знаем, как далеко можем продвинуться в этих новых открытиях, поэтому мы должны экспериментировать. Даже если что-то пойдет не так, мы все равно узнаем то, чего не знали раньше.

У меня был зародыш идеи. Любая шифровальная машина, какой бы сложной она ни была, должна преобразовывать открытый текст сообщения в поток случайных букв. В 1950-х годах самые совершенные шифры создавались путем ввода открытого текста в телетайп, который подключался к отдельной шифровальной машине, и зашифрованный текст с грохотом выходил на другой стороне. Безопасность всей системы зависела от тщательной проверки. Если шифровальная машина не была электромагнитно экранирована от машины ввода, несущей открытый текст, отголоски некодированного сообщения могли передаваться по выходным кабелям вместе с зашифрованным сообщением. С подходящими усилителями теоретически было возможно отделить «призрачный» текст и прочитать его.

Конечно, у нас не было способа узнать, какие страны тщательно проверяют свои шифровальные комнаты, а какие нет, и любая операция в соответствии с предложенными мной линиями заняла бы до двух лет, чтобы достичь успеха. Не было особого смысла тратить огромные усилия, пытаясь взломать русский шифр, когда мы знали, что он почти наверняка хорошо защищен. Это был вопрос выбора важных целей, в борьбе с которыми у нас были определенные шансы на успех.

Французский шифр выделялся среди всех остальных как наиболее подходящая цель для дальнейших экспериментов в ходе операции «Поглощение». Министерство иностранных дел оказало давление на МИ-6 и GCHQ, требуя предоставить разведданные о намерениях Франции в отношении ожидающей рассмотрения британской заявки в Европейское экономическое сообщество. Более того, GCHQ изучил французскую систему в Лондоне. Они использовали два шифра — низкокачественный, который отправлял трафик по телексной линии на набережную д’Орсе, и высококачественный шифр для сообщений послов, который генерировался независимо от шифровальной машины для дополнительной безопасности. Мнение Хью Александера состояло в том, что высококачественный шифр не поддается взлому, но низкокачественный может быть уязвим для того типа атаки, который я описал. Купер дал свое согласие, и операция «Частокол» началась.

Первой задачей в этой совместной операции МИ-5/GCHQ было провести детальную техническую разведку планировки французского посольства и, в частности, определить местонахождение шифровальной комнаты. Я договорился о том, чтобы из местного совета прислали рейтинговые рисунки, и связался с исследовательским отделом почтового отделения. К этому времени Джон Тейлор ушел в отставку, и его заменил Х. Т. Митчелл. Митчелл был парализован с одной стороны в результате инсульта, но хотя его речь была плохой, его разум оставался кристально ясным. Митчелл дал мне полные схемы всех телексных и телефонных кабелей, идущих в посольство и из него, и, сравнив их с чертежами, мы смогли установить вероятное местоположение шифровальной комнаты.

Мы попросили Главное почтовое отделение устранить неисправность телефонов и отправились туда, чтобы произвести визуальный осмотр зоны шифровальной комнаты. В отличие от египтян, французские сотрудники службы безопасности следили за каждым нашим шагом, но мы получали необходимую информацию. В шифровальной комнате не было телефона. Он был спрятан дальше по коридору. Шифровальные и телексные аппараты находились в смежных комнатах, разделенных только перегородкой из гипсокартона.

Используя схемы почтового отделения, мы проследили выходные кабели обратно на улицу и в коробку для пешеходных переходов в конце входа в Альберт-Гейт в Гайд-парк. Я договорился с Митчеллом установить достаточно широкополосное радиочастотное прослушивание на кабеле внутри пешеходной будки, и захваченный сигнал был передан в комнату специальных операций, которую мы сняли в отеле «Гайд Парк». Телефонная система отеля вышла из строя, чтобы обеспечить нам прикрытие, в то время как кабели были проложены через отель к номеру на четвертом этаже, который мы реквизировали. Специальные блокирующие конденсаторы были установлены на контуре, чтобы гарантировать, что он был однонаправленным, и ничто не могло просочиться обратно в посольство, чтобы выдать операцию. GCHQ регулярно перехватывает радио- и телексные сообщения, входящие и исходящие из каждого лондонского посольства, из их помещений на Палмер-стрит. Мы организовали подачу трафика французского посольства с Палмер-стрит в наш операционный зал в отеле Hyde Park, по линии, проходящей через наше посольство. Используя эту строку в качестве ориентира, мы могли бы проверить, был ли сигнал, который мы получали на нашем радиочастотном отводе, правильным.

В первое утро мы обнаружили низкокачественный шифр и сопоставили его с движением на Палмер-стрит. Прослушивающее устройство было подключено к нашему собственному телетайпу, и перехваченный французский шифр начал греметь перед нами. Сразу стало ясно, что по кабелю, который мы прослушивали, шло более одного сигнала. Это был просто вопрос того, чтобы сесть за карандаш и вычеркнуть текст EN CLAIR из закодированного сообщения, и шифр можно было прочитать сразу.

Я начал выбирать перевод и обнаружил следы другого сигнала на телетайпе. Я проверил сонограмму, чтобы убедиться, что не ошибся, и вызвал техников GCHQ.

Устойчивые пики и спады сигнала бесшумно проносились по экрану. Строка из низкокачественного шифра была надежной, и ее призрак было легко идентифицировать. Но на каждой вершине раздавался ропот, когда проходил очередной сигнал.

— Боже милостивый, — пробормотал человек из GCHQ, — это тоже высококачественный шифр.

Я поспешно связался с Палмер-стрит и попросил их передать сообщение, зашифрованное высококачественным шифром, по линии, чтобы мы могли сравнить сигналы. Техники GCHQ перенастроили усилители, чтобы трафик был достаточно интенсивным для распечатки, и, используя канал с Палмер-стрит в качестве ориентира, я отметил текст EN CLAIR. В течение десяти минут я получил грубый перевод телеграммы от французского посла в Лондоне в личный кабинет президента де Голля.

В течение почти трех лет, между 1960 и 1963 годами, МИ-5 и GCHQ считывали французские шифры высокого качества, поступавшие в посольство Франции в Лондоне и из него. Каждый шаг, предпринятый французами во время нашей неудачной попытки войти в Общий рынок, отслеживался. Министерство иностранных дел жадно поглощало разведданные, и дословные копии телеграмм де Голля регулярно передавались министру иностранных дел в его красной коробке.

Фактически операция «Частокол» была наглядной иллюстрацией ограничений разведки. Де Голль был полон решимости сорвать нашу заявку, и никакое количество высококачественных разведданных не могло изменить этот факт. Мы передали американцам подробности французских обсуждений по поводу их независимых ядерных «СИЛ ДЕ ФРАППЕ». Это помогло усилить подозрения американцев в отношении де Голля, но преимущество, которое мы получили в результате, было незначительным.

Тем не менее операция «Частокол» считалась крупным триумфом в Министерстве иностранных дел. За мной послал Постоянный секретарь, который поздравил меня с изобретательностью операции.

«Бесценный материал», — сказал он, сияя, «просто бесценный», не оставляющий у меня сомнений в том, что «чтение трафика лягушки» было достойным преемником Азенкура, сожжения Кале и других древних ударов по вероломным французам.