На протяжении конца 1950-х и начала 1960-х годов британская разведка опиралась на успех операций «Поглощение» (Египет) и «Частокол» (Франция). GCHQ подготовил огромный список всех своих целей, разделенный на внутренние и зарубежные приоритеты. МИ-5 собирала разведданные о каждом национальном посольстве, включая информацию о расположении шифровальной комнаты и детали всех входных и выходных кабелей, а также оценку осуществимости операций против этой конкретной цели. МИ-6 сделала то же самое за границей. Они провели подробную техническую разведку целей GCHQ, хотя без неоценимой помощи Главного почтового отделения они были вынуждены гораздо больше полагаться на традиционную работу агентов.

После операции «Частокол» были разработаны планы по атаке на большинство европейских шифров, начиная с немцев. Но после долгих усилий мы прервали операцию, потому что их машины были слишком хорошо экранированы. Однако мы успешно разместили пробный микрофон за шифровальной машиной в посольстве Греции в Лондоне. Это была особенно ценная цель, поскольку греки оказывали значительную поддержку полковнику Гривасу, лидеру кипрских партизан, во время чрезвычайной ситуации на Кипре. Мы действовали таким же образом против индонезийского посольства во время индонезийско-малайзийского противостояния и непрерывно читали шифровку на протяжении всего конфликта.

Для МИ-6, несомненно, самой приятной операцией ROC была операция против советского крейсера «Орджоникидзе». Несмотря на фиаско с «Бастером» Крэббом в Портсмуте, МИ-6 по-прежнему была полна решимости выследить корабль. В 1959 году судно должно было причалить в Стокгольме, и МИ-6 узнала, что шведская служба радиосвязи планирует действовать против нее. Глава местной резидентуры МИ-6 рассказал шведам, что Британия, возможно, готова предложить продвинутую техническую помощь. Несмотря на номинальный нейтралитет, шведская организация SIGINT поддерживала неофициальную тайную связь с GCHQ, и они с благодарностью приняли предложение.

Я отправился в Стокгольм, чтобы спланировать операцию по захвату шифровальной машины «Орджоникидзе» в 1959 году. Глубокой ночью я пробирался по верфи, переодетый шведским инженером, в сопровождении двух здоровенных местных техников из подразделения радиоразведки. С нами также были два человека из GCHQ. Мы вошли на склад напротив «Орджоникидзе» и поднялись наверх, в помещение, куда было доставлено оборудование для захвата. Мы были заперты в этой маленькой комнате в течение пяти дней. Был разгар лета, и температура на улице была за девяносто. У склада была крыша из гофрированной жести, и внутри мы изнывали от духоты, находя утешение в ящиках с особо крепким светлым пивом, сложенных в холодильнике. Хотя мы обнаружили некоторые шифровальные шумы, нам так и не удалось взломать шифр, но МИ-6 и GCHQ оценили всю операцию как успешную.

— Совсем как полицейские, — просиял Пэт О’Хэнлон, представитель МИ-6 на следующей встрече ROC. — Мы всегда находим своего человека!

Масштаб операций «Стропила» и «Поглощение» резко возрос по мере поступления результатов технической разведки и распространения операций, основанных на них. Комитет по радиационным операциям ((ROC — Radiations Operations Committee (UK)), состоящий из технических сотрудников МИ-5, МИ-6 и GCHQ, был сформирован в 1960 году для координации рабочей нагрузки. ROC собирались раз в две недели, либо в Челтенхеме, либо в Леконфилд-хаусе. Я был первым председателем, хотя Рэй Фроули, энергичный, самодисциплинированный штабной офицер GCHQ, взял на себя задачу контролировать ход бизнеса, и вскоре он стал доминировать в ROC. Он был административным гением, лишенным каких-либо скрытых инстинктов, присущих некоторым его коллегам в Челтенхеме. Он контролировал оформление документов, предоставлял технические ресурсы и операторов GCHQ для управления каждой операцией, а также организовывал получение важнейших министерских разрешений.

ROC был одним из самых важных комитетов в послевоенной британской разведке. В течение десяти лет, пока в конце 1960-х годов не появилось новое поколение компьютеров, ROC играл решающую роль в значительной части успеха криптоаналитических усилий GCHQ. Но еще большее значение имело то, как это начало разрушать барьеры, которые ранее разделяли МИ-5, МИ-6 и GCHQ на рабочем уровне. Как и во время войны, британская разведка вновь начала функционировать как слаженное подразделение и в результате добилась гораздо большего успеха.

В исследовательской части также произошли некоторые важные улучшения в конце 1950-х годов. Когда я присоединился к МИ-5, основным форумом для научных исследований был Комитет Коулмора. Раз в год МИ-6 приглашала дюжину ведущих ученых из-за пределов секретного мира в безопасный конференц-зал на Карлтон-Хаус-Террас. В обмен на роскошный обед МИ-6 ожидала, что эти выдающиеся личности будут выступать в качестве частных научных консультантов секретных служб, предоставляя рекомендации, идеи и контакты. Как только я посетил свой первый комитет Colemore, я увидел, что это была пустая трата времени. Утренняя дискуссия была отрывочной и неструктурированной, и после нескольких пинт джина и глотков лучшего кларета немногие члены Комитета были в состоянии обратить свое внимание на сложные научные вопросы. После дневных трудов Питер Диксон вывел нас всех в город, чтобы еще раз покормить и напоить. Я всегда буду дорожить выражением лица Дика Уайта, когда ближе к полуночи мы оказались в не самом лучшем клубе в Сохо, который вежливо можно было бы назвать «экзотическим кабаре». Он слабо улыбнулся краснолицым джентльменам вокруг стола, но я мог видеть, что, как и я, он чувствовал, что это не ответ на глубоко укоренившиеся научные проблемы, стоящие перед МИ-5.

Комитет Коулмора был полезен в качестве рупора, но я с самого начала понял, что МИ-5 нужна комплексная внутренняя исследовательская программа, должным образом укомплектованная персоналом и должным образом финансируемая. Мне казалось абсурдным, что Казначейство одним росчерком пера тратит огромные суммы на исследования в области вооружений и при этом отказывается от ничтожных сумм, требуемых секретными службами для модернизации.

Вскоре после того, как я присоединился к МИ-5 в 1955 году, я снова обратился к сэру Фредерику Брандретту и попросил его помочь в получении необходимых ресурсов. Он отнесся с пониманием и предположил, что у моего заявления было бы больше шансов, если бы я сначала тщательно изучил текущее состояние научно-технических достижений КГБ и написал статью с описанием областей, в которых МИ-5 и МИ-6 испытывали недостаток.

Я обратился к своему коллеге в МИ-6, Эйч Тек, но вскоре стало очевидно, что у них очень мало разведданных по этому вопросу. Я решил тщательно изучить допросы всех немецких ученых, которых в конце войны насильно вывезли обратно в Советский Союз и заставили работать в течение ряда лет в лабораториях советского правительства в качестве цены за свободу. Эти ученые были известны как «возвращающиеся драконы» (далее просто «драконы» — прим. ред.), и их отчеты предоставили много полезной информации о состоянии советских ракет, реактивных двигателей и ядерных исследований, поскольку это была область, которую русские больше всего стремились развивать.

Я отправился в Подразделение научной разведки министерства обороны (DSI) и спросил генерала Стронга, могу ли я ознакомиться с документами. Меня провели в комнату на Нортумберленд-авеню, где хранились все материалы о «драконах», сложенные в десятки пыльных томов. Невероятно, но ни МИ-5, ни МИ-6 не потрудились обработать что-либо из этого материала для собственного использования.

Мне потребовались месяцы, чтобы разобраться в документах «драконов», но вскоре стало очевидно, что значительное число немецких ученых получили задание работать над исследованиями технической разведки в лабораториях на окраинах Москвы, контролируемых КГБ. Я составил список конкретных ученых-«драконов», у которых хотел бы снова взять интервью. Первоначальные допросы в основном проводились обычными британскими или американскими военными, у которых не было научной подготовки или знаний в области сбора разведданных, и я был уверен, что смогу получить от них больше информации.

Я ездил в Германию в 1957 году и был встречен старшим представителем МИ-5 в Германии Петером Домейзеном, который организовал помещения для интервью в штаб-квартирах британской военной разведки в Ганновере и Мюнхене Гладбах. Большинство офицеров разведки любили Германию в 1950-х годах. Это была линия фронта, и действовать было свободно и просто. Но Домейзен был подавлен растущей напряженностью в Берлине и был убежден, что пройдет совсем немного времени, прежде чем русские предпримут еще одну попытку поглотить западный сектор.

Интервью были трудными и угнетающими. Многие ученые отчаянно пытались снискать расположение Великобритании и Америки. Я очень внимательно следил за техническими вопросами, поскольку высказанные ими мнения настолько явно соответствовали тому, что, по их мнению, я хотел услышать. Они, несомненно, страдали во время своего заключения в Москве, и многие из их друзей погибли. Но было невозможно не помнить, на чьей стороне они работали во время войны.

Одним из первых ученых, у которых я брал интервью, был человек, разработавший «Штуковину», которую американцы нашли в 1950 году внутри Большой печати за столом американского посла в их посольстве в Москве. Было приятно услышать, как он подтвердил, что устройство сработало именно так, как я предсказывал в тот воскресный день в моей хижине Маркони Ниссен. Но когда я допрашивал его, я снова почувствовал тревогу, охватившую МИ-5 в 1950 году, когда мы поняли, что КГБ уже внедряет в Британии нечто, что едва находилось на стадии исследования.

В начале 1958 года я отправил свой документ об ученых-«драконах» в МИ-6 на утверждение. Брундретт настоятельно посоветовал мне сделать это, потому что заявка на ресурсы имела бы гораздо больший вес, если бы исходила от обеих служб. Когда документ был подписан, он был передан на рассмотрение Комитета по политике в области оборонных исследований (DRPC), председателем которого был Брандретт. Документ вызвал всеобщий ужас в DRPC. Никогда прежде заигрывания КГБ с Западом не были так четко задокументированы. Я мог бы доказать, что КГБ получил области значительного технического превосходства благодаря усилиям ученых-«драконов», особенно в области электроники и устройств наблюдения, включая использование инфракрасных систем, которые поставили их на командное положение с конца 1940-х годов.

Во многом благодаря дальновидности Брундретта технические исследования уже велись в рамках его собственного специального комитета, членом которого я был с 1949 года. Но нам нужно было формализовать и расширить эту программу исследований, привлекая больше персонала и ресурсов. Я представил еще один совместный документ МИ-5/МИ-6, который стал известен как «Технический документ» (именно так его называл КГБ), описывающий, какого прогресса необходимо достичь, и делающий гораздо больший акцент на передовой электронике. В результате публикации результатов интервью с «драконами» и «Технического комитета» для разведывательных служб в целом, но особенно для МИ-5, был придан гораздо более высокий приоритет в рамках политики оборонных исследований. К сожалению, DRPC по-прежнему накладывает вето на идею выделения специальных ресурсов разведывательным службам, надеясь восполнить пробел, включив наши требования в существующие программы оборонных исследований. Мне все еще приходилось действовать с опаской, но по крайней мере климат менялся.

В 1958 году, когда рассматривался «Технический документ», Холлис познакомил меня с человеком, который сделал больше, чем кто-либо другой, для обеспечения модернизации МИ-5, Виктором Ротшильдом. Ротшильд работал в МИ-5 во время войны и поддерживал тесные дружеские отношения со многими старшими офицерами, но особенно с Диком Уайтом. В то время когда я встретил его, Ротшильд был главой отдела исследований нефтяной корпорации «Шелл», контролируя более тридцати лабораторий по всему миру. Холлис рассказал ему о моем назначении научным сотрудником МИ-5, и Ротшильд выразил заинтересованность во встрече со мной. Он пригласил меня на ужин в свою элегантную лондонскую квартиру на Сент-Джеймс-Плейс.

Сомневаюсь, что когда-либо встречал человека, который произвел бы на меня такое сильное впечатление, как Виктор Ротшильд. Он блестящий ученый, член Королевского общества, специалист в области ботаники и зоологии и увлекающийся структурой сперматозоидов. Но он был намного, намного больше, чем ученый. О его контактах в политике, разведке, банковском деле, на государственной службе и за рубежом ходят легенды. В безупречном одеянии британского истеблишмента найдется немного ниток, которые в тот или иной момент не прошли бы через игольное ушко Ротшильдов.

Ротшильд был очарован моими планами научной модернизации МИ-5 и высказал мне множество собственных предложений. Вскоре я понял, что он обладал огромным аппетитом к сплетням и интригам тайного мира, и вскоре мы уже обменивались историями о некоторых наиболее странных коллегах, которых он помнил по войне. Мы проговорили до поздней ночи, и я ушел, впервые почувствовав, что при его поддержке возможны великие достижения.

Ротшильд предложил предоставить в распоряжение МИ-5 некоторые из своих лабораторий Shell и начал работу над различными техническими разработками, включая специальную смазку, которая защитила бы оборудование, если бы оно находилось под землей в течение длительного времени. Была разработана смазка, и МИ-5 и МИ-6 широко использовали ее. Ротшильд также предложил мне обратиться за ресурсами к сэру Уильяму Куку, тогдашнему заместителю главы Исследовательского учреждения по атомному оружию (AWRE). Я хорошо знал Кука, но Ротшильд был моим близким другом, и его своевременное лоббирование значительно облегчило мой визит.

Кук внимательно слушал, когда я излагал свои требования. Суть моего подхода к контрразведке заключалась в разработке технических способов атаки на советские шпионские коммуникации. Связь — единственное уязвимое место в прикрытии агента, потому что он должен отправлять и получать сообщения своему контролеру и от него. Я объяснил Куку, что благодаря операции «Стропила» уже предоставил нам самое ценное оружие из всех — доступ к русской радиосвязи, — но что нам срочно нужны новые методы, чтобы атаковать и их физические методы связи, такие как секретное письмо, микроточки и безличная переписка. Прогресс в этих вопросах значительно повысил бы наши шансы на успех контрразведки.

— Давайте решим некоторые из них прямо сейчас, — сказал Кук, поднимая телефонную трубку. Он поговорил с одним из своих старших ученых, доктором Фрэнком Морганом.

— Фрэнк, я посылаю кое-кого поработать с тобой над новым проектом. Он все объяснит, когда прибудет. Тебе понравится — он мужчина по сердцу тебе.

С типичной для Кука щедростью он предоставил команду из двух главных научных сотрудников, а также младший персонал и ресурсы исключительно в распоряжение МИ-5. Всего в AWRE у меня было тридцать человек, и в течение двух лет AWRE несла все расходы, после чего Комитет по политике в области оборонных исследований согласился продолжить финансирование. Фрэнк Морган был самым ценным подарком из всех. Он взялся за решение проблем с энтузиазмом и талантом, и в течение этих двух лет МИ-5 добилась результатов, намного превосходящих все, о чем мечтали в США.

Методы секретного письма одинаковы во всем мире. Сначала шпион пишет сопроводительное письмо. Затем он пишет секретное сообщение сверху, используя специальный лист копировальной бумаги, обработанный бесцветным химическим веществом. Крошечные частицы химического вещества переносятся на письмо, которое затем может быть проявлено получателем. Большинство проявляющих агентов увеличивают количество химических следов, так что сообщение становится разборчивым, и если неизвестен правильный агент, сообщение остается необнаруживаемым. Но Морган создал универсальный проявитель агентов, используя радиоактивность, которая изменила возможности обнаружения.

Микроточки — это еще один метод тайной связи между агентом в полевых условиях и его контролером. Фотографии уменьшены до микроскопических размеров, так что они практически невидимы невооруженным глазом. Микроточки обычно скрываются под марками, поверх знаков препинания в машинописных буквах или под кромками конвертов. Морган разработал процесс обнаружения микроточек с использованием нейтронной активации.

Третий способ шпионской связи, и один из наиболее распространенных, — это безличная переписка. Агент оставляет пакет, например с экспонированной пленкой, в условленном месте (тайнике), а его контролер забирает его на более позднем этапе, чтобы никто не видел, как они встретились. КГБ часто давал своим агентам полые контейнеры, которые были специально обработаны, чтобы они могли определить, был ли контейнер тайно открыт. Морган разработал метод мягкого рентгеновского облучения, который позволил нам осмотреть внутренности подозрительных контейнеров, не трогая их и не запотевая неэкспонированную пленку внутри.

Последней из четырех программ Моргана была разработка ряда специальных рентгеновских методов для использования против современных сейфов с кодовыми замками. Они оказались более чем подходящими даже для Лесли Джаггера, но использование рентгеновского устройства Моргана позволило считывать комбинацию извне и дало МИ-5 потенциальный доступ к каждому сейфу в Британии.

Несмотря на улучшения в технической и исследовательской части, послужной список контрразведки МИ-5 в 1950-х годах оставался плачевным. После того как Дик Уайт стал генеральным директором в 1953 году, он признал большие недостатки в этой области. Большинство талантливых офицеров по расследованию шпионских преступлений военного времени ушли в отставку либо перешли, как Дик Уайт, на высшие руководящие должности. Их заменяли, как правило, второсортные бывшие колониальные полицейские с небольшим опытом контрразведки или вообще без него, которым было трудно приспособиться к превосходству военного времени над немецким абвером для новой войны против более опытной и многочисленной советской разведывательной службы. Он сформировал новый отдел контрразведки, отделение D, и назначил меня главным образом для предоставления им научных и технических консультаций. Но улучшения наступали медленно. В течение некоторого времени сотрудники отделения D возмущались моим доступом к их секретам. Они погрязли в собственном техническом невежестве. Я помню, как один оперативный сотрудник спас ситуацию, когда я объяснил некоторые технические нюансы в терминах закона Ома:

— Все в порядке, Питер, старина, мне не нужно знать о законе Ома.

— Боже милостивый, — взорвался я, — каждый школьник знает о законе Ома!

Глава отделения D, Грэм Митчелл, был умным человеком, но он был слаб. Его политика заключалась в том, чтобы трусливо копировать методы борьбы со шпионажем военного времени, вербовать как можно больше двойных агентов и управлять обширными агентурными сетями в крупных общинах русских, польских и чехословацких эмигрантов. Каждый раз, когда МИ-5 получала уведомление или обнаруживала советский подход к студенту, бизнесмену или ученому, получателю предлагалось принять этот подход, чтобы МИ-5 могла отслеживать дело. Он был убежден, что в конечном итоге один из этих двойных агентов будет принят русскими и внедрен в сердце нелегальной сети.

Дела о двойных агентах были отнимающей много времени шарадой. Любимым трюком КГБ было дать двойному агенту сверток с деньгами или полый предмет (который на этом этапе мы могли осмотреть) и попросить положить его в тайник для безличной связи. Ресурсы отделения D расходовалась каждый раз, когда это происходило. Команды «наружки» были отправлены следить за сбросом в течение нескольких дней подряд, полагая, что нелегал сам придет, чтобы очистить его. Часто за посылками вообще никто не приходил, или, если это были деньги, офицер КГБ, который первоначально передал их двойному агенту, сам забирал их. Когда я высказал сомнения по поводу политики двойного агента, мне торжественно сказали, что это учебные процедуры КГБ, используемые для проверки того, заслуживает ли агент доверия. Терпение даст результаты.

Правда заключалась в том, что русские использовали дела о двойных агентах, чтобы играть с МИ-5, выявлять наших оперативных сотрудников, распылять наши усилия и отвлекать нас от своих реальных операций. Стандарт работы МИ-5 был ужасающим. Прослушивание КГБ наших радиостанций-наблюдателей, безусловно, выдало наше присутствие в большом количестве дел о двойных агентах. Но оперативники отделения D были такими же плохими, редко применяя что-либо, кроме самого элементарного контрнаблюдения, до встречи со своими агентами. Целый отдел Министерства иностранных дел снабжал МИ-5 «куриным кормом» — секретными материалами, которые двойные агенты передавали русским в качестве доказательства своей добросовестности. Информация для «цыплят» состояла из совершенно невероятных поддельных секретных документов об оружии, которого у нас не было, и политике, которую мы не собирались проводить. Я поднял весь вопрос о корме для «цыплят» с отделом D и указал, что материал обязательно будет замечен как подозрительный и что только настоящие секреты убедят русских. Об этом, как мне сказали, не могло быть и речи.

Другой основной областью деятельности отделения D были сообщества эмигрантов. Агент, руководивший отделениями отделения D, имел обширные сети и использовал агентов в Лондоне для вербовки других лиц в принимающих странах. Это был особенно привлекательный вариант для МИ-5. Эмигрантов было легко завербовать, и это позволяло МИ-5 напрямую конкурировать с МИ-6 в производстве разведданных за «железным занавесом», к большому их раздражению. Но на самом деле к началу 1950-х годов эти эмигрантские группировки были полностью проникнуты КГБ или союзными им восточноевропейскими службами и, как и в случае с делами о двойных агентах, служили только для того, чтобы свести на нет наши усилия и выявить наших агентов-проводников.

МИ-5 жила прошлым, копируя методы обмана, в мире разведки, который сильно изменился после войны. Им не хватало не только оперативников с необходимыми навыками, но и, что гораздо важнее, преимуществ взлома кодов, которыми МИ-5 обладала перед немцами.

На протяжении 1950-х годов МИ-5 избегала столкновения с самой очевидной контрразведывательной проблемой, стоявшей перед Великобританией в то время, — результатами советского проникновения в британский истеблишмент в 1930-х годах. Масштабы вербовки «англичан Сталина» стали очевидны после осуждения Алана Нанна Мэя и Клауса Фукса за ядерный шпионаж в конце 1940-х годов, за которым последовало дезертирство[29] Берджесса и Маклина в 1951 году. Любому, кто имел доступ к бумагам, было очевидно, что российские разведывательные службы извлекли выгоду из широко распространенного интеллектуального разочарования среди родовитых британских интеллектуалов 1930-х годов и преуспели в вербовке важных агентов, некоторые из которых по крайней мере остались верны советскому делу после войны.

Дезертирство Берджесса и Маклина травмировало МИ-5. Филби и Блант также попали под подозрение, но, столкнувшись с их непреклонными опровержениями, дела быстро сошли на нет. Единственным оставшимся способом продвижения вперед было запустить крупную, интенсивную программу исследований среди сети людей, которые были дружны с двумя дипломатами в Оксфорде и Кембридже. Такая политика влекла за собой огромные трудности. Большинство из тех, кто был дружен с Берджессом и Маклином, теперь занимали довольно высокие посты не только в разведывательных службах, но и на государственной службе. Существовал потенциальный политический конфуз, если бы такие расследования просочились в то время, когда все заинтересованные стороны делали все, чтобы скрыть любую информацию о дезертирстве. Более того, всегда существовала ужасающая вероятность того, что энергичные расследования могут спровоцировать дальнейшие отъезды в Москву с неисчислимыми последствиями. Никто не был готов ухватиться за колючку, и с 1954 года вся работа фактически прекратилась, МИ-5, очевидно, полагала, что внедряемых в то время новых процедур проверки было достаточно для защиты национальной безопасности. Это было все равно, что запереть дверь курятника с лисой внутри.

Один человек выступил против этой политики пренебрежения. Им был Артур Мартин, бывший офицер армейской связи, который присоединился к МИ-5 вскоре после войны. Мартин быстро проявил себя блестящим и интуитивно понятным специалистом по расследованиям, быстро проведя расследования Фукса и Маклина, которым умело помогала Эвелин Макбарнет, молодая женщина-исследователь, чей вклад в эти дела никогда не был должным образом признан. У Мартина было одно огромное преимущество в его подходе к контрразведывательной работе: он никогда не посещал государственную школу. Как только стало известно, что в британском посольстве в Вашингтоне произошла серьезная утечка секретов, общепринятой точкой зрения было искать виновника среди клерков, уборщиц и секретарш. Но Мартин на ранней стадии понял, что преступником был высокопоставленный дипломат. Он упорно продолжал расследование и прекратил его только тогда, когда Маклин дезертировал.

После дезертирства Мартин надавил на руководство МИ-5, чтобы оно санкционировало срочное расследование всей сложной сети коммунистического проникновения в Кембридж в 1930-х годах. Но его просьбы о разрешении взять интервью у многочисленных представителей социальных кругов Филби, Берджесса и Маклина в основном были отклонены. В течение двух лет он боролся против этой прискорбной политики, пока наконец не пошел на встречу с генеральным директором Диком Уайтом и не сказал ему, что намерен уйти в отставку и устроиться на работу в новую австралийскую организацию по безопасности и разведке ASIO.

Уайт, который высоко ценил способности Мартина, убедил его вместо этого отправиться в Малайю в качестве офицера по связям с безопасностью МИ-5, пока климат в отделении D не улучшится. В то время это была жизненно важная работа, и Мартин сыграл ведущую роль в успешной кампании по борьбе с повстанцами в Малайе, но последствия для контрразведки были катастрофическими. Большую часть десятилетия самый талантливый, хотя и темпераментный, офицер МИ-5 отсутствовал.

Когда Холлис стал генеральным директором в 1956 году, был назначен новый глава отделения D, Мартин Фернивал Джонс. Фернивал Джонс был юристом по образованию, который присоединился к МИ-5 во время войны. На первый взгляд он казался ортодоксальным, молчаливым человеком, лишенным таланта и энергии. Но Фернивала Джонса было легко недооценить. У него был офицерский дар лидера и логичный, упорядоченный ум, который был удивительно открыт для новых идей. Но самое главное, он обладал чертой решительности, если не сказать безжалостности, что делало его превосходным главой контрразведки. Он понял, что главной проблемой, стоящей перед МИ-5, был сам масштаб разведывательной деятельности Советского блока в Великобритании. У D1, например, была задача следить за примерно 300 офицерами советской разведки и работать против них. Всего в нем работало одиннадцать человек, из которых четверо были секретаршами. Мы были завалены работой, никогда не зная, гоняемся мы за шпионами или за тенями.

Одним из его первых решений было вернуть Артура Мартина из глуши в Леконфилд-хаус, сначала в качестве D2, ответственного за чешские и польские дела, а затем, в 1959 году, в качестве D1, ответственного за советскую контрразведку. Фернивал Джонс восхищался мастерством Артура Мартина и силой характера, позволяющей выжимать из него максимум возможного, несмотря на его порой агрессивные манеры. Артур Мартин быстро восстановил акцент D1 на активном контрразведывательном расследовании, и он инстинктивно осознал важность новых методов, таких как «Стропила», проработав в радиотехнической разведке в течение войны. Впервые я нашел кого-то со стажем, кто сочувственно выслушал и воплотил в жизнь мои идеи о переменах. Мы быстро стали близкими друзьями. Мы создали картотеку ресурсов в Филиале, записывая всех и вся, что могло быть полезно МИ-5. По офису были разосланы формы с запросом записей, и в течение нескольких месяцев мы создали индекс, чтобы специалист по ведению дел, которому требовалась, например, медсестра или сантехник, или доступ к документам конкретной компании, или закрытый гараж, мог ознакомиться с картотекой, вместо того чтобы тратить время на получение ресурса с нуля.

Мы внесли радикальные изменения в подход к порядку организации наблюдения за сотрудниками советского посольства, внедрив анализ движений — идею, с которой первым выступил Терри Гернси, глава контрразведки КККП. Это включало в себя регистрацию всех известных перемещений сотрудников советского посольства, чтобы составить общую картину их деятельности. Благодаря этому стало возможным получить важные разведданные о личностях вероятных офицеров КГБ.

Но самые радикальные изменения были внесены в Оперативный отдел, где главенствовал блестящий агент-сыщик Майкл Маккол. Мартин и Маккол перевели отдел на военное положение. Несмотря на то что наши силы были намного меньше, чем у русских, мы перешли в наступление, изменив нашу тактику и стремясь подорвать работу КГБ, который привык к полной предсказуемости нашего подхода. Некоторые из схем были сумасбродными, как операция по похищению всех известных офицеров КГБ на улицах Лондона в надежде, что можно было бы собрать обрывки разведданных. Это не сработало, но впервые за многие годы заставило русских почувствовать, что на них напали. Другие изменения были гораздо более значительными. Советские эмигрантские сети, несомненно, наиболее проникнутые из всех, были свернуты. Дела о двойных агентах велись гораздо более агрессивно. Оперативники сопровождали двойных агентов на встречи с их контролером из КГБ и предупредили сотрудника КГБ, что если его снова поймают на вербовке британских граждан, о нем доложат в Министерство иностранных дел и объявят персоной нон грата. Маккол и его люди начали предпринимать наглые попытки вербовать сотрудников КГБ. Мы так и не добились успеха, но мы надеялись, что смены тактики было достаточно, чтобы посеять семена сомнения в советском посольстве.

Маккол блестяще применил эту новую тактику. Однажды техник, работавший на Королевском артиллерийском заводе по изготовлению нового снаряда Bofors, рассказал МИ-5, что к нему обратился офицер КГБ и попросил предоставить образец нового снаряда. Маккол организовал изготовление муляжа снаряда и его наполнение песком, чтобы создавалось впечатление, что он наполнен взрывчаткой. Как только двойной агент передал снаряд в парке Южного Лондона, Маккол выскочил из кустов. Он сказал русскому, что у него серьезные неприятности и что он, очевидно, владеет частью сверхсекретного британского военного оборудования. Он, безусловно, был бы объявлен персоной нон грата. Офицеры КГБ боялись высылки. Во-первых, они теряли преимущества службы за границей, но, что более важно, это означало провал, а любой провал автоматически делал их подозрительными в глазах офицеров их собственной контрразведки. Сотрудника КГБ начало неудержимо трясти, когда Маккол представил себе, как дородный лондонский полицейский уводит незадачливого русского в какое-то секретное подземелье для пыток.

— Ради бога, не тряси гильзу, — крикнул он, — ты приведешь в действие предохранитель!

Русский бросил снаряд на землю и выбежал из парка, как будто за ним гнались фурии. На следующий день он был в самолете домой.

На самом деле Министерство иностранных дел, как известно, неохотно оказывало поддержку. Много раз мы направляли рекомендации о высылке русских, которых мы уличали в вербовке или управлении агентами, но Северный департамент Министерства иностранных дел, ответственный за англо-советские отношения, чаще всего накладывал вето на наше дело. Время от времени я посещал эти встречи Северного департамента, чтобы давать технические брифинги о том, чем занимался конкретный советский дипломат. Они всегда следовали установленному шаблону. Контингент МИ-6 возражал против высылки, опасаясь репрессий в Москве. Затем Министерство иностранных дел выступило бы с проповедью о важности не срывать предстоящие переговоры по контролю над вооружениями или не ставить под угрозу предстоящую торговую сделку. Однажды Кортни Янг повернулась ко мне, когда мы выходили из богато украшенного зала заседаний комитета, и пробормотала:

— Я никогда не видел такого рассадника холодных ног!

Отсутствие поддержки Министерства иностранных дел означало, что нам приходилось полагаться на менее ортодоксальные методы предупреждения Советов. Примерно в это же время мы получили поток сообщений от наблюдателей с подробным описанием подходов к ним русских. Один наблюдатель описал, как офицер КГБ подошел к нему в пабе и вручил ему конверт с большой суммой денег, а также попытался уговорить его предоставить информацию о его работе в МИ-5.

Майкл Маккол решил, что необходимы прямые действия. Он позвонил главному резиденту КГБ в его кабинет в советском посольстве и попросил о встрече, используя свой псевдоним «Маколи», который был хорошо известен русским. Он ворвался в посольство смелым, как паук, и предостерег русских от любых дальнейших приближений к сотрудникам «наружки», высказав страшные угрозы дипломатического вмешательства, которое на самом деле вряд ли когда-либо было санкционировано. Маккола очень позабавил его поход в логово льва. Сотрудник советской резидентуры оказал ему радушный прием., Они вместе выпили послеобеденный чай под гигантской аспидистрой. Русский сомневался, что кто-либо из его сотрудников мог быть настолько неделикатным, чтобы заниматься шпионажем на иностранной территории, но согласился разобраться в этом вопросе на случай, если кто-то из сотрудников, возможно, немного переусердствовал.

— Возможно, британские органы безопасности допустили ошибку, — предположил он. — Бизнес в эти дни стал таким переполненным. Так много стран, так много посольств, так много дипломатов. Иногда трудно быть уверенным, кто на кого работает…

К сотрудникам «наружки» больше не было подходов.

Летом 1959 года, как раз когда дела в отделе D начали улучшаться, дело Тислера снова ожило, затуманив наши умы сомнениями и замешательством. Это началось, когда молодой мужчина-медбрат, вербовка которого привела к погоне за GRUFF-сигналом в Клэпхэме, внезапно был возобновлен. Его русский контролер вручил ему чемодан и попросил оставить его дома. Внутри чемодана был старый радиоприемник времен Второй мировой войны, что сразу заставило нас заподозрить, что все это было очередной игрой, призванной выманить нас из Лондона. Но у нас не было определенных доказательств того, что русские знали, что мы завербовали медбрата, поэтому мы решили проследить за этим. D1 установила непрерывное наблюдение за домом медбрата в Мидлендс, и вся деятельность Watcher в Лондоне была прекращена. Я договорился, чтобы штаб-квартира «наружки» продолжала передавать уведомления о русских и чехословаках, покидающих Кенсингтон Парк Гарденс, чтобы они думали, что мы все еще следим за ними.

Через тридцать шесть часов после того, как сотрудники «наружки» покинули Лондон, российский приемник, отслеживающий их связь, отключился. Как только Тони Сейл рассказал мне, у меня возникли серьезные подозрения, поскольку я помнил о неубедительности предыдущих тестов после дела Тислера. Шесть недель спустя мы вернулись в Лондон, убежденные, что чемодан был поддельным, и я организовал специальную операцию «Стропила», чтобы проверить, когда русские повторно активировали свой приемник.

В первый понедельник утром слежки за русскими не было, и мы открыли наблюдение за чешским дипломатом в 2:30 пополудни. В течение получаса российский приемник был повторно активирован на частоте наблюдателя. Я передал распечатки результатов операции «Стропила» Фернивалю Джонсу и Холлису. Здесь впервые было четкое указание на то, что внутри МИ-5 существовал человеческий источник. Холлис и Фернивал Джонс были явно шокированы этой информацией. Недавние обращения СССР к сотрудникам «наружки», которые, как мы думали, были прекращены после визита Маккола в посольство, убедили Холлис: по его мнению, если утечка и существовала, то она должна быть в службе Watcher. Были проведены дополнительные тесты на содержание бария, чтобы попытаться определить источник, но ничего не было обнаружено. По мере того как 1959 год подходил к концу, среди немногих офицеров, знавших об обвинении Тислера, росло ощущение, что этот вопрос должен быть решен раз и навсегда, даже если это означало более масштабное расследование. В декабре меня вызвал Холлис, который сказал мне, что намерен закрыть расследования Watcher.

— Я уверен, что наши первоначальные выводы Тислера были правильными, — сказал он мне, — и я думаю, что мы должны оставить этот вопрос в покое.

Он был вежлив, но тверд. Я подумал, что пришло время открыто высказать свои опасения.

— Я действительно думаю, сэр, что нам было бы рекомендовано расширить наши запросы. Утечка может быть выше в Службе.

Холлис никак не отреагировал.

— Это очень деликатный вопрос, Питер, — спокойно ответил он. — Это оказало бы ужасное влияние на моральный дух на Службе.

— Не обязательно, сэр. Я думаю, вы бы обнаружили, что большинство офицеров приветствовали бы, если бы что-то было сделано. В конце концов, если у нас есть проникновение, особенно на относительно высоком уровне, большинство людей зря тратят свое время.

— Это просто непрактично, — ответил он, его тон стал жестче.

Я указал, что в D1 уже есть отдел расследований, который вполне мог бы вместить эту работу. Холлис наконец сдержался.

— Я не готов обсуждать этот вопрос, — отрезал он, — и я просто не могу принять какой-либо курс действий, который привел бы к созданию привилегированного гестапо в офисе.

Он нацарапал «Дальнейшие действия не нужны» на файле и поставил на нем свои инициалы, давая понять, что наша встреча окончена. Раковую опухоль оставили расти.