Было бы здорово завершить свою карьеру триумфом. Было бы здорово разгадать загадку. Лучше бы он был невиновен, чем продолжающаяся неопределенность. Но тайный мир не так прост, и в конце остались тени, такие же плотные, как и раньше, скрывающие правду.

Однажды утром в 1969 году я поднялся в небольшую операционную комнату в том, что когда-то было офисами D3. В наушниках на столе раздался тихий шепот, когда техники A2 проверяли микрофоны в нашем безопасном доме на Саут-Одли-стрит. Для них это был еще один день, еще один допрос, но для меня это был заключительный акт десятилетней драмы. На столе лежала справка размером с толстый телефонный справочник. На внутренней стороне обложки было любопытное единственное слово «Drat», кодовое имя Холлиса. Оно было выдано мне много лет назад, когда я проводил частные расследования D3, небольшим офисом в филиале B, который распределял имена для прикрытия. Я тогда посмеялся. «Черт» казалось таким абсурдным. Я никогда не понимал, какая боль будет с этим связана.

Энн Орр-Юинг была чрезвычайно скрупулезным сотрудником, которая прошла путь от отдела транскрипции до D3 в качестве офицера-исследователя, прежде чем присоединиться к K7. Дело K7 по сути ничем не отличалось от моих собственных расследований внештатного характера в 1965 и 1966 годах. Оно, конечно, было более подробным. У них был доступ к послужному списку Холлиса, они отследили и опросили его современников в Оксфорде, просмотрели записи Шанхайского специального отделения, но никаких важных доказательств найдено не было. В конце концов, как всегда, все свелось к вопросу веры.

Маленький белый конверт с приглашением Холлис вернуться в офис был отправлен за несколько дней до допроса. Были составлены окончательные планы. Конечно, тоже был скандал. Мы предполагали, что Холлис будет находиться под постоянным наблюдением на период допроса, на случай если, подобно Блейку, он запаникует и попытается связаться со своими советскими контролерами, если таковые у него были. Но Ф. Дж. не потерпел бы ничего подобного. Он не привел никаких причин, но мы могли сказать по его лицу, что он был непреклонен. Даже Хэнли протестовал по этому поводу, указывая Ф. Дж., что он не был избавлен от полной работы. Но Ф. Дж. чувствовал, что его загнали в угол, санкционировав допрос, и это было последним унижением, которое он не был готов нанести своему предшественнику.

Джону Дэю было велено провести интервью. Энн Орр-Юинг и я должны были слушать, чтобы дать анализ по ходу допроса. Ф. Дж. знал, что он слишком увлечен этим вопросом, чтобы быть справедливым выбором, и он понял, что после стольких лет промедления он должен был показать, что дает войскам их шанс.

На Саут-Одли-стрит открылась дверь. Холлиса провели внутрь.

— Почему ты хочешь меня видеть? — спросил он, его знакомый голос все еще был сильным после всех лет.

Джон Дэй начал объяснять процедуру интервью.

— Да, я знаком с процедурой… но мне нужны карандаш и бумага, если вы не возражаете.

Я попытался представить сцену в комнате на Саут-Одли-стрит. Я мог видеть Холлиса там, сидящего прямо. Я скорее думал, что он будет скучать по своему столу. Конечно, карандаши были бы необходимы. И на нем была бы его улыбка чеширского кота. Почувствовал бы он себя униженным? Мне было интересно. Или испуганным? Я почему-то сомневался в этом. Эмоции никогда не были тем, что у меня ассоциировалось с ним. Я вспомнил кое-что, что он всегда говорил мне.

«Питер, ты слишком эмоционален в этом вопросе».

Я делал все возможное, чтобы сдержать свое волнение.

Джон Дэй начал с рассказа о рутинных деталях карьеры и ранней жизни Холлиса. Холлис знал процедуру и начал опережать краткое изложение.

— Мы будем говорить немного медленнее, если вы не возражаете, — сказал Джон Дэй.

Холлис выказал легкое раздражение.

— Это немного трудоемко, если вы не возражаете, что я так говорю. У вас должна быть эта информация на моем R/S.

Но Джона Дэя было не запугать.

— Я думаю, в данном случае нам лучше следовать процедуре, если вы не возражаете.

Холлис рассказал простую историю. Он сказал, что ушел из дома, потому что понял, что атеист. Но Оксфорд, по его словам, не был спасением. Это тоже напомнило ему о его религиозном воспитании.

— Я хотел уехать, сделать что-нибудь со своей жизнью во внешнем мире. Единственной моей мечтой было играть в гольф, и я рано понял в Оксфорде, что никогда не смогу сделать из этого карьеру. Итак, я решил путешествовать.

Дальний Восток всегда привлекал его. Первоначально он думал, что мог бы путешествовать с друзьями — Морис Ричардсон был одним из них. Но план провалился. Оглядываясь назад, сказал Холлис, он был рад. У них было слишком мало общего, чтобы стать хорошими попутчиками.

Китай очаровал его. Конечно, он встречал там странных людей левого толка, но тогда это было нормально. Все знали, что Агнес Смедли принадлежала к левому крылу. То же самое было и в Оксфорде. Он был дружен с Морисом Ричардсоном и Клодом Кокберном, которых лучше всего охарактеризовать как пинк.

Он сказал, что его здоровье было постоянной проблемой. ТУБЕРКУЛЕЗ поражал его на протяжении всего этого периода, и в конце концов это вынудило его вернуться в Европу. Он возвращался через Москву.

— Я хотел посмотреть, на что это было похоже. Ужасное место. Грязное, унылое. Никто не улыбался. Интеллектуалы поднимали огромный шум вокруг этого места. Но я его ненавидел.

— Ты встретил там кого-нибудь? — спросил Джон Дэй.

— В автобусах и поездах. Что-то в этом роде. Но в остальном нет. Вы не встречаете русских так, как встречаете людей в других странах, например в Китае.

За обедом Энн Орр-Юинг, Джон Дэй, Ф. Дж. и я встретились в Леконфилд-хаусе. Выступление Холлиса было спокойным и безупречным.

— Он оправдает себя, если будет продолжать в том же духе, — сказала Энн Орр-Юинг.

После обеда мы перешли к его возвращению в Британию. Внезапно четкая направленность распалась. Подача была по-прежнему решительной, но все детали исчезли. Он не мог вспомнить, где жил, с кем встречался, какие у него были планы, и все же у нас были ответы на все вопросы в кратком изложении. Мы знали, чем он занимался. Например, он жил практически по соседству со старым офицером МИ-6 по имени Арчи Лайалл, который был близким другом Гая Берджесса. Но хотя они, должно быть, видели друг друга множество раз, Холлис совсем его не помнил. Час или больше Холлис спотыкался, пока не достиг той точки в своей карьере, когда он присоединился к МИ-5 перед войной. Внезапно, и так же внезапно, как и исчезла, точность вернулась.

В тот вечер группа допрашивающих снова собралась в клубе Оксфорда и Кембриджа, чтобы обсудить итоги дневного заседания.

— А как насчет этого пустого года? — спросил я.

Ф. Дж. устало положил трубку на стол.

— Ты все неправильно понял, — сказал он.

Он рассказал нам, что Холлис был в ужасном состоянии, когда вернулся из Китая — его здоровье было подорвано, у него не было ни карьеры, ни перспектив. Ему, похоже, не приходило в голову, что это сделало бы Холлиса гораздо более уязвимым для вербовки. Он плыл по течению, и это был период в его жизни, который он давно хотел забыть. Неудивительно, сказал Ф. Дж., что он не может вспомнить, где он жил.

— Ну, это довольно странное состояние ума — начинать подавать заявление о приеме на работу в МИ-5 или МИ-6, если уж на то пошло, — заметил я. Я говорил серьезно, но это прозвучало саркастично. Ф. Дж. обуздал себя.

— Ради бога, Питер! — затем он резко оборвал себя.

На следующий день Холлис снова сел за стол.

— Мы готовы? — покровительственно спросил Холлис. Джон Дэй молча ждал. Это был приятный штрих, напомнивший Холлису, что на этот раз он не главный.

День начался по-другому.

— Я хочу еще раз спросить вас о досье Клода Кокберна…

Это всплыло предыдущим утром. Холлис добровольно признался в своей дружбе с Кокберном в Оксфорде, и его спросили, почему он никогда не заявлял об этом факте в досье Кокберна, как должен был поступить любой офицер МИ-5, если он имел дело с досье знакомого. Холлис отмахнулся от вопроса. Он сказал, что в то время не было общего требования записывать личные дружеские отношения в файлы.

Это была ложь, совсем маленькая, правдивая, но тем не менее ложь. Краткое изложение содержало полное приложение, доказывающее, что в довоенной МИ-5 действительно существовала текущая практика фиксирования дружеских отношений и что Холлис должен был знать об этом правиле.

Дэй начал оспаривать ответ Холлиса накануне. Почему он солгал? Холлис никогда не был заикой или суетливым. Последовала небольшая пауза, а затем он признал свою ошибку. Да, он признал, была другая причина. Он знал, что Кокберн представлял интерес для Службы как видный левый вингер и агент Коминтерна, и поскольку он был недавно прибывшим и очень хотел продолжить карьеру в МИ-5, он решил проигнорировать постановление на случай, если его дружба с Кокберном будет расценена как черная метка против него.

— Я уверен, что был не первым и не последним офицером, нарушившим это конкретное правило.

— А как насчет других друзей, — настаивал Дэй. — А как насчет Филби? Вы были дружны с ним?

— Не совсем. Он был слишком много пьющим. У нас были хорошие профессиональные отношения, но не более того.

— А Блант?

— Особенно во время войны. Я думал, что он был очень одаренным. Но я видел его реже после того, как он оставил службу. Время от времени мы встречались в «Трэвеллерс». Светская беседа — что-то в этом роде. Он любил посплетничать.

Гузенко, Волкова и Скрипкина — он расправился быстро. Гузенко был ненадежен. Он все еще сомневался, что Элли действительно существовала. Что касается его поездки в Канаду, то в том, что Филби отправил ему досье, не было ничего зловещего.

— В то время я был признанным советским экспертом. Для Филби было бы естественно обратиться ко мне, особенно потому, что это было делом Содружества.

— А Волков?

— Я не вижу причин не верить Филби. Он думал, что шпионом Волкова был он сам… Почему он должен был проделать весь этот путь, чтобы защитить кого-то другого?

Лишь однажды проявился след прежнего генерального директора, когда Джон Дэй начал расспрашивать его о событиях начала 1960-х годов. Его спросили об увольнении Артура Мартина. В его голосе появились резкие нотки.

— Он был совершенно недисциплинированным. Я никогда не знал, что он делал. Возьмите Бланта. Мы согласились на официальное предложение об иммунитете, касающееся событий до 1945 года. Мартин заходит к нему и предлагает ему карт-бланш на неприкосновенность. Генеральный прокурор был в ярости, как и я. Контролировать его было невозможно. Они с Райтом были заняты созданием привилегированного гестапо, и нужно было что-то сделать, чтобы покончить с этим. Я ни на секунду не жалею об этом. Я думаю, что это было абсолютно оправдано в данных обстоятельствах и, если уж на то пошло, должно было произойти намного раньше.

Джон Дэй спросил его, почему он не позволил допросить Митчелла в 1963 году.

— Это есть в досье. Премьер-министр не санкционировал бы это.

— Ты действительно спрашивал у него разрешения?

— Конечно, я это сделал, — раздраженно ответил Холлис.

— Но он ничего не помнит об этой встрече, — возразил Дэй.

— Это абсурд! Ситуация была критической. Дело Профумо было в самом разгаре. Необходимо было рассмотреть весь вопрос об обмене с американцами. Еще один скандал привел бы к падению правительства. Вот почему консультация была жизненно важна.

Все это был бой с тенью. Дэй двигался и наносил удары, но у него никогда не получалось нанести удар по-настоящему. Каким-то образом он никогда не подходил достаточно близко к уличной драке, чтобы схватить его, избить и заставить признаться. Время ускользнуло. Все это было старым, слишком старым, чтобы когда-либо найти правду.

К концу дня остались только обычные вопросы для протокола.

— Сообщали ли вы на каком-либо этапе официальную информацию какому-либо неуполномоченному лицу?

— Нет, — твердо ответил Холлис.

— Обращался ли к вам когда-нибудь кто-нибудь тайно с просьбой передать информацию?

— Никогда.

Стулья заскрипели, когда Холлис встал. Он попрощался, и это было искренне. Он отправился обратно в Сомерсет, к своему гольфу и своему коттеджу. Он покинул комнату для допросов таким же неизвестным, как и вошел, — загадка, внешне трезвый человек с примесью грязного юмора. Автократ с пагубной неуверенностью в себе.

В тот вечер Ф. Дж. снова встретился с нами в клубе Оксфорда и Кембриджа. За столом царила атмосфера смирения. Мы знали, что не довели дело до конца. Но в равной степени мы были непреклонны в том, что сомнений было достаточно, чтобы дело продолжалось. Ф. Дж. хранил молчание. Он чувствовал, что допрос подтвердил его веру в Холлиса.

— Я надеюсь, мы сможем перейти к другим вещам, — сказал он.

И снова дело было закрыто. Но ничто, и, конечно, не допрос Холлиса, не могло заполнить глубокую пропасть, которая разделяла тех, кто верил, что проникновение произошло, и тех, кто, подобно Ф. Дж., в конце концов усомнился в этом. Я не мог не вспомнить все потраченные впустую годы, годы, когда это можно было расследовать, годы забвения и дрейфа, годы, когда файлы пылились, когда отчеты оставались без ответа, годы, когда страх перед неизвестным мешал нам когда-либо узнать правду. Только случайный прорыв, перебежчик или взлом шифра, мог бы помочь нам раскрыть это дело сейчас. Отчаянное чувство неудачи охватило меня — неудачи, разочарования и желания уйти и забыть. Оглядываясь назад, мой уход на пенсию начался в ту ночь, когда я ехал домой на поезде в Эссекс. То, что последовало за этим, в основном проходило через движения.

Допрос Холлиса ознаменовал конец одного десятилетия и положил начало новому. 1970-е годы должны были стать годами расплаты, когда секретные армии Запада были окончательно и болезненно разоблачены под жгучим светом рекламы. В течение тридцати лет Запад и Восток вели ночную битву, скрытые и защищенные обычаем и необходимостью. Но в течение четырех лет тайны выплеснутся наружу.

По иронии судьбы, 1970-е годы хорошо начались для МИ-5. Мы наконец-то заполучили перебежчика, в которого верили. Его звали Олег Лялин. Он был завербован двумя лучшими офицерами МИ-5, грубоватым йоркширцем по имени Гарри Уортон и бывшим офицером СИС под прикрытием, отличавшимся незаурядной храбростью, Тони Бруксом, который вместе со своей женой действовал во Франции и пережил операцию, которой руководил глава КИ, спокойный, надежный офицер по имени Кристофер Герберт. У Лялина был роман с девушкой, и когда Уортон и Брукс вступили с ним в контакт, он сказал, что хочет дезертировать. Им удалось убедить его остаться на месте, и в течение шести месяцев он предоставлял МИ-5 подробную информацию о боевых порядках КГБ в Лондоне. Он был всего лишь офицером КГБ относительно низкого уровня, связанным с Отделом саботажа, но любая брешь в арсенале КГБ бесценна.

Как только началось дело Лялина, мы поняли, что это наилучший возможный тест на то, существует ли все еще высокий уровень проникновения в МИ-5. Если Лялин выживет, мы будем вне подозрений. По крайней мере с 1966 по 1976 год у нас не было доказательств вмешательства России в наши операции. У нас было пять дел о шпионаже, а также дело Лялина и высылка 105 российских дипломатов, оба из которых существовали не менее шести месяцев. И все же вплоть до конца 1965 года каждое дело за двадцать или более лет было запятнано русскими «липкими пальцами». Мы должны отметить, что Холлис ушел в отставку в конце 1965 года. Секрет был известен только десяти людям, и никому за пределами офиса, кроме Денниса Гринхилла, постоянного секретаря Министерства иностранных дел. Гринхилл был хорошим другом МИ-5, и у меня с ним были особенно теплые отношения. Он тоже учился в Бишоп-Стортфордском колледже вместе со мной и Диком Уайтом. Впервые я имел с ним дело во время операции «Французский частокол», но мы стали гораздо больше общаться друг с другом, когда я возглавил D3 и регулярно проводил брифинги по вопросам безопасности для его высокопоставленных дипломатов.

Вскоре Лялин начал проявлять склонность к двойной жизни. Брукс и Уортон организовали конспиративные квартиры, где он мог встречаться со своей девушкой для любовных сеансов. Подготовка к этим посещениям была трудоемкой, и каждый раз тому или иному приходилось сидеть за пределами комнаты, отслеживая происходящее внутри в поисках явных признаков стресса или предательства. Лялин начал слишком сильно пить, и когда его отправили обратно в Москву, мы решили положить конец его мучениям. Сам Лялин был готов вернуться в СССР и продолжить шпионить на месте, но мы уже пришли к выводу, что он никогда не выживет. Лялин был прикреплен к торговой делегации, но не имел дипломатического иммунитета, поэтому мы решили, что просто арестуем его, когда он будет проходить таможню в аэропорту Хитроу, и заставим действовать силой.

Почти сразу же наши планы рухнули. Я жил в Лондоне в течение недели, и однажды ночью в феврале 1970 года, в 3 часа ночи, мне позвонил дежурный офицер.

— Приезжайте быстрее, — сказал он, — нам нужен доступ к вашему сейфу.

Я оделся и поехал на такси в офис, где меня ждал Тони Брукс.

— Нам нужен набор противоядий, — сказал он мне. — Лялин сдался. Несколько часов назад его арестовали за вождение в нетрезвом виде, и он в притоне на Мальборо-стрит!

Я открыл свой сейф и достал небольшой сверток, похожий на набор инструментов, который доктор Ладелл из Портон-Дауна дал мне десять лет назад, ближе к концу моего пребывания на должности научного сотрудника. В нем содержались противоядия ко всем известным ядам, используемым КГБ. Всякий раз, когда выходил перебежчик, мы держали футляр при нем двадцать четыре часа в сутки, но в остальном он оставался в моем сейфе. Никто другой не заботился о том, чтобы держать это так близко.

Я быстро описал Бруксу основные симптомы нервно-паралитического газа или токсического отравления и рассказал ему, как вводить противоядие. Он помчался в тюрьму охранять Лялина, в то время как я поднял заместителя начальника особого отдела с кровати и попросил его сообщить на Мальборо-стрит о личности пьяницы в их подвальной камере. Тем временем Юридический департамент МИ-5 обратился к министру внутренних дел и Генеральному прокурору с просьбой об официальном иммунитете для Лялина от обвинения в пьяном виде, объяснив, что существует серьезный риск покушения, если он предстанет перед открытым судом.

Успешное дезертирство Лялина предоставило МИ-5 уникальную возможность. С тех пор как Ф. Дж. стал генеральным директором, он лелеял мечту решительно изменить баланс сил, настроенных против него. Он знал, что центральной проблемой, стоящей перед МИ-5, было огромное численное превосходство советских разведчиков в Лондоне. На протяжении 1960-х годов он изо всех сил пытался добиться согласия Министерства финансов на расширение контрразведывательных возможностей МИ-5, но они всегда отказывались. Он смог добиться определенной суммы путем перенаправления внутренних ресурсов в пользу филиала D, но мы все равно были в меньшинстве более чем в три раза к одному. С приходом к власти Эдварда Хита Ф. Дж. представил ему аргументы в пользу значительного сокращения сотрудников разведки, сославшись на цифры боевого порядка для офицеров разведки. Это было до того, как на сцену вышел Лялин. Реакцией Хита было «выкидывать жребий», Министерство иностранных дел и по делам содружества (FCO) выразило протест, но мы тоже не стремились этого делать, поскольку нам нужен был номер, которым можно было бы ответить, если русские проявят мстительность. Однако вся договоренность была согласована между нами и FCO к марту 1971 года. Мы отложили действие до осени, потому что на сцене появился Лялин, и мы не хотели вмешиваться, пока он либо не дезертирует, либо не отправится домой.

В ходе своего допроса Лялин опознал десятки офицеров КГБ, действовавших под дипломатическим прикрытием. Большинство из этих идентификаций были нам уже известны благодаря программе анализа движений, которую я помог создать в начале 1960-х годов вместе с Артуром Мартином и Хэлом Дойном Дитмассом.

Подсчет численности КГБ всегда был спорным делом, и все же он лежит в основе рациональной оценки угрозы, исходящей от вражеской разведки. Когда я запускал D3, я провел серию анализов советской мощи в 1945 году на основе материалов «ВЕНОНА». Хотя мы взломали лишь небольшую часть трафика, GCHQ смог статистически оценить общее количество шпионов, действующих в Великобритании, в диапазоне от 150 до 300. (Статистический анализ проводился с использованием методологии, разработанной одним из ведущих криптографов, И. Дж. Гудом). К 1960-м годам, проведя грубый анализ «ВЕНОНЫ» и сравнив разведданные, предоставленные перебежчиками, а также Блантом и Кэрнкроссом, с нашими собственными паспортными данными, мы были уверены, что в 1945 году в Лондоне находилось от сорока пяти до пятидесяти офицеров русской разведки, из которых около двадцати пяти были агентами-разносчиками. Разделив это на количество шпионов, продемонстрированных в «ВЕНОНЕ», мы получили среднюю цифру примерно в восемь-девять шпионов на одного агента-бегуна, что хорошо согласуется с одной неделей трафика «ВЕНОНЫ», которая показала, что Кротов руководил восемью шпионами.

Теперь реальный вопрос в том, насколько далеко эти цифры могут быть экстраполированы на современность. К концу 1960-х годов программа анализа перемещений указывала на то, что в Великобритании действовало от 450 до 550 офицеров советской разведки. Но какой процент из них были агентами-разносчиками? Даже если мы предположим, что количество агентов-проводников оставалось неизменным в течение двадцатилетнего периода, около двадцати пяти, а остальные были там для обеспечения прикрытия, контрнаблюдения, внутренней безопасности и анализа, это все равно поставило нас перед огромной проблемой. Это означало, что в настоящее время в Британии действует свыше 200 шпионов. Если принять, что число агентов-разыскивателей увеличилось соразмерно росту общего числа офицеров разведки, то ситуация была еще более тревожной — более тысячи шпионов! Конечно, подавляющее большинство этих шпионов имели бы контакты низкого уровня среди коммунистической партии и различных профсоюзов, но если бы даже 1 процент был проникновением уровня Хоутона или Вассалла, последствия были бы катастрофическими.

Всякий раз, когда я отправлял эти анализы в Министерство внутренних дел для включения в рутинную оценку угроз, возникали разногласия. Джон Аллен, бывший юрист, быстро продвигающийся в K Branch, неоднократно оспаривал мой анализ.

«Вы не можете так говорить, в Лондоне не может быть так много iOS, Министерство внутренних дел никогда этому не поверит!»

Но дезертирство Лялина сняло все возражения. Он подтвердил данные анализа перемещений примерно 450 офицеров разведки, базирующихся в Лондоне, и утверждал, что большой процент из них были активными агентами-разносчиками. Он без тени сомнения доказал, что программа анализа перемещений была совершенно правильной, а мои статистические аргументы — обоснованными. Также было очевидно, что не весь прирост пришелся на шпионов низкого уровня. С большей решимостью, чем я когда-либо видел, чтобы он добивался чего-либо, Ф. Дж. передал в Министерство иностранных дел аргументы в пользу массовой высылки большого числа российских дипломатов. В конце Тед Хит и министр иностранных дел Алек Дуглас-Хоум согласились, после того как Хоум осторожно обратился к советскому министру иностранных дел Алексею Косыгину с предложением убрать некоторых своих офицеров разведки без огласки, которое было властно отвергнуто.

Высылка была воспринята как блестящий переворот во всем западном разведывательном мире, и мы получили поздравительные телеграммы от руководителей всех служб. Это был величайший триумф Ф. Дж., ставший еще слаще, потому что тот факт, что план явно не просочился к русским, доказывал, что, какой бы ни была правда о прошлом, проникновению МИ-5 на высоком уровне определенно пришел конец.

Энглтон безоговорочно поддержал высылку и признался, что давно хотел организовать нечто подобное в Вашингтоне. Но Генри Киссинджер был твердым противником. Энглтон сказал мне, что Киссинджер взорвался, когда узнал о британских высылках. Он отчаянно добивался разрядки отношений с СССР и гневно отчитал ЦРУ, сказав им, что если бы он знал об этом предложении, он использовал бы все имеющиеся в его распоряжении силы, чтобы добиться его отмены. К счастью, ЦРУ смогло правдиво заявить, что они ничего не знали об этом плане.

Но Энглтон относился к Лялину с глубоким подозрением. После дезертирства Энглтон нанес тайный визит в Лондон. Он выглядел хуже, чем когда-либо, поглощенный мрачной, зловещей ролью, которую ему предстояло сыграть. Он считал себя чем-то вроде Кассандры, проповедующей Западу гибель и упадок. Он думал, что Лялин — это растение, и сказал нам всем об этом на встрече на Мальборо-стрит.

«Да ладно тебе, Джим, — сказал я, — Лялин просто не такой уж большой. Он головорез из КГБ, какой у них может быть интерес к дезинформации в отношении него?»

Энглтон чувствовал себя преданным. Мы не рассказали ему о Лялине, пока проверяли его на месте, и он сухо сказал нам, что единственной целью UKUSA был полный обмен разведданными. В Лондоне в 1970 году терпение к Энглтону быстро истощалось. Морис Олдфилд питал плохо скрываемую враждебность ко всем его идеям и теориям, и даже внутри МИ-5 у него начали появляться враги.

Позже мы узнали, как далеко он был готов зайти, чтобы дискредитировать Лялина. Когда допрашивали Лялина, мы регулярно отправляли наши сводки разведданных, содержащие его материалы, в ФБР для распространения через ЦРУ, а затем в Совет национальной безопасности и вплоть до президента.

Несколько месяцев спустя Дж. Эдгар Гувер отправился в отпуск во Флориду и воспользовался возможностью навестить президента Никсона в его доме отдыха на Ки-Бискейн.

— Как вам нравятся британские репортажи от их источника Лялина, господин президент?

— Какие отчеты? — ответил Никсон. Он никогда их не получал.

Когда Гувер связался с Киссинджером, тот тоже их не получил. Киссинджер связался с ЦРУ и начал полный поиск. В конце концов, они были найдены в сейфе Энглтона. Он пришел к выводу, что Лялин был провокацией, и просто отказался распространять документы. Том Карамасинс, директор ЦРУ по планированию, выступил с суровым упреком, и это стало началом ухода Энглтона от власти.

Корни его кончины лежали гораздо раньше во вражде Голицына и Носенко. Для Энглтона стало символом веры в то, что Носенко был подставой, поскольку это обеспечило Голицыну первенство среди всех перебежчиков, прибывших в начале 1960-х годов. Я помню, как в 1967 году, после первой конференции CAZAB, я сказал Энглтону, что возвращаюсь в Британию через США. Моя дочь жила в Бостоне, и я подумал, что мог бы совместить некоторые дела с чисто личным визитом. Как только я сказал Энглтону, что посещаю Вашингтон, он стал довольно агрессивным. Он сказал мне, что я не имею права посещать Вашингтон, пока он не будет в городе. В то время я думал, что его беспокойство связано с израильтянами. Ситуация на Ближнем Востоке накалялась, и Энглтон всегда ревниво оберегал свои отношения с израильской секретной службой Моссад. Он знал о моей тесной дружбе с Виктором Ротшильдом и часто пытался разорвать ее. Однажды он даже написал Ф. Дж., чтобы попытаться пресечь это как вмешательство в связь ЦРУ — Моссад, но Ф. Дж. отнесся к письму с презрением, которого оно заслуживало.

Но горе Энглтона не имело никакого отношения к Израилю. Я узнал правду. Как раз перед конференцией CAZAB внутреннее расследование ЦРУ, проведенное офицером безопасности по имени Брюс Соли, пришло к выводу, что Носенко почти наверняка был настоящим перебежчиком, хотя это не могло дать объяснения любопытным противоречиям в его рассказе. Энглтон никогда не сообщал британцам об этом факте, несмотря на его значение для информации Носенко и Голицына. Он, очевидно, был напуган тем, что если я приеду в Вашингтон, я могу узнать об отчете Соли по другому каналу.

Подобные инциденты начали подрывать доверие к Энглтону. Инциденты с Носенко и Лялиным во многом поколебали веру даже тех, кто знал его лучше всех и защищал дольше всех. Мы начали сомневаться, существовали ли, в конце концов, секретные источники, к которым, как утверждал Энглтон, у него был доступ, на самом деле. Возможно, это был, в конце концов, просто трюк с тремя картами.

В 1970 году Энглтон пережил сильнейший удар из всех. Он потерял своего административного сотрудника и эффективного второго номера, Джима Ханта. Хант был жестким человеком, который относился к навязчивым идеям Энглтона со сбалансированным скептицизмом. Он твердо стоял на земле, и он заставлял вещи происходить. Энглтон, как и я, был безнадежным администратором, и Хант следил за тем, чтобы документы распространялись, на запросы отвечали и поддерживалась повседневная рутина, на которую опирается эффективная разведывательная служба. Без него Энглтон превратился в корабль без якоря, медленно дрейфующий к пропасти.

Дезертирство Лялина и высылка 105 советских дипломатов были не единственными признаками нового рассвета, который, казалось, забрезжил для британской разведки в 1970-х годах. После своего избрания премьер-министром в 1970 году Эдвард Хит назначил Виктора Ротшильда главой Центрального аппарата по обзору политики (CPRS) — аналитического центра. Никогда еще человек не подходил для этой работы так идеально. Виктор обладал нужными качествами вдохновения и радикализма, чтобы создать такую сложную политическую единицу, какую хотел Хит. Звонок поступил как раз в нужное для Виктора время. Я мог сказать, что к концу 1960-х годов ему стало немного скучно. Он не испытывал никакого уважения к Гарольду Уилсону, и для него не было роли в общественной жизни. Он поддерживал свои связи с британской разведкой, используя свою дружбу с шахом Ирана и лично руководя агентами Дика Уайта на Ближнем Востоке, в частности мистером Репортером, который сыграл такую решающую роль в операциях МИ-6 в 1950-х годах. Это было захватывающе, но он жаждал настоящего испытания, и Аналитический центр был именно тем, что ему было нужно.

Будучи главой Аналитического центра, Виктор Ротшильд проявлял пристальный интерес к безопасности, и Хит поощрял его в этом, к большому раздражению Министерства внутренних дел и, в частности, влиятельного постоянного секретаря того времени Филипа Аллена (ныне лорд Аллен из Эббидейла и член Комиссии по безопасности). Виктор стал, по сути, лордом Виггом в правительстве Хита. Оказавшись в Кабинете министров, Виктор объединился с Диком Уайтом, недавно назначенным координатором разведки Кабинета министров после его ухода из МИ-6. Вместе они придали британской разведке самый высокий за всю послевоенную историю профиль.

Лучшим достижением Виктора для МИ-5 было обеспечение преемственности Ф. Дж. Ф. Дж. никогда не был популярной фигурой в Уайтхолле. Он был слишком самостоятельным человеком и слишком скрытным даже для этого бастиона секретности. Обычно уходящий генеральный директор имеет право выбрать своего преемника, но поскольку Ф. Дж. приближался к отставке в 1972 году, Министерство внутренних дел, и особенно Филип Аллен, решили, что пришло время проявить власть. Аллен был убежден, что следует назначить постороннего. Он с подозрением относился к МИ-5 и опасался, что они стали опасным источником скандала. Он знал лишь отрывочные подробности о полном объеме травм, полученных во время охоты на кротов, но он знал о Бланте и Лонге, и он знал достаточно, чтобы волноваться. Он был встревожен тем, что казалось ему бесцеремонным использованием иммунитетов и, несомненно, низким уровнем руководства МИ-5. Он хотел иметь надежную пару рук у руля организации — кого-то, кто мог бы рассказать ему, что происходит, кого-то, кому он мог бы доверять.

Симкинс, наконец, ушел в отставку, к моему большому облегчению, примерно за год до запланированного ухода Ф. Дж., и его заменил Майкл Хэнли. Что касается Аллена, то Хэнли не был ни достаточно опытным, ни независимым, чтобы ему доверили главную работу. Предпочтительным кандидатом Аллена был сэр Джеймс Уодделл, заместитель секретаря Министерства внутренних дел, который отвечал за вопросы полиции и безопасности и осуществлял все повседневные связи между МИ-5 и Министерством внутренних дел. Уодделл был надежным мандарином, который каким-то образом упустил работу постоянного секретаря. Аллен, которому он преданно служил, хотел назначить его генеральным директором Службы безопасности.

Предполагаемое назначение Уодделла было воспринято в МИ-5 со значительной озабоченностью. Он был привередливым человеком, который настаивал на последней точке и запятой в заявках на ордер на перехват. Ему не хватало опыта офицера разведки, чтобы завоевать уважение ее старших офицеров. Многие из нас считали, что его кандидатура была чисто целесообразной для Уайтхолла, что отбросило бы Службу на десятилетие назад, точно так же, как назначение Ренни на должность Си всего за несколько лет до этого вызвало массовый спад морального духа в МИ-6.

Конечно, было и другое соображение. Было много секретов, которые МИ-5 скрывала от своих политических и гражданских хозяев, и последнее, чего кто-либо в МИ-5 хотел на том этапе, — это чтобы взрывоопасная история об охоте на кротов получила огласку в Уайтхолле.

Впервые я услышал о проблеме преемственности, когда Ф. Дж. упомянул о ней в конце 1971 года. Он сказал мне, что полон решимости помешать Уодделлу возглавить Службу, и сказал, что уже обратился к Дику Уайту с просьбой о помощи. Но ситуация выглядела мрачной. Комитет главных постоянных секретарей, возглавляемый секретарем Кабинета министров и прикрепленный к отборочному комитету по назначениям на руководящие должности, уже рекомендовал Уодделла, и хотя Ф. Дж. выдвинул имя Хэнли, он вообще не получил голосов. Он был слишком новичком, слишком неопытным, и мандарины знали о нем слишком мало.

— Ты можешь что-нибудь сделать со своим могущественным другом? — спросил Ф. Дж., обращаясь в своей обычной манере к Виктору.

В то время я неофициально встречался с Виктором раз в неделю — иногда в его комнате в Кабинете министров, чаще у него дома. Во время моего следующего визита я поднял вопрос о преемственности. В нем были все необходимые элементы, чтобы возбудить воображение Виктора — пьянящая смесь интриг и секретности.

Он сказал мне, что он уже был предупрежден о ситуации Диком Уайтом, который сказал ему, что поддерживает Хэнли в этой работе. Дик изначально думал о том, чтобы поддержать Мориса Олдфилда в этой работе. Сэр Джон Ренни, стремясь убрать человека, который эффективно руководил МИ-6, несмотря на то что он сам был номинальным главой, выдвинул Олдфилда, но последний ясно дал понять, что предпочитает отсидеться и дождаться другого шанса стать директором, если Ренни уйдет в отставку. (Ренни действительно досрочно ушел в отставку после того, как стало известно, что его сын был осужден по обвинению в торговле наркотиками, и Олдфилд стал его преемником).

— Службе нужен Хэнли? — спросил Виктор. Он часто использовал меня в качестве рупора службы, а не мнения руководства.

— Конечно, — ответил я.

— Ты имеешь что-нибудь против него?

Я рассказал ему историю о романе Харриета. Хотя Виктор уже знал о моих подозрениях насчет проникновения и я обсуждал с ним и Холлиса, и Митчелла, тот факт, что Хэнли когда-то был подозреваемым, был для него новым.

Я сказал ему, что совершенно убежден, что он чист, как и американцы. Я сказал ему, что Служба настроена категорически против Уодделла и что, несомненно, возникнут серьезные проблемы, если его назначат.

— Нам нужна вся возможная помощь, Виктор!

— Теду это не понравится, — сказал он мне, на мгновение приняв солидный вид высокопоставленного государственного служащего. Затем он отбросил почему-то неуместную мантию в сторону и перешел к своей более естественной заговорщической манере.

— Давай посмотрим, что мы можем сделать, — пробормотал он и попросил меня устроить ему встречу с Хэнли как можно скорее.

К этому времени у нас с Хэнли установились разумные рабочие отношения. Харриет всегда был препятствием для любой теплоты, но он общался со мной прямолинейно, и я старался помочь, насколько мог, направляя его в течение предыдущих двадцати лет работы в контрразведке, скорее как опытный водитель, указывая достопримечательности, которыми следует восхищаться, и выбоины, которых следует избегать. Я знал, что он взбесится, когда я рассказал ему о своей встрече с Ф. Дж. и Виктором. В поведении Хэнли был лишь намек на социализм, который проявлялся в высказываниях о том, что он получил работу благодаря своим заслугам, а не благодаря сети старых парней. Но в конце концов амбиции взяли верх, и однажды вечером он согласился пойти со мной в элегантную квартиру Виктора на Сент-Джеймс-Плейс. Я выпил одну рюмку и тактически удалился в свой клуб, чтобы позволить им свободно поговорить. На следующий день Виктор позвонил мне.

— Он — очень хороший выбор, — сказал он. — Мы должны встретиться сегодня вечером и обсудить наши планы.

В тот вечер, за особенно изысканным бордовым напитком (вином), мы разработали нашу кампанию. Очевидно, что Дику Уайту не удалось произвести впечатление своим выбором ни на коллег-мандаринов, ни на Теда Хита. Дик всегда был неуверен в себе, когда дело касалось персонала, и не мог собраться с духом, чтобы стукнуть кулаком по столу. Конечно, это никогда не было в его стиле. Несомненно, его единственной неудачей в карьере была неспособность назначать хорошие встречи. Слишком часто его предавали сантименты или ортодоксальность. Он переоценил Холлиса и Камминга в МИ-5, и ему не удалось отдать приказ о решительной чистке, необходимой в МИ-6, зараженной Филби, пока не стало слишком поздно. То же самое было и с Хэнли. Он знал, что лучше для Службы, но, казалось, не мог ухватиться за суть и действовать.

Честно говоря, у него никогда не было хороших отношений с Эдвардом Хитом. Их стили были настолько непохожи. Дик боготворил Гарольда Макмиллана, а величественный старик очень высоко ценил своего начальника разведки. Точно так же он хорошо ладил с Гарольдом Уилсоном. Они разделяли гибкость ума, и Уилсон ценил обнадеживающую манеру Дика в таких сложных вопросах, как Родезия. Но Хит был напористым человеком, совершенно чуждым всему, с чем Дик сталкивался раньше, и он обнаружил, что все больше не может запечатлеть свою личность на премьер-министре.

Мы с Виктором рассмотрели все варианты, даже в какой-то момент рассматривали, можем ли мы выдвинуть самого Виктора в качестве альтернативного кандидата. Я знал, что он годами втайне мечтал об этой работе, но хотя его назначение могло бы стать блестящим и популярным, он знал, что слишком стар, и в любом случае Мозговой центр был настоящим испытанием для человека с его интеллектуальным кругозором.

Мы обсудили поиск поддержки в научном сообществе и решили, что Виктор обратится к таким людям, как сэр Уильям Кук, чтобы заручиться их поддержкой для Хэнли. Виктор также сказал мне, что он устроит безопасную встречу с Хитом.

— Нет смысла официально поднимать этот вопрос в № 10, — сказал он мне. — Как только Роберт Армстронг увидит это или услышит об этом, слух дойдет до чертовых постоянных заместителей секретаря!

Роберт Армстронг, главный личный секретарь Хита (сегодня секретарь кабинета министров и глава гражданской службы Министерства внутренних дел), был ключевой фигурой в борьбе за власть, поскольку никто другой не имел более близкого и постоянного доступа к Хиту. Любой намек на особые просьбы со стороны Виктора, несомненно, был бы доведен им до сведения Комитета постоянных секретарей. Виктор решил, что лучший план — добраться до Хита в незащищенный момент, когда Армстронга там не будет. Лучшей возможностью была следующая конференция мозгового центра выходного дня, запланированная в Чекерсе через несколько недель.

— Я выведу Теда на прогулку в сад, где Роберт не сможет услышать, и я наклоню его ухо.

Так получилось, что я сам начал больше узнавать о Роберте Армстронге. Недавно я просматривал американскую «ВЕНОНУ», и меня заинтересовал один неопознанный криптоним в participial. Он появился в трафике как «агент № 19». Он, несомненно, был очень важным советским агентом, который передал подробности ряда важных дискуссий военного времени между Черчиллем и Рузвельтом во время переговоров в Трайденте в июне 1943 года.

Американцы предположили, что «агентом № 19» был Эдуард Бенеш, бывший президент Чехословакии, наградой которому за всю жизнь работы в качестве советской марионетки стало позорное отстранение от власти в 1948 году. Бенеш присутствовал на переговорах Trident и был хорошо известен как канал передачи разведданных русским. Однако, когда я взглянул на текст самих сообщений, я стал явно скептически относиться к этому объяснению. Разговоры, о которых сообщал «агент № 19», были явно неофициальными обсуждениями между Черчиллем и Рузвельтом о планах Второго фронта и, в частности, диспозиции военно-морских сил и судоходства. Мне показалось невероятным, что Бенешу было разрешено участвовать в этих дискуссиях, тем более что Чехословакия вообще не имела судов, будучи страной, не имеющей выхода к морю.

Я начал задаваться вопросом, не был ли агент 19 кем-то более близким к дому. Первой задачей было найти любые доступные британские записи встреч между Рузвельтом и Черчиллем на переговорах в Трайденте, чтобы посмотреть, смогу ли я найти запись конкретной встречи, на которую ссылается агент 19, и, если возможно, список тех, кто на ней присутствовал.

Дискуссия о поисках призрачного трезубца была самым странным опытом в моей карьере. Виктор организовал мне встречу с Робертом Армстронгом. Он был рад помочь. Он был быстро растущим мандарином, которого уже прочили в будущие секретари кабинета министров, и поскольку для получения этой работы ему понадобилась бы поддержка разведывательного сообщества, он стремился наладить дружеские отношения. Он по-мальчишески взялся за поиски любых доступных записей на Даунинг-стрит, дом 10. Но через несколько недель у нас ничего не вышло.

Армстронг предложил мне обратиться к лорду Исмэю, бывшему начальнику штаба Черчилля, и сэру Джону Колвиллу, его бывшему личному секретарю, но хотя оба они помнили переговоры в Трайденте, они не присутствовали при этих конкретных обсуждениях. Я пытался дозвониться Мэри Черчилль, но у нее тоже не было записей. Наконец, Армстронг устроил мне встречу с Мартином Гилбертом, историком Черчилля. Каждый день, когда Черчилль был премьер-министром, один из его личных секретарей вел учет его встреч, и у Гилберта были все тома. Возможно, здесь была бы запись. Я назвал Гилберту соответствующую дату, и он просмотрел проиндексированные дневники.

— Боже милостивый, — сказал он, — в дневнике на эту дату ничего нет!

Поиски «агента № 19» зашли в тупик, и это остается нераскрытым по сей день.

Скандал из-за наследования должности Ф. Дж. пришелся на разгар моих поисков «агента № 19», поэтому я предложил Виктору, чтобы я, а не он, проверил Роберта Армстронга. Было важно сохранить нейтральную позицию Виктора, но никто не мог обвинить меня в пристрастности в вопросе престолонаследия. Во время моего следующего визита в № 10 я вскользь упомянул о страхах внутри МИ-5. Он улыбнулся.

— Карты разданы против тебя, — сказал он. — Я не думаю, что стоит настаивать на этом.

Я сказал ему, что если мудрецы были нацелены на Уодделла, они совершали ошибку.

— Мы не являемся государственными служащими, — сказал я ему, — и Уодделл будет не в своей тарелке на работе… Он будет играть слишком по правилам.

Армстронг мало чем выдал себя, кроме того что сказал мне то, что я уже знал, — что Постоянные секретари твердо поддерживают Уодделла.

— Они просто хотят вознаградить его, и они не могут найти ему лучшую работу ни в одном из других министерств! — сказал с горечью я.

Армстронг рассмеялся.

— О нет, Питер, мы не настолько конспиративны!

Несколько недель спустя я снова увидел Виктора. Ему удалось поговорить с Хитом на солнышке в Чекерсе, и он рассказал ему о сильном сопротивлении внутри МИ-5 назначению постороннего. Хит отнесся с сочувствием, но объяснил, что у него должна быть очень веская причина, чтобы отклонить единогласный совет государственной службы. Но в конце концов Виктору удалось убедить его лично провести собеседование с обоими кандидатами.

Это был крупный прорыв. Мы все были уверены, что Хэнли произведет впечатление на Хита силой своей личности, в то время как неуверенность Уодделла, несомненно, говорила против него. Когда Хэнли узнал новости, его поведение изменилось. Он мог видеть, что события развиваются в его направлении. Довольно напыщенно он вошел в мой кабинет и сказал мне, что на следующий день у него назначена встреча с премьер-министром:

— И мне не нужен брифинг, большое вам спасибо.

Я думал, объявление поступит быстро, но проходили дни, а мы ничего не слышали. По всей деревне Уайтхолл были выставлены антенны, чтобы уловить признаки результата. При каждом посещении Министерства внутренних дел я проверял, как обстоят дела. Но новостей не было, если не считать настойчивого припева: «Филип Аллен не получит Хэнли ни за какие деньги».

На выходных мы с женой отправились в Долгеллау в Уэльсе, чтобы купить коров на аукционе для фермы, которую мы недавно приобрели в Корнуолле для выхода на пенсию. После допроса Холлиса и моего ухода из D3 я начал планировать возвращение к сельскому хозяйству и менее болезненное будущее вдали от шепчущих коридоров и бумажных гор МИ-5. Уайтхолл был последним, о чем я думал, пока аукционист тараторил на непонятном валлийском диалекте. Бычков и телок гоняли взад и вперед по небольшому многолюдному рингу, их владельцы квакали и свистели, чтобы держать своих животных начеку.

Внезапно через громкоговоритель я услышал голос.

— Не мог бы мистер Райт из Лондона, пожалуйста, зайти в офис для телефонного звонка…

Я с трудом прокладывал себе путь через переполненную террасу, мимо сотни плотно прижавшихся друг к другу валлийских фермеров, каждый из которых вытягивал шею, чтобы посмотреть на арену. В конце концов, я добрался до крошечного офиса и поднял телефонную трубку. Это был Виктор.

— Ты знаешь, что эти жукеры натворили на этот раз? — взревел он.

— О чем ты говоришь, Виктор?

— Они поменяли лошадей. Они хотят назначить какого-то парня по имени Грэм Харрисон. Это имя тебе что-нибудь говорит?

— Они никогда не примут его, — крикнул я в ответ. — Этот человек был другом Берджесса и Маклина.

Я внезапно вспомнил, где нахожусь. Но мне не о чем было беспокоиться. Секретарь аукциониста продолжал работать со своими коровами, не обращая внимания на мой разговор. Я сказал Виктору, что зайду к нему, как только вернусь в Лондон.

Фрэнсис Грэм Харрисон также был заместителем секретаря в Министерстве внутренних дел. Хотя не было никаких предположений, что он был шпионом, он был близким другом Гая Берджесса и вращался в оксфордской труппе, в которую входили Дженнифер Харт и Артур Винн. Назначить человека с такими связями было бы, по выражению Ф. Дж., гротескно, и я сказал Виктору, что Служба никогда не будет носить это.

В начале следующей недели Виктор позвонил снова.

— Объявление будет сделано завтра, — сказал он. — Я думаю, вы будете довольны…

— Как ты им объяснил?

— Я взял Дика за ухо и отвел его к Теду. Мы оба сказали ему, что будет мятеж, если он не назначит Хэнли. Вскоре он понял, в чем дело!

На следующий день Ф. Дж. вызвал пару старших офицеров, чтобы сообщить нам, что Хэнли наконец назначен.

— Это была трудная кампания, — серьезно сказал он мне, — но я, наконец, одержал победу.

— Я очень рад это слышать, сэр, — ответил я с невозмутимым лицом.

Незадолго до отставки Ф. Дж. у нас с ним состоялась короткая встреча, чтобы обсудить надвигающуюся ситуацию в Северной Ирландии. Было ясно, что это станет главной проблемой, стоящей перед его преемником. Он опасался, что это поставит под угрозу все, что он делал с 1965 года для наращивания контрразведывательного потенциала МИ-5. Он лоббировал в Казначействе предоставление дополнительных ресурсов, но они отказались. Они хотели, чтобы Ф. Дж. переключил ресурсы с контршпионажа на борьбу с терроризмом. Насколько они были обеспокоены, высылка 105 дипломатов устранила угрозу КГБ для целого поколения. Но Ф. Дж. считал, что самоуспокоенность — это именно тот способ растратить достигнутое им преимущество.

Ф. Дж. выглядел усталым, как будто ему хотелось сбросить с себя бремя забот. Он был немногословен, но я мог сказать, что ему хотелось поговорить. По его словам, он был рад уйти. Удовольствие от работы почти исчезло. Его тоже беспокоили деньги. Хотя он и старался выглядеть джентльменом, богатым человеком он не был. У него был привлекательный дом в Хэмпстеде, но ему еще предстояло воспитывать маленькую дочь, и он с горечью говорил о необходимости продавать себя на рынке в качестве консультанта по безопасности, в то время как ему следовало бы удалиться от дел и заняться своим любимым наблюдением за птицами. (На самом деле он стал консультантом Imperial Chemical Industries [ICI].)

— Ну и как, по-твоему, я справился? — спросил он меня, пока чистил свою трубку, посасывая и соскребая ее почти нервно.

— Что, ты хочешь знать, честно? — спросил я.

Он кивнул.

— Вы оказались на вершине советской проблемы, но я не думаю, что вы когда-либо вступали в контакт с обычным офицером.

Он выглядел на удивление уязвленным.

— Ты должен был сказать мне, — сказал он.

— Мне жаль. Я не чувствовал, что это мое место.

Мне всегда нравился Ф. Дж., и я думаю, что большинству старших офицеров он тоже нравился. Он никогда не был шутником, но он видел абсурдность жизни и своей профессии. Я всегда буду дорожить поездкой с ним в Австралию на первую конференцию CAZAB в 1967 году. Когда мы подошли к паспортному барьеру, группа сотрудников ASIO ожидала встречи с нами с другой стороны. Ф. Дж. протянул свой паспорт.

— Что это? — протянул офицер паспортного контроля, указывая на запись в паспорте Ф. Дж. в графе «Род занятий». Там было указано: «Джентльмен».

— Это моя профессия, — произнес Ф. Дж. в своей самой патрицианской манере, — у меня нет другой. Я джентльмен. Разве у вас их здесь нет?

Австралиец выпрямился во весь рост, но, к счастью, мне удалось привлечь внимание администратора группы ASIO, которая поспешно объяснила ситуацию и провела нас обоих через паспортный контроль. Ф. Дж. весь остаток дня сиял, как будто он в одиночку выиграл отличный командный матч.

Ф. Дж. управлял офисом как демократия избранных. Если вы были доверенным старшим офицером, его дверь всегда была открыта, а манеры всегда фамильярны. Но он оставался далекой фигурой для молодого поколения офицеров, и, следовательно, он был слеп ко многим обидам, которые накапливались внизу.

Мало кто в Уайтхолле оплакивал его кончину. В разгар скандала из-за его преемственности он предложил остаться еще на год, чтобы дать Хэнли дополнительное время поиграть в самого себя в качестве заместителя. Но Министерство внутренних дел не допустило бы ничего подобного. Он сказал правду, и политики и государственные служащие возненавидели его за это. Он также хранил секреты, и это сделало его объектом страха и подозрений.

В течение года Дик Уайт также ушел, и британская разведка потеряла двух своих самых важных руководителей. Их вклад трудно переоценить. Они идеально подходили друг другу. Дик был тонким толкователем разведданных, сглаживавшим чувства в Уайтхолле и на Даунинг-стрит; Ф. Дж. был жестким человеком, озвучивающим предупреждения и приносящим плохие новости.

За двадцать лет я не соглашался с ними только по одному вопросу — проникновению на высоком уровне. Я думаю, история рассудит, что они никогда не были готовы довести проблему до конца. Следовательно, они позволили решениям остаться невыполненными, а проблеме усугубиться, что привело к большему ущербу, чем когда-либо было необходимо. Но в других отношениях их вклад был огромным. Они стали связующим звеном между Старым и Новым Светом, и вместе они сделали британскую разведку уважаемой во всем мире.