Хэнли, казалось, чувствовал себя не в своей тарелке, когда впервые перешел в кабинет генерального директора. Он знал, что его назначение вызывает споры, и это заставляло его действовать с большей степенью осторожности, чем следовало бы в противном случае. Он хотел угодить и успокоить своих политических хозяев и хозяев Уайтхолла, и он пошел на компромиссы, на которые не пошел бы более уверенный в себе человек.

Хэнли был ярким человеком, интеллектуально превосходящим Ф. Дж., но ему не хватало силы характера Ф. Дж. Я не верил в него, как верил в Ф. Дж., и мое расставание с офисом началось, как только Ф. Дж. ушел. Служба начала меняться, и эти последние четыре года были длительным прощанием.

Сначала изменения были незначительными — глупости вроде того факта, что Хэнли, в отличие от Ф. Дж., никогда не предлагал подвезти его на машине с водителем. Но затем они стали более заметными. Мы перенесли офисы из Леконфилд-хаус сначала на Мальборо-стрит, а затем в унылые помещения на Гауэр-стрит. Я предложил Хэнли поискать новое месторождение, возможно, в Челтенхеме, но он настаивал, что мы должны остаться в Лондоне. Он начал продвигать своих людей. Они были молоды и увлечены, но они были государственными служащими: людьми безопасности, а не людьми оружия. Я начал понимать, что сменяется поколение. Несмотря на все наши различия, те из нас, кто участвовал в великой охоте на кротов, на чьей бы стороне они ни были, быстро исчезали. Эпоха героев сменялась эпохой посредственности.

Хэнли вызвал меня вскоре после вступления в должность, чтобы поговорить о моей должности.

— Я верю в тебя, Питер, и пока я на этой работе, здесь будет работа и для тебя, — сказал он мне, имея в виду растущее негодование, которое преследовало меня в последний год в D3.

Он сказал мне, что, по его мнению, я должен оставить свою работу консультанта филиала K и прийти и работать на него лично.

— Я хочу, чтобы ты был моим личным консультантом по контрразведке, — сказал он мне. — У тебя будет кабинет рядом с моим, и ты, как и раньше, будешь просматривать все газеты. Но я хочу, чтобы вы посмотрели для меня на некоторые свежие проблемы. Я не хочу, чтобы вы были зациклены на текущих делах филиала K — я хочу, чтобы вы смотрели вперед.

Мы составили новую программу, часть из которой пришлась мне по вкусу, другие части — нет. Он хотел, чтобы я продолжал контролировать программу «ВЕНОНА», и согласился, что мы должны, наконец, начать всесторонний поиск оставшегося трафика по всему миру.

Он хотел, чтобы я посмотрел на Северную Ирландию.

— Мне нужна одна из твоих блестящих идей, Питер, — сказал он мне, — посмотрим, что ты можешь сделать…

Он хотел, чтобы я входил в Компьютерную рабочую группу, которая планировала переход архива МИ-5 в компьютерную эпоху, прыжок в будущее, который должен был произойти в середине 1970-х годов. D3 дал мне особое представление об использовании архива для отслеживания потенциальных клиентов, и он хотел, чтобы я применил эти методы к компьютеризации.

Сначала я думал, что Ирландия может дать мне новую жизнь. Я совершил пару поездок. Это очень напомнило мне Кипр. Жестокий, неразрешимый конфликт, усугубленный нерешительной политикой Великобритании. В то время, когда я впервые приехал, правительство сообщало миру, что ситуация улучшается. Я провел две недели, просматривая записи обо всех взрывах за двенадцатимесячный период. Я нарисовал график и убедительно доказал, что масса взрывчатых веществ, которые были взорваны, была круто восходящей кривой. Вот и все для улучшения ситуации с безопасностью! Но, как и на Кипре, армия и политики просто отказались смотреть в лицо реальности.

Единственная важная рекомендация, которую я сделал, заключалась в том, что мы должны разработать систему прослушивания телефонных линий Ирландской Республики. Линии через границу были хорошо прикрыты, но жизненно важные временные коммуникации ИРА шли туда и обратно с западного побережья Республики в Дублин. Я разработал схему перехвата микроволн с чердака британского посольства в Дублине с помощью устройства размером не больше упаковочного ящика, но, хотя МИ-5 одобрила этот план, Министерство иностранных дел наложило на него вето. Это было в период, предшествовавший тому, что стало Саннингдейлским соглашением, и Министерство иностранных дел испугалось, что новости об этом плане могут просочиться. Я указал им, что основным уроком Кипра была внутренняя нестабильность политических решений, согласованных без решающего преимущества в плане безопасности, но они не стали слушать. Для меня не было неожиданностью, когда рухнул Саннингдейл.

Я пал духом, когда дублинская схема провалилась. Мне казалось, это показатель того, насколько бюрократы захватили контроль. Двадцать лет назад мы бы справились с этим вообще без каких-либо забот. Я действительно предлагал изучить возможности установки мин-ловушек-детонаторов на провизионалов. Это была бы осуществимая операция совместно с МИ-6, аналогичная кипрскому плану по установке поддельных приемников Гривасу. Но даже руководство МИ-5 испугалось и отказалось от дальнейшего расследования плана.

— Это убийство, — сказали мне.

— Невинных людей убивают и калечат каждый день, — сказал я. — Как вы думаете, какую политику британский народ хотел бы, чтобы мы проводили?

Ситуация в Ирландии была лишь частью решающего сдвига внутри МИ-5 в сторону внутренних проблем. Рост студенческой воинственности в 1960-х годах уступил место промышленной воинственности в начале 1970-х годов. Забастовка шахтеров 1972 года и череда остановок в автомобильной промышленности оказали глубокое влияние на мышление правительства Хита. Разведданные о подрывной деятельности внутри страны стали первостепенным приоритетом.

Это самая чувствительная область, в которую может попасть генеральный директор МИ-5, и для поддержания собственной независимости и независимости Службы требуется сильный человек. Хэнли, в силу обстоятельств своего назначения, был плохо подготовлен к тому, чтобы справиться с этим давлением. В то время как Ф. Дж. всегда был поборником независимости МИ-5, Хэнли решил делать то, чего хотели его хозяева, и он приступил к предоставлению им настолько профессионального и обширного источника внутренней разведывательной информации, насколько это было возможно.

Традиционно отделение «К» было престижным отделом МИ-5, а отделение «Ф» — его бедным родственником, которого избегали самые умные офицеры и которым бесцеремонно управлял дружелюбный пьяница. Но Хэнли начал направлять ресурсы и людей в отделение F и из отделения K. Целая вереница блестящих офицеров контрразведки, включая Майкла Маккола, была потеряна навсегда.

Наиболее существенное указание на это изменение произошло после моей отставки, когда сэр Джон Джонс был назначен генеральным директором в 1981 году. Он был восходящей звездой отдела F в ходе новой реорганизации Хэнли, и когда он получил высшую должность, он стал первым генеральным директором после Холлиса, который достиг ее без какого-либо личного опыта контрразведки. Он был человеком из подразделения F до мозга костей, и его назначение прекрасно иллюстрировало решающий сдвиг в центре тяжести МИ-5.

В начале своего пребывания на посту генерального директора Хэнли созвал совещание старших сотрудников в подразделениях A и F, чтобы обсудить изменение приоритетов МИ-5. Встреча началась с презентации Хэнли о подрывной деятельности в стране и росте того, что он назвал «крайне левыми». Премьер-министр и Министерство внутренних дел, по его словам, не оставили у него сомнений в том, что они хотят значительного увеличения усилий по достижению этой цели. Затем он передал это дело молодому и амбициозному офицеру отделения F Дэвиду Рэнсому, который в общих чертах описал деятельность и структуру множества отколовшихся от левого крыла групп, таких как Рабочая революционная партия (WRP) и Социалистическая рабочая партия (SWP).

Хэнли любил семинары, и встречи продолжались большую часть дня. Сотрудники отделения F хотели ослабления ограничений, регулирующих использование прослушивания телефонных разговоров и перехвата писем, и гораздо более тесных отношений с почтовым отделением. Враг был рассеян, а его коммуникации настолько широко распространены, что это был единственный способ, которым они могли справиться с проблемой. Джон Джонс был решительным защитником. По его словам, филиалу F требовались все технические ресурсы, имеющиеся в настоящее время в распоряжении филиала K. Работа с агентами больше не была жизнеспособной в качестве основного средства покрытия. Для начала он не мог внедрить своих офицеров в эти группы левого толка, поскольку многие из них вели беспорядочный образ жизни, и были некоторые жертвы, на которые даже офицер МИ-5 не пошел бы ради своей страны. Если, с другой стороны, он вербовал агентов, очевидно, был гораздо более высокий риск огласки и скандала. Единственным ответом было использование огромных технических ресурсов. По лицу Хэнли я видел, что он согласен.

Я, с другой стороны, подчеркивал ценность агентов.

— Используйте агентов, если хотите следить за этими группами, — сказал я Хэнли позже наедине. — Вы создадите проблемы на будущее, если направите против них все наши технические ресурсы. Почтовому отделению, в конце концов, нельзя доверять так же, как нашим собственным людям. Это обязательно пойдет не так.

То же самое было и с Компьютерной рабочей группой. Вскоре я понял, что основной интерес Отделения F к Компьютерной рабочей группе заключался в установлении широких компьютерных связей, главным образом с компьютером Национального страхования в Ньюкасле. В прошлом, конечно, мы всегда могли получить материалы из архивов Национального страхования, если действительно этого хотели. У нас там была пара офицеров под прикрытием, с которыми можно было связаться по поводу наших файлов. Но установление прямой компьютерной связи было чем-то совершенно другим.

Я был не одинок среди старой гвардии, офицеров-антисоветчиков, обеспокоенных этими новыми событиями. Мы могли видеть, что все, над чем мы работали, было растрачено впустую, преследуя эти мелкие левые группировки. Но более того, переход к компьютерному поколению ознаменовал снижение роли отдельного офицера. Отныне мы должны были быть обработчиками данных, сканирующими десятки тысяч имен одним нажатием кнопки.

«Веселье ушло» — это фраза, которую я слышал все чаще и чаще в последние несколько лет.

Сам Хэнли был не в состоянии осознать, в какие трудности он себя втягивал. Было легко поверить, что у нас было согласие общественности, когда мы ворвались в дом советского дипломата. Но повсеместная слежка за значительной частью населения вызвала нечто большее, чем просто вопросительный знак. Замаячил «Большой брат».

Ветераны отделения D рассматривали такие группы, как WRP, SWP и Кампания за ядерное разоружение (CND), как в значительной степени не относящиеся к делу части головоломки. Конечно, за ними следует присматривать, но мы были вполне удовлетворены тем, что они не были основными объектами атаки КГБ. Это были разведывательные службы, государственная служба, а в 1960-х годах все чаще — профсоюзы и лейбористская партия.

С 1960-х годов в файлы МИ-5 поступало множество материалов о проникновении в последние два тела, главным образом от двух чехословацких перебежчиков по имени Фролик и Август. Они назвали ряд политиков лейбористской партии и профсоюзных лидеров агентами Восточного блока. Некоторые из них, безусловно, были обоснованы, как дело члена парламента Уилла Оуэна, который признался, что ему платили тысячи фунтов в течение десяти лет за предоставление информации офицерам чехословацкой разведки, и все же, когда в 1970 году против него было возбуждено уголовное дело, он был оправдан, поскольку было установлено, что у него не было доступа к секретной информации, и потому что чешский перебежчик не смог представить документальных доказательств того, что он сказал на суде.

Том Дриберг был еще одним членом парламента, названным чешскими перебежчиками. Я сам пошел к Дрибергу, и он, наконец, признался, что предоставлял материалы чешскому контролеру за деньги. Какое-то время мы проверяли Дриберга, но, кроме массы непристойных подробностей о грешках лейбористской партии, у него не было ничего интересного для нас.

Его единственная продолжительная история касалась того случая, когда он предоставил министру кабинета министров свою квартиру, чтобы министр мог попытаться завести роман в строгой конфиденциальности. Дриберг был полон решимости установить личность женщины, которая пользовалась благосклонностью министра, и однажды вечером, после того как министр освободился, он обыскал квартиру и нашел письмо, адресованное видной женщине — члену лейбористской партии. Дриберг утверждал, что был в ужасе от своего открытия и обсудил это с соответствующим министром, предположив, что ему следует быть более осторожным в случае, если информация о его деятельности когда-либо станет достоянием общественности! Поскольку Дриберг, несомненно, рассказывал те же истории своим чешским друзьям, его беспокойство о конфиденциальности лейбористской партии казалось, мягко говоря, пустым.

Джон Стоунхаус был еще одним членом парламента, который, как утверждали чешские перебежчики, работал на них, но после того, как он был допрошен в присутствии Гарольда Уилсона и отверг все обвинения, возражения МИ-5 против него были сняты.

Это был контекст, который формировал напряженные отношения между МИ-5 и премьер-министром на протяжении большей части этого периода. О Гарольде Уилсоне и МИ-5 написано много, некоторые из них крайне неточны. Но, насколько мне известно, история началась с преждевременной смерти Хью Гейтскелла в 1963 году. Гейтскелл был предшественником Уилсона на посту лидера лейбористской партии. Я знал его лично и очень им восхищался. Я познакомился с ним и его семьей в парусном клубе Blackwater, и я помню, примерно за месяц до своей смерти он сказал мне, что собирается в Россию.

После его смерти его врач связался с МИ-5 и попросил о встрече с кем-нибудь из Службы. Артур Мартин как глава российской контрразведки отправился к нему. Врач объяснил, что его встревожил способ смерти Гейтскелла. Он сказал, что Гейтскелл умер от болезни под названием диссеминированная волчанка, которая поражает органы тела. Он сказал, что это редкость в странах с умеренным климатом и что нет никаких доказательств того, что Гейтскелл недавно был где-либо, где он мог заразиться этой болезнью.

Артур Мартин предложил мне отправиться в Портон-Даун, химическую и микробиологическую лабораторию Министерства обороны. Я отправился к главному врачу лаборатории химического оружия, доктору Ладеллу, и попросил его совета. Он сказал, что никто не знает, как можно заразиться волчанкой. Было некоторое подозрение, что это может быть разновидность грибка, и у него не было ни малейшего представления, как можно заразить кого-то этой болезнью. Я вернулся и составил свой отчет в этих выражениях.

Следующим событием стало то, что Голицын совершенно независимо рассказал нам, что в течение последних нескольких лет своей службы у него были некоторые контакты с Отделом 13, который был известен как «Департамент мокрых дел» в КГБ. Этот отдел отвечал за организацию убийств. Он сказал, что незадолго до своего отъезда узнал, что КГБ планирует политическое убийство высокого уровня в Европе, чтобы поставить своего человека на первое место. Он не знал, в какой стране это планировалось, но он указал, что начальник 13-го отдела был человек по имени генерал Родин, который много лет проработал в Великобритании и только что вернулся с повышением, чтобы приступить к работе, так что он должен был хорошо знать политическую сцену в Англии. Мы не знали, куда идти дальше, потому что Ладелл сказал, что неизвестно, как заражаются этой болезнью. Я проконсультировался по этой проблеме с Джимом Энглтоном. Он сказал, что проведет поиск по российским научным работам, чтобы выяснить, есть ли там какой-либо намек на то, что русские знали об этой болезни. Месяц или два спустя он прислал нам статью о волчанке, которую ему перевели с русского из научного журнала. Статье было несколько лет, и Энглтон сообщил, что в русской литературе нет других статей, которые они могли бы найти. В этой статье описывалось использование специального химического вещества, которое, как обнаружили русские, вызывало волчанку у подопытных крыс. Однако было маловероятно, что это конкретное химическое вещество могло быть использовано для убийства Гейтскелла, потому что количества, необходимые для возникновения волчанки, были значительными и их приходилось вводить повторно. Я отнес статью Ладеллу, и хотя он был удивлен такой областью советской экспертизы, он подтвердил, что маловероятно, что Гейтскелл мог быть отравлен кофе и печеньем. Но он указал, что статье было семь лет, и если бы русские продолжали работать над ней, они могли бы найти гораздо лучшую форму химического вещества, которая требовала бы гораздо меньших доз и, возможно, действовала бы как одноразовый наркотик. Он сказал мне, что нет способа доказать это, не проделав большой научной работы, а Портон не смог выполнить необходимую работу, поскольку она уже была перегружена.

Я сказал, что заберу этот вопрос домой и разберу его со своим руководством. Я еще раз написал отчет о том, что сказал Ладелл, и подтвердил его точность лично с ним. Еще в МИ-5 мы подробно обсудили проблему в офисе, и было решено, что ничего нельзя предпринять, пока у нас не будет дополнительных доказательств того, что русские используют такой наркотик для убийств людей. В течение следующих нескольких лет я следил за любыми уликами и попросил Ладелла также следить за этим. Излишне говорить, что у нас не было другого примера, когда кто-то, кто был в уязвимом положении, умирал от волчанки. Однако если бы произошла утечка информации высокого уровня из МИ-5 к русским, они были бы проинформированы о наших подозрениях, и я уверен, что они позаботились бы о том, чтобы у нас не возникло другого дела.

Гарольд Уилсон тем временем стал премьер-министром. Было неизбежно, что Уилсон попал в поле зрения МИ-5. До того, как он стал премьер-министром, он работал в торговой организации Восток-Запад и нанес много визитов в Россию. МИ-5, прекрасно понимающая, что КГБ не остановится ни перед чем, чтобы заманить в ловушку или подставить посетителей, была обеспокоена тем, что он должен быть хорошо осведомлен о риске быть скомпрометированным русскими. Когда Уилсон сменил Гейтскелла на посту лидера лейбористской партии, возник еще один источник трений между ним и МИ-5. Он начал окружать себя другими бизнесменами-эмигрантами из Восточной Европы, некоторые из которых сами были объектом расследований МИ-5.

После того как Гарольд Вильсон стал премьер-министром в 1964 году, Энглтон совершил специальную поездку в Англию, чтобы встретиться с Ф. Дж., который в то время был директором контрразведки. Энглтон пришел предложить нам некую очень секретную информацию из источника, который он не назвал. Этот источник утверждал, по словам Энглтона, что Уилсон был советским агентом. Он сказал, что предоставит нам более подробные доказательства и информацию, если мы сможем гарантировать, что информация останется внутри МИ-5 и вне политических кругов. Обвинение было совершенно невероятным, но, учитывая тот факт, что Энглтон был главой отдела контрразведки ЦРУ, у нас не было другого выбора, кроме как отнестись к нему серьезно. Неудивительно, что руководство МИ-5 было глубоко встревожено тем, как Энглтон передал эту информацию. После рассмотрения они отказались принять ограничения Энглтона на использование, к которому мы могли бы применить информацию, и в результате нам больше ничего не сказали. Однако подход Энглтона был записан в файлах под кодовым названием Oatsheaf.

После того как Холлис ушел в отставку, а Фернивал Джонс стал генеральным директором, я пошел к Ф. Дж. и сказал, что нахожусь с визитом в США, и спросил, должен ли я обратиться к Энглтону по поводу информации Oatsheaf с целью получения более подробной информации. Он сказал, что я мог бы, но снова настоял на том, что мы не можем дать Энглтону никаких гарантий относительно любой информации, которую он нам передал. Я поговорил с Энглтоном в Вашингтоне. Он устроил винтажное представление. Ходили мрачные слухи о «тайных встречах» с русскими. Но когда от него потребовали подробностей, их не было, а я по горькому опыту знал, что Энглтон был более чем способен сфабриковать доказательства, когда их не существовало.

Но если дело Оутшифа было не более чем отвлекающим маневром, то к концу 1960-х годов до сведения МИ-5 дошла информация, из которой следовало, что почти наверняка имело место советское проникновение в лейбористскую партию. Сначала чехословацкие перебежчики, Фролик и Август, прибыли на Запад и назвали ряд депутатов парламента от лейбористской партии и профсоюзных активистов успешными новобранцами. Затем мы получили самую разрушительную информацию из всех от Олега Лялина. Пока Лялин был еще на месте, он рассказал МИ-5 о своем друге по имени Вайгаукас. Вайгаукас был офицером КГБ, работавшим под прикрытием в Советской торговой делегации в Лондоне. Лялин сказал нам, что Вайгаукас утверждал, что поддерживал контакт с человеком по имени Джозеф Каган, литовским эмигрантом, который был близким другом Гарольда Уилсона. Каган помогал финансировать личный офис Уилсона и даже предоставил ему самолет во время выборов, и Уилсона часто фотографировали в плащах Кагана, которые он производил на фабрике недалеко от Лидса.

Естественно, МИ-5 была крайне озабочена выяснением, имел ли Каган какие-либо отношения с Вайгаукасом. Мы установили за ним интенсивное наблюдение и попытались завербовать агентов на его фабрике. Затем, после высылки 105 советских дипломатов в 1971 году, мы наконец получили возможность обсудить этот вопрос с обоими мужчинами. Гарольд Уилсон, к тому времени покинувший свой пост, обратился к сэру Артуру Янгу, главе полиции Лондонского сити и консультанту одной из компаний Кагана. Уилсон попросил соединить его с МИ-5, потому что он хотел обсудить Кагана. Фернивал Джонс счел такой подход странным, но согласился послать Гарри Уортона, который тогда занимался Лялиным. Уортон передал Уилсону информацию Лялина о предполагаемых связях Кагана с Вайгаукасом. Уилсон прямо сказал ему, что ничего об этом не знает и никогда не обсуждал конфиденциальные вопросы с Каганом. Сам Каган позже признался, что встречался с Вайгаукасом за шахматной партией, но упорно отрицал, что речь шла о каком-либо шпионаже.

Уилсон истолковал интерес МИ-5 как грубую попытку очернить лейбористскую партию и его самого. Но как только к власти пришло правительство консерваторов, они тоже начали проявлять большой интерес к материалам. Виктор часто жаловался мне на качество разведывательных отчетов № 10, полученных из отделения F.

— Они все время наносят удары, — говорил он, — неужели вы не можете предложить нам что-нибудь получше?

В 1972 году он сказал мне, что Хит был потрясен на недавнем заседании кабинета министров, на котором выступили Джек Джонс и Хью Скэнлон, два влиятельных профсоюзных босса начала 1970-х годов.

— Тед думал, что они рассуждают как коммунисты, — сказал он. — Я спросил отделение F, есть ли у них что-нибудь, но, конечно, у них нет ничего существенного.

Он знал из сплетен, что недавние чешские перебежчики предоставляли материалы о подрывной деятельности профсоюзов и лейбористской партии, и начал выкачивать из меня подробности. Я сказал ему, чтобы он официально уведомил меня о запросе, и я посмотрю, что смогу сделать. Позже в тот же день я получил минутку Виктора.

— Премьер-министру не терпится увидеть… — начал он в типичном стиле Виктора.

Я отправил записку Виктора Ф. Дж. для руководства. Он вернул ее мне с написанным от руки сообщением на полях: «Скажи ему, что он хочет знать!»

Я достал досье и начал терпеливо составлять длинное резюме по разведданным, предоставленным Фроликом и Августом. Я не сделал никаких выводов, но и ничего не упустил.

Весь Уайтхолл с грохотом обрушился на мою голову. Меня вызвал сэр Джон Хант, секретарь кабинета министров, который спросил, какого черта, по моему мнению, я передаю материалы об оппозиционной партии в руки правительственной партии в такое щекотливое время.

Я защищался так энергично, как только мог. Это не было вопросом политики. Глава Центрального аппарата по обзору политики запросил брифинг, и я дал его ему. Это была не моя вина, если материал был неприятным или смущающим.

«Если бы мы отказались распространять разведданные, потому что это было бы неловко, в нашей отправке вообще не было бы смысла!»

И. Ф. Дж., и Виктор преданно поддерживали меня во всем. Виктор наслаждался скандалом и составил серию элегантных меморандумов, которые распространились по Уайтхоллу, защищая право Службы безопасности предоставлять разведданные, запрошенные у нее домом № 10 по Даунинг-стрит. Филип Аллен был возмущен этим вопиющим попранием прерогатив Министерства внутренних дел и годами отказывался разговаривать со мной. Виктору он прислал короткую записку, которую тот радостно показал мне. «Держись подальше от травы», — зловеще прогремел Аллен.

Однажды днем, в разгар скандала, я был в комнате Виктора в Кабинете министров, когда Тед Хит просунул голову в дверь.

— Премьер-министр, — сказал Виктор, — я думаю, вам следует познакомиться с Питером Райтом, он одно из самых странных явлений в Уайтхолле…

Тед Хит без тени юмора посмотрел в мою сторону и спросил, где я работаю.

— Служба безопасности, сэр, — ответил я.

Он хмыкнул.

— Питер отвечает за брифинг о подрывной деятельности, который в настоящее время вызывает проблему, — бодро сказал Виктор.

Хит немедленно уставился на меня стальным взглядом.

— Вы не должны заниматься политикой, — он сердито посмотрел, — есть механизмы для такого рода материалов.

Он развернулся на каблуках и гордо вышел.

— Господи, Виктор, — сказал я.

— Не волнуйся, — ответил Виктор, — Тед всегда такой. Я поговорю с ним позже.

На следующий день позвонил Виктор. Он сказал мне, что Хит проглотил брифинг той ночью.

— Это правда, Виктор? — спросил он в изумлении, и когда ему сказали, что это так, удвоил свой крестовый поход, чтобы остаться у власти.

Но не все запросы на информацию были законными. Однажды вечером Виктор пригласил меня выпить в заведение Сент-Джеймс.

— Я думаю, тебе стоит познакомиться с одним бизнесменом, — сказал он мне. — Он богатый промышленник.

В то время я обсуждал с Виктором выход на пенсию. В 1972 году я наконец узнал, что обещание, данное мне МИ-5 в 1955 году относительно моей пенсии, не было выполнено. Чтобы поступить на службу, я был вынужден отказаться от пятнадцатилетнего пенсионного права в Адмиралтействе. В то время Камминг гладко говорил о выплатах ex-gratia и о том, как Служба могла бы сгладить эти проблемы. Но в новой, серой МИ-5 джентльменское соглашение ушло в прошлое. Согласно правилам, у меня не было оснований для назначения пенсии, хотя каждый ученый, который присоединился к разведывательным службам после меня (их было около пятидесяти), смог перевести свою пенсию, в основном благодаря моему давлению с целью исправить неравенство.

Это был горький удар, который сильно омрачил мои последние несколько лет на Службе. Я неизбежно задумался о возможности работы в службе безопасности. Мне это не очень нравилось, но казалось надежным способом пополнить мою сильно истощенную пенсию. Сначала мы с Виктором обсуждали мое присоединение к N. M. Rothschild, но Хэнли был недоволен этим предложением, поэтому, когда Виктор услышал, что этот бизнесмен ищет кого-то для работы в службе безопасности, он предложил встретиться.

Этот человек мне сразу же не понравился. Мне было ясно, что он был в моде. За выпивкой он вяло говорил о том, что ему нужен совет и наставление от кого-то «в курсе», не совсем объясняя, что он имел в виду или сколько он был готов заплатить за это. В конце концов, он предложил мне пообедать с ним и некоторыми коллегами в лондонском отеле, чтобы обсудить его предложение более подробно.

Его коллеги были обветшалой компанией. Это были люди на пенсии из различных подразделений разведки и служб безопасности, чьи лучшие годы были далеко позади. Были и другие, в основном бизнесмены, которые, казалось, были в восторге от того, что находятся в одной комнате со шпионами, и, казалось, их не волновало, насколько они устарели.

На этот раз мой потенциальный работодатель перешел прямо к делу.

— Мы представляем группу людей, которые беспокоятся о будущем страны, — произнес он нараспев.

В нем было что-то от взгляда Энглтона в плохую ночь. Он сказал, что они были заинтересованы в работе, чтобы предотвратить возвращение лейбористского правительства к власти.

— Это может означать конец всем свободам, которые мы знаем и которыми дорожим, — сказал он.

Остальные кивнули.

— И как, по-твоему, я могу помочь? — спросил я.

— Информация, — ответил он, — нам нужна информация, и я уверен, что она у вас есть.

— Что именно вам нужно? — поинтересовался я.

— Все, что касается Уилсона, было бы полезно. Есть много людей, которые щедро заплатили бы за материал такого рода.

— Но я действующий сотрудник Службы безопасности… — начал я.

Он повелительно взмахнул рукой.

— Не волнуйся. Мы можем что-нибудь устроить…

Остаток вечера я подыгрывал ему, но ничем не выдал себя. На следующий день я пошел к Хэнли и рассказал ему, что произошло. Я предложил, чтобы я продолжал следить за деятельностью группы в качестве агента, но Хэнли подумал, что осторожность — лучшая политика.

— Оставь это в покое, Питер, — сказал он, — это грязная игра, и ты благополучно вышел из нее.

Хэнли мало что знал о материалах, которые были собраны об Уилсоне и лейбористской партии в 1960-х годах, поэтому я посоветовал ему изучить их. Приближались выборы, и это может снова стать актуальным, сказал я ему.

— Это похоже на «FLUENCY», — сказал он, прочитав файлы, — много дыма, но нет огня.

Тем не менее он согласился, что было разумно пересмотреть материал. Энглтон, в частности, начал постоянно приставать к нам по поводу Уилсона, и я сказал Хэнли, что было бы политично, если бы было видно, что он что-то делает.

Когда события достигли своего политического апогея в начале 1974 года, с избранием лейбористского правительства меньшинства, МИ-5 располагала информацией, которая в случае утечки несомненно вызвала бы политический скандал с неисчислимыми последствиями. Новость о том, что сам премьер-министр находится под следствием, по меньшей мере привела бы к его отставке. Этот момент не ускользнул от внимания некоторых офицеров МИ-5.

Однажды днем я был в своем кабинете, когда вошли двое коллег. Они были с тремя или четырьмя другими офицерами. Я закрыл досье, над которым работал, и спросил их, чем я могу помочь.

— Мы понимаем, что вы возобновили дело Уилсона, — сказал старший из них.

— Ты знаешь, что я не могу говорить об этом, — сказал я ему.

Я чувствовал себя немного отстойно, но тогда мне не очень понравилось быть загнанным в угол в моем собственном офисе.

— Уилсон — это чертова угроза, — сказал один из молодых офицеров, — и самое время общественности узнать правду.

Это был не первый раз, когда я слышал это особое мнение. В 1968 году внутри МИ-5 накалялись страсти. Тогда была предпринята попытка создать проблемы Уилсону, в основном потому, что магнат DAILY MIRROR Сесил Кинг, который был нашим давним агентом, ясно дал понять, что опубликует все, что МИ-5 может утечь в его сторону. Все это было частью «переворота» Сесила Кинга, который, по его убеждению, свергнет лейбористское правительство и заменит его коалицией во главе с лордом Маунтбэттеном.

В 1968 году я сказал Ф. Дж., что чувства накаляются, но он отреагировал сдержанно.

— Вы можете сказать всем, у кого есть идеи по поводу утечки секретных материалов, что я ничего не смогу сделать, чтобы спасти их!

Он знал, что сообщение вернется.

Но подход в 1974 году был в целом более серьезным. План был прост. В преддверии выборов, которые, учитывая уровень нестабильности в парламенте, должны состояться в течение нескольких месяцев, МИ-5 организовала бы утечку отдельных деталей разведданных о ведущих деятелях лейбористской партии, но особенно об Уилсоне, сочувствующем журналистам. Используя наши контакты в прессе и среди профсоюзных чиновников, можно было бы распространить информацию о материалах, содержащихся в файлах МИ-5, и о том факте, что Уилсона считали угрозой безопасности.

Зондирование в офисе уже было проведено, и до тридцати офицеров дали свое одобрение схеме. Должны были быть сделаны факсимильные копии некоторых досье и распространены в зарубежных газетах, и этот вопрос должен был быть поднят в парламенте для достижения максимального эффекта. Это была точная копия письма Зиновьева, которое так много сделало для уничтожения первого правительства Рамзи Макдональда в 1924 году.

— Мы вытащим его, — сказал один из них, — на этот раз мы его вытащим.

— Но зачем я нужен вам? — спросил я.

— Ну, тебе Уилсон нравится не больше, чем нам… Кроме того, у тебя есть доступ к последним досье — делу Гейтскелла и всему остальному.

— Но они хранятся в сейфе генерального директора!

— Да, но ты мог бы скопировать их.

— Мне нужно немного времени, чтобы подумать, — взмолился я. — Мне нужно о многом подумать, прежде чем я сделаю подобный шаг. Вам придется дать мне пару дней.

Сначала я поддался искушению. Дьявол создает работу для праздных рук, и я коротал время до выхода на пенсию. Подобный безумный план не мог не соблазнить меня. Я почувствовал непреодолимое желание наброситься. Страна, казалось, была на грани катастрофы. Почему бы не дать ей небольшой толчок? В любом случае, я нес бремя стольких секретов, что небольшое облегчение этого груза могло только облегчить мне задачу. Именно Виктор отговорил меня от этого.

— Мне Уилсон нравится не больше, чем тебе, — сказал он мне, — но в конечном итоге тебя порубят, если ты пойдешь на это.

Он был прав. Мне оставалось чуть больше года. Зачем разрушать все в момент безумия?

Несколько дней спустя я сказал лидеру группы, что не смог получить досье.

— Я хотел бы помочь вам, — сказал я ему, — но я не могу так рисковать. У меня и так только половина пенсии, я не могу позволить себе потерять все.

Некоторые оперативники стали довольно агрессивными. Они продолжали говорить, что это был последний шанс исправить Уилсона.

— Как только вы уйдете на пенсию, — сказали они, — мы никогда не получим досье!

Но я принял решение, и даже их насмешки над трусостью не смогли поколебать меня.

Всю оставшуюся часть 1974 и начало 1975 года я старался как можно больше не выезжать из страны, гоняясь за трафиком «ВЕНОНЫ» по всему миру. Хотя полная история Уилсона так и не появилась, для меня было очевидно, что мальчики активно продвигали свой план изо всех сил. Неудивительно, что Уилсон позже утверждал, что он стал жертвой заговора!

Летом 1975 года я обедал с Морисом Олдфилдом в «Локеттс». Мы регулярно встречались за ужином. Он был одиноким человеком и ничего так не любил, как хорошенько посплетничать в конце дня. Он наконец добрался до вершины МИ-6 после двух неудачных попыток, и я был рад за него. Морис был хорошим человеком, но склонным вмешиваться. В ту ночь я мог сказать, что у него что-то было на уме.

Он перевел разговор на Уилсона. «Насколько сильны были там чувства?» — он спросил. До него продолжали доходить всевозможные слухи.

Я был уклончив.

— Большинству из нас он не нравится. Они думают, что он разрушает страну.

Морис был явно озабочен этой темой, потому что возвращался к ней снова и снова.

— Ты не говоришь мне правду, — сказал он наконец.

— Я не с тобой, Морис…

— Вчера меня вызвал премьер-министр, — сказал он, его тон внезапно изменился. — Он говорил о заговоре. Очевидно, он слышал, что ваши парни ходят по городу и раздувают сплетни о нем, Марсии Фолкендер и коммунистах из дома № 10.

Он замолчал, как будто все это было слишком неприятно для него.

— Это серьезно, Питер, — начал он снова. — Мне нужно знать все. Посмотри, что происходит в Вашингтоне с Уотергейтом. То же самое произойдет и здесь, если мы не будем очень осторожны.

Я заказал еще бренди и решил рассказать ему все, что знал. Когда я закончил описывать планы на предыдущее лето, он спросил меня, знает ли Хэнли.

— Нет, — ответил я, — я подумал, что лучше всего просто забыть обо всем этом.

— Я хочу, чтобы ты завтра вернулся в офис и все ему рассказал.

Морис, пошатываясь, добрался до кровати.

— Не волнуйся, — бросил он через плечо.

— Я не буду, — сказал я, — у меня осталось всего несколько месяцев!

Когда я увидел Хэнли на следующее утро, он побелел как полотно. Возможно, он подозревал, что в офисе накаляются чувства против Уилсона, но теперь он узнал, что половина его сотрудников по уши увязла в заговоре с целью избавиться от премьер-министра. В такие моменты я радовался, что так и не поднялся по служебной лестнице.

По иронии судьбы, его первой реакцией был гнев на Мориса.

— Чертов Морис! — он был в ярости. — Сует свой нос в наши дела!

Когда он успокоился, то спросил меня об именах.

Я назвал их. Зайдя так далеко, я не мог отказать. Когда я разматывал их, я внезапно понял, что чувствовал Блант. Никогда не было легко надеть маску и указать пальцем.

— Присмотри за ними, ладно? — попросил я Хэнли.

— Конечно, должно быть проведено расследование, — ответил он.

Я ушел до того, как закончилась история с Уилсоном, и мы с Хэнли больше никогда это не обсуждали. Я слышал, что член Комиссии по безопасности был вызван для проведения частного расследования для Кабинета министров, и с тех пор сообщалось, что Хэнли внес ряд изменений, главным образом в области вербовки, с целью введения новой крови в МИ-5. Это, по-видимому, объясняет загадочное письмо, которое я получил от Майкла Хэнли вскоре после того, как я уехал на пенсию в Австралию.

— Вам будет приятно отметить, — писал он, — что фирма сдала свои недавние экзамены и работает довольно хорошо!

Вскоре после этого Уилсон подал в отставку. Как мы всегда говорили в офисе: «Политики могут приходить и уходить, но Служба безопасности существует вечно».

Беспорядки вокруг Гарольда Уилсона разгорелись как раз в тот момент, когда дело Холлиса ненадолго вернулось к жизни в 1974 году. Дело оставалось похороненным с момента его допроса в 1969 году. Изначально я надеялся, что Хэнли сможет оживить ситуацию, когда возьмет власть в свои руки, но вскоре я увидел, что он придерживается мнения, что спящие собаки должны лежать. У него было глубокое желание оставить травмы прошлого позади, и он стремился отделить меня как можно дальше от текущих расследований и дел отделения K.

«У меня открытый разум», — обычно говорил он мне всякий раз, когда я поднимал этот вопрос.

Страх скандала стал самым важным соображением, затрагивающим всех, кто несет ответственность за беспорядки 1960-х годов, теперь, когда появилась растущая уверенность в том, что, какой бы ни была проблема, ей пришел конец. Я обсуждал с Виктором, есть ли какие-либо способы возобновить дело.

— Сейчас не время, — говорил он. — Мы должны выждать время, и я поищу способ обсудить этот вопрос с Ted. Но не сейчас. В конечном итоге мы просто поставим под угрозу работу Хэнли. Все это слишком мощно. Мы должны подождать немного.

Страх перед скандалом достиг апогея, когда в 1975 году считалось, что Блант страдает от рака и, вероятно, умрет. Виктор снова подошел ко мне и спросил, считаю ли я вероятным, что Блант оставит последнюю волю и завещание, которые будут опубликованы после его смерти, тем самым сорвав крышку со всего дела. Я часто спрашивал Бланта об этом, и он всегда отрицал, что делал какие-либо приготовления, но в нем была мстительность, которой я никогда полностью не доверял.

Виктор лучше любого постороннего знал, какой урон может нанести Блант. И он, и Хит были одержимы ущербом, который скандал с Профумо нанес последнему правительству консерваторов, и были в ужасе от того, что Блант мог таким же образом свергнуть их. Проблема заключалась не только в неприкосновенности; существовала ужасающая вероятность того, что он мог назвать имена других заговорщиков, как живых, так и мертвых, а также вероятность того, что он мог оставить более интимные записи о безмятежных днях 1930-х годов. Более чем нескольким репутациям пришлось пострадать, если их сексуальные грешки того времени были распространены на Флит-стрит, не в последнюю очередь бывшему премьер-министру Энтони Идену.

В конце концов, Виктор надавил на меня, чтобы я предоставил ему полную информацию об ущербе, который может нанести Блант, если он решит рассказать все. Когда я был в D3, я написал множество статей для Министерства внутренних дел на the Ring of Five, но в основном они были неудовлетворительными. Юридический отдел МИ-5 настоял на удалении таких имен, как Проктор и Уотсон, на том основании, что у нас не было доказательств.

— Дело не в этом, — возразил я. — Мы должны предоставлять Министерству внутренних дел разведданные. Это наша работа. Если мы отфильтровываем то, что считаем правдой, только потому, что не можем это доказать, мы не выполняем свой долг.

Виктор полностью согласился с моим подходом и подчеркнул, что мой брифинг должен быть как можно более полным. Я собрал воедино всю историю Кольца пяти и кропотливо показал, как были установлены все связи. Всего в списке было сорок имен. Несколько недель спустя я встретился с Робертом Армстронгом по поводу «агента № 19». Он поблагодарил меня за документ.

— Великолепная работа, — просиял он, — настоящая разведка. Не похоже на черновики для государственных служащих, которые мы обычно получаем от Службы безопасности.

Примерно в это время до нас дошли слухи, что Артур и Стивен де Моубрей сами лоббировали возобновление дела против Холлиса. Артур ушел на пенсию, и карьера Стивена де Моубрея резко пошла на спад. Он сделал себя крайне непопулярным в МИ-6 в конце 1960-х годов своей непоколебимой поддержкой Голицына и всех его теорий. Его наставником был Кристофер Филпоттс, под началом которого он служил в Вашингтоне. Филпоттс вернул его на службу в контрразведку, но после того, как Филпоттс ушел в отставку в 1970 году, де Моубрей остался незащищенным. Дик Уайт был полон решимости избавиться от него, если это вообще возможно, но Морис Олдфилд предположил, что лучшим компромиссом было бы пребывание на Мальте.

Когда де Моубрей вернулся в 1972 году и обнаружил, что дело Холлиса отложено в долгий ящик, он начал агитировать за действия. И Олдфилд, и Хэнли были напуганы тем, что де Моубрею взбредет в голову поделиться своими опасениями по поводу советского проникновения с членом парламента. Артур тоже налаживал контакты в парламенте. После выхода на пенсию он пошел работать там клерком, чтобы пополнить свою пенсию. Были опасения, что он решит рассказать одному из своих новообретенных друзей о травмах последних двадцати лет.

Холлис был не единственной заботой де Моубрея. Он также считал, что вся система назначения глав секретных служб была кумовской и потенциально катастрофической. Он был прав в том, что как только шпион проникал на вершину организации, он был в идеальном положении, чтобы назначить других предателей следовать за ним.

Олдфилд поднял вопрос о де Моубрее на одном из наших тихих ужинов.

— Ты не можешь обуздать его? — спросил он. Он ясно дал понять, что Хэнли тоже отнесся бы к этому благосклонно. У Олдфилда тоже были личные причины желать похоронить дело Холлиса. Его пропустили на высшую должность в МИ-6, когда вернулся Дик Уайт, но он отчаянно надеялся, что ему еще представится шанс стать С.

Я сказал ему, что сомневаюсь, смогу ли в конце концов оказать большое влияние на него или Артура.

— Да, но они не знают того, что знаешь ты; они не знают, насколько деликатны вещи. Любой намек на скандал сейчас может нанести нам всем серьезный удар.

Бедный Морис был таким прозрачным, что в нем можно было прочесть амбиции, как в книге. Перед окончанием вечера он начал говорить о будущем.

— Конечно, — сказал он, — если Ренни уйдет, а у меня будет такая возможность, я бы не хотел оставаться надолго…

Его голос затих. Я знал, что он хотел, чтобы я передал сообщение дальше.

Несколько недель спустя я обедал со Стивеном и пытался убедить его, что сейчас не время давить.

— Кое-что происходит, — сказал я, — я знаю, это выглядит так, как будто дело зашло в тупик. Но есть много способов освежевать кошку. Нам просто нужно дать этому время.

Он не был убежден. Он думал, что я в кармане у Хэнли, и не делал из этого секрета.

На самом деле я все еще надеялся, что санкционированный Хэнли поиск на «ВЕНОНЕ» все же может дать важные зацепки по делу. Возможно, в пыльном шкафу было бы найдено еще немного трафика, который дал бы нам совпадения, чтобы разблокировать недостающие криптонимы.

Недавно произошел небольшой прорыв в существующем трафике, который дал повод для надежды. Джеффри Садбери работал над частью материала HASP, который так и не был опубликован. Расширенный компьютерный анализ показал, что этот конкретный трафик не был подлинным в операции «ВЕНОНА». Похоже, что он не был зашифрован с использованием одноразовой клавиатуры, и, исходя из неслучайного распределения групп, Садбери рискнул предположить, что он был зашифрован с использованием какого-то каталога.

Мы начали поиск в Британской библиотеке и в конце концов нашли книгу торговой статистики 1930-х годов, которая подошла. За одну ночь огромная часть трафика HASP была расшифрована. Трафик ГРУ был похож на многое из того, что мы уже взломали. Но была одна серия сообщений, которая была бесценной. Сообщения были отправлены резидентом ГРУ Саймоном Кремером в Московский центр и описывали его встречи со шпионкой ГРУ «Соней», псевдоним Рут Кучински.

Связь с «Соней» отвергалась на протяжении 1960-х годов как слишком слабая, чтобы на нее можно было положиться. МИ-5 была склонна верить истории о том, что она приехала в Великобританию, спасаясь от нацизма и войны, и что она не работала на русскую разведку, пока Клаус Фукс добровольно не поступил на службу в 1944 году. В частности, GCHQ категорически отрицал, что «Соня» могла когда-либо передавать свои единственные радиосообщения из своего дома недалеко от Оксфорда в период с 1941 по 1943 год.

Но сообщения Кремера полностью разрушили устоявшиеся представления. Они показали, что Соня действительно была направлена в район Оксфорда русской разведкой и что в 1941 году у нее уже была целая вереница агентов. Трафик даже содержал подробную информацию о платежах, которые она производила этим агентам, а также о времени и продолжительности ее собственных радиопередач. Я с горечью подумал о том, как эта новая информация могла бы повлиять на допрос Холлиса, если бы у нас был материал в 1969 году.

Как только это стало известно, я почувствовал себя более уверенным, чем когда-либо, что Элли действительно существовал, и что им управляла «Соня» из Оксфорда, и что секрет его личности заключался в ее передаче, которая по необъяснимой причине была потеряна все эти годы назад. Единственной надеждой было путешествовать по миру и искать любой признак того, что ее трафик был снят в другом месте.

За четыре года, с 1972 по 1976 год, я проехал 370 тыс. километров в поисках новых передач «ВЕНОНЫ» и «Сони». Во Франции SDECE сказали мне, что у них нет материала, хотя Марсель сказал мне, что он уверен, что они его забрали. Предположительно один из агентов «Сапфира» уже давно уничтожил его. В Германии они заявляли о полном неведении. То же самое было в Италии. Испания отказалась удовлетворить запрос до тех пор, пока мы не вернем Гибралтар. Я провел месяцы, обыскивая телеграфные отделения в Канаде в поисках следов телексной связи там. Но там ничего не было. В Вашингтоне тщательные поиски также ни к чему не привели. Было душераздирающе осознавать, что то, что я хотел, когда-то существовало, когда-то было подшито и сохранено, но каким-то образом ускользнуло у нас из рук.

В 1974 году мы с Хэнли начали подготовку к следующей конференции CAZAB, которая должна была состояться в мае в Лондоне. Я сказал ему, что он, вероятно, столкнется с давлением со стороны американцев и канадцев за какое-то заявление по делу Холлиса. Мы успешно пресекли любые комментарии с момента допроса, но Энглтон со своей стороны был полон решимости записать хоть что-нибудь.

— Что мне сказать? — спросил Хэнли.

Я сказал ему вести себя сдержанно.

— Расскажите им факты. Была серия старых обвинений, и несколько кандидатов были возможными новичками. Холлис был одним из них и, вероятно, лучшим, но в конце концов, хотя мы и допросили его, мы не смогли прийти к окончательному выводу.

Конференция CAZAB 1974 года была далека от оживленных собраний 1960-х годов. Слишком много лиц за столом исчезло. Ушел Спрай; ушел Джим Беннетт из КККП, сам подозреваемый в парализующей охоте на кротов внутри КККП, в которой я был косвенно замешан (я полагаю, что, несмотря на странное поведение Беннетта на допросе, он не был шпионом); ушел Хелмс; и Энглтон явно жил в долг. В Вашингтоне Уотергейтский скандал был в самом разгаре, и шкаф, полный скелетов ЦРУ, уже приоткрывался.

Хэнли сделал свое короткое заявление о деле Холлиса. Это было встречено молчанием. Большинство людей сами перенесли те же травмы и знали, какую боль и ущерб причинил бы подобный случай. Хэнли закончил дипломатично, предложив представленным службам произвести любую оценку ущерба, которую они сочтут необходимой в свете его заявления. Это была классическая уловка Уайтхолла. Излагайте трудную почву, но всегда позволяйте другому человеку сделать решающий вывод!

Я видел Энглтона только один раз после конференции CAZAB в Вашингтоне в конце года. Он знал, что его вытесняют. Новый директор, Уильям Колби, был полон решимости сместить его. Энглтон и Колби несколько лет ссорились из-за поведения контрразведки в Юго-Восточной Азии. Когда Колби стал директором, появилась возможность избавиться от Энглтона, когда «НЬЮ-ЙОРК ТАЙМС» опубликовала статью, в которой Энглтон был назван вдохновителем масштабной программы слежки за внутренней почтой. В течение нескольких дней Энглтон и все его высокопоставленные сотрудники подали в отставку.

Когда я увидел Энглтона, он был в ярости.

«Двести лет контрразведки выброшены на ветер», — выругался он, когда понял, что весь его руководящий состав уходит. Было очевидно, что статья в «НЬЮ-ЙОРК ТАЙМС» была лишь первым выстрелом в войне. В течение шести месяцев ЦРУ было погружено в сумятицу слушаний в Сенате, разоблачений и грязи. Годом, когда началась расплата, был 1974. В Канаде и Австралии начались расследования прошлых беззаконий, предполагаемых или реальных, их разведывательных служб. Мы были современными париями — нас ненавидели, нам не доверяли, за нами охотились.

Олдфилд и Хэнли были в ужасе от темпов событий за границей, больше всего опасаясь, что некоторые разоблачения попадут на их собственные службы. Они также поняли, что новоизбранное лейбористское правительство, возможно, просто готово поощрять такое развитие событий. Именно в этом контексте Стивен де Моубрей наконец решил, что он должен действовать. В середине 1974 года он обратился к своему другу Филипу де Зулуэтте, бывшему личному секретарю Алека Дугласа-Хоума, когда тот был премьер-министром, и изложил свои опасения по поводу проникновения МИ-5 и метода назначения руководителей служб. Зулуэтта предложила ему обратиться к сэру Джону Ханту, новому секретарю кабинета министров. Сказав Морису, что он больше не может сдерживаться, де Моубрей назначил ему встречу на Даунинг-стрит, 10.

— Что этот чертов де Моубрей сейчас делает? — прорычал Хэнли однажды утром.

Я впервые услышал об этой новости.

— Чертов Морис снова вмешивается. Как он может позволять одному из своих офицеров разгуливать по Даунинг-стрит и стирать все наше белье, не спросив меня… это невыносимо!

Я сказал Хэнли, что, по моему мнению, это было неизбежно. В конце концов, де Моубрей всегда был полон решимости действовать через головы МИ-5 и МИ-6, и мы должны быть благодарны, что это было сделано в доме номер 10 по Даунинг-стрит, а не через парламентский вопрос.

Результатом стал обзор — классический маневр. В то время они всегда кажутся такими обнадеживающими; только позже вы понимаете, что они предназначены для получения ответа, желаемого теми, кто организовал запрос. Это заседание должен был провести лорд Тренд, бывший секретарь кабинета министров. У него должны были быть все документы и столько времени, сколько ему потребуется, чтобы решить, какая из двух религий заслуживает доверия.

Тренд впервые появился в Леконфилд-хаусе в конце 1974 года. Ему выделили кабинет, сейф и секретаршу и оставили одного на пятом этаже. Через несколько недель он позвонил мне и попросил прийти к нему в комнату.

Он выглядел типичным оксфордским доном, эстетически выглядящим мужчиной с широким лбом и светло-седыми волосами.

— Я не хочу говорить об этом деле, — начал он, — я просто хочу получить представление о том, как все это было сделано. Затем я собираюсь уйти, учиться и встречаться с людьми, и я снова увижу тебя в конце.

Все десять томов рабочей группы проекта FLUENCY были аккуратно сложены на столе перед ним, и остаток утра мы просматривали их.

— Как все это началось? — он хотел знать.

Это был вопрос, который я часто задавал себе, когда сидел вечером, изучая те же самые досье. Как все это началось? Началось ли это в 1945 году, когда Блант ушел? Или это началось, когда Волков и Гузенко предприняли свои попытки? Возможно, это было намного раньше, когда хрупкий мужчина с туберкулезом сошел с корабля из Китая и попытался устроиться на работу в британскую разведку. Или позже, намного позже, когда Тислер рассказал нам о шпионе в МИ-5, или когда Голицын говорил о шпионах, их сотнях, тысячах повсюду. Или дело Митчелла было первым решающим моментом, когда мы впервые посмотрели и не смогли найти шпиона среди нас? Как вы определяете момент, когда страх становится ощутимым присутствием? Это просто есть. Это было всегда, с начала и до конца.

Досье FLUENCY выглядели странно отстраненными. Они распухли от невиданных часов работы. Протоколы из каждого секретного отдела были тщательно записаны, отслеживая распространение того и другого документа. Каждое обвинение было тщательно разбито; каждому подозреваемому присвоено кодовое имя. В конце последнего файла был знаменитый протокол, подписанный моей собственной рукой, с указанием имен тех, кто нуждался в срочном расследовании.

В Trend неоднократно спрашивали о задержках в рассмотрении дел.

— Очень трудно, — объяснил я, — когда тебе говорят, что человек, с которым ты проработал много лет, который дал тебе твою работу или которому ты дал его работу, является шпионом. Это было то, с чем Дику Уайту и Ф. Дж. было так трудно смириться… и именно поэтому мы с самого начала приняли кодовые имена, чтобы обезличить все.

— Совершенно верно… — сказал Тренд.

— Вы же понимаете, что все решения по FLUENCY были единогласными. Это был не только я один. Нас было шестеро, и все мы думали совершенно одинаково.

— Ах да, — пробормотал Тренд, делая паузу над внешне безобидным обменом документами в досье.

Тренд, казалось, особенно заинтересовался агентом среднего уровня. Он попросил меня объяснить, как мы разбили обвинение на части, и систему, которую мы использовали для выставления оценок каждому из тридцати четырех кандидатов.

Я потратил несколько часов, объясняя «ВЕНОНУ». Он был очарован этой адской незавершенной головоломкой, которая обещала так много и так мало раскрывала.

Я описал, как мы пришли к идентификации. Стэнли, Хикс и Джонсон почти наверняка были Филби, Берджессом и Блантом, хотя все еще оставалось место для сомнений. Стэнли был Филби из-за ссылки на мексиканские дела, за которые отвечал его департамент. Хикс был Берджессом, потому что в одном сообщении Московский центр инструктирует Кротова ограничить отчеты Хикса неопровержимыми фактами и опустить теории.

— Это парень до мозга костей, — сказал я со смехом, удивленный интимностью, с которой я упомянул человека, которого знал только на бумаге.

— А Джонсон? — спросил Тренд.

— Вот в чем сомнения… Здесь есть ссылка, — я протянул ему лист «ВЕНОНЫ» с тиснеными на нем бумажными ленточками для сообщений, — и вы можете видеть, что Джонсон путешествует за границу. Это совпадает с передвижениями Бланта. Он отправился в Италию в конце недели, когда было получено это сообщение. Но немного странно, что Кротов, похоже, не знает о планах Джонсона. Я спросил Бланта об этом, и он был уверен, что рассказал Кротову о своей предстоящей поездке по крайней мере за шесть недель до этого.

— Мог ли это быть кто-нибудь другой?

— Единственным офицером, который внезапно уехал за границу в конце этой недели, был Черт… Извините, я имею в виду Холлиса, когда он ездил в Канаду повидаться с Гузенко.

— И…?

— Я сомневаюсь в этом, — тихо сказал я. — Я почему-то сомневаюсь в этом. Я думаю, что Джонсон был прямолинеен, и он вводил нас в заблуждение в отношении дела о шести неделях. Джонсон просто слишком тесно связан с Хиксом и Стэнли, чтобы быть кем-то другим, кроме Бланта. В любом случае, есть еще три криптонима, которые до сих пор не идентифицированы. Любой из них может быть Холлисом.

Я был впечатлен Трендом. У него был быстрый ум, и к тому же очень основательный. Не было никакого катания по очкам. Я ушел с нашей первой встречи, чувствуя, что меня допрашивали довольно спокойно и терпеливо. Но что меня беспокоило, так это то, что у него была подготовка государственного служащего, а не опыт офицера разведки. Сможет ли он вынести суждения, необходимые для того, чтобы разобраться в массе противоречивых разведывательных материалов? У него не было системы отсчета, не было способа оценить силу обвинения против Холлиса по сравнению с силой обвинения против других шпионов, таких как Филби, или Блант, или Блейк. Только многолетний опыт в тайном мире мог дать человеку такую интуицию.

Тренд имел высокую репутацию в МИ-5. Большинство людей предпочитали его Норману Бруку, предыдущему секретарю кабинета министров, который был известен тем, что заводил пчел в свой капот. Мы с Норманом Бруком играли в одном клубе, и после того, как он ушел на пенсию, я иногда разговаривал с ним. Он старался никогда не критиковать своего преемника, но всегда создавал впечатление, что сейчас дела обстоят гораздо хуже, чем в его дни. Тренд был гораздо более спокойной фигурой, и он отважно сражался с Казначейством от имени секретных служб на протяжении 1960-х годов.

Тренд продолжал работать в Леконфилд-хаусе еще год. Время от времени мы встречались в коридоре. Он почти ничего не говорил, и только в конце 1975 года меня снова позвали к нему. К тому времени мы, наконец, покинули Леконфилд-хаус и переехали в унылые офисы на Гауэр-стрит.

Он хотел поговорить об обвинениях. Он думал, что все они были очень старыми, когда вы разоблачили их до костей.

— Конечно, но что впечатляет, так это совпадения дат заявлений. Все они относятся к совершенно одному и тому же времени. Это довольно странно.

Голицын, по словам Тренда, похоже, ни к чему не привел — «не помогло», было использованным им выражением. Я согласился, что для целей дела о проникновении на высоком уровне Голицын не дал нам ничего, что мы могли бы расследовать. Я признал, что он был, в лучшем случае, индикатором того, что проникновение произошло.

Тренд также отказался от истории об агенте среднего уровня.

— Очень сложный случай, на который, — согласился он, — невозможно не смотреть, но я считаю правильным сегодня отказаться.

— Теперь Волков, — начал он снова, после того как обратился к соответствующему файлу и поправил очки.

— Не слишком ли я привередничал, изменяя суть обвинения после повторного перевода документа? — он спросил.

— Я не понимаю почему, — ответил я. — На самом деле есть только два способа действовать в подобных случаях. Один из способов — строить догадки о том, что означает утверждение, к чему оно ведет и насколько серьезно к нему относиться. Другой способ — использовать схоластический подход, анализировать все очень тщательно и точно и научно опираться на этот фундамент.

— А еще есть «Элли», — сказал Тренд. — Я вижу, вы проверили историю с Ахмедовым. Но у вас нет продолжения, не так ли? В докладе нет «Элли».

— Но я не ожидал, что так будет, — ответил я. — «Элли» — нелегал, и если это так, то его общение было бы незаконным, не через посольство. Если бы мы нашли трафик Сони, я уверен, мы бы нашли Элли. Но мы не можем.

— И ты все еще думаешь, что «Элли» был Холлис?

— Безусловно.

— И с тех пор ничто не заставляло тебя сомневаться в этом?

— Нет, во всяком случае моя убежденность стала сильнее.

Тренд терпеливо вздохнул.

— Но нет никакой идеологической подоплеки… — начал он.

— А вот и Китай.

— Ах, да, — пробормотал он, — Китай… — Его голос затих.

Тренд был профессионалом до конца. Я никогда не мог точно определить, каковы были его чувства. У меня определенно создалось впечатление, что он считает аргументы в пользу проникновения вескими, но, кроме мимолетного упоминания о том, что он сомневается в том, что у нас есть подходящий кандидат в лице Холлиса, он ничем себя не выдал.

Я также никогда не узнавал от Хэнли, каковы были выводы Тренда. Эта тема никогда не обсуждалась, и я предполагаю, что отчет Тренда был завершен после того, как я покинул службу в январе 1976 года. Только в 1981 году миссис Тэтчер заполнила этот последний пробел. Лорд Тренд, как она сообщила палате общин, пришел к выводу, что Холлис не был агентом российской разведывательной службы. Он верил в невиновность человека, как я верил в его предательство; как другой человек мог бы верить в Бога или Маммону. Мнение одного человека, как я теперь понимаю, в конечном итоге ничего не стоит. Только факты когда-либо прояснят вечную тайну.

Приближаясь к своим последним месяцам в офисе, я почувствовал волну усталости. Я не знал, оставаться ли мне в Англии и сражаться или сократить свои потери и бежать. Мое здоровье было плохим, моя пенсия — смехотворной. Но у меня были мои воспоминания.

Однажды днем, ближе к Рождеству, я в последний раз поехал с Виктором в Кембридж, в его загородный дом. Разговор был трудным. Так много нужно было сказать. Так много было внутри меня, закупорено и ждало, чтобы выплеснуться наружу.

— Что ты собираешься делать? — спросил он.

— О, я не знаю, может быть, в Австралию, — ответил я.

За машиной проносились влажные поля Фенленда. Вдалеке я чувствовал очертания кембриджских шпилей.

— Ты хочешь, чтобы тебя убедили уйти, не так ли? — сказал Виктор через некоторое время.

— Я полагаю, что да.

Я был угрюм. Я был на стороне проигравших. В британской разведке произошла реформация. Католицизм уступил место протестантизму. Мои войны были войнами прошлого.

— Ты должен уйти, Питер, выйти на солнце, поправляться, быть в форме, пусть кто-нибудь другой возьмет на себя нагрузку. Ты выполнил работу трех человек, — сказал Виктор.

Загудел двигатель автомобиля.

— Твоя проблема, Питер, — сказал он, — в том, что ты знаешь слишком много секретов.