Поскольку Голицын не смог продвинуться дальше в решении проблемы проникновения, МИ-5 оказалась в ловушке посреди лабиринта. Поиски шпиона высокого уровня, в отношении которого «FLUENCY» считала сэра Роджера Холлиса лучшим подозреваемым, были приостановлены с 1966 года, чтобы все внимание могло сосредоточиться на охоте за агентом среднего уровня. С допуском Хэнли не было очевидного пути вперед. Отказались ли мы от поиска агента среднего уровня и предположили, что история Голеневского была подброшена, или мы продолжили поиск других кандидатов, среди которых был номер, который подходил почти так же хорошо, как Хэнли? Если мы предположили, что история об агенте средней руки Голеневского была подброшена, предположили ли мы, что это была приманка, чтобы отвлечь наше внимание от другого агента средней руки или от шпиона высокого уровня? Существовало ли и то, и другое или ни то, ни другое? Ничего не предпринимать было явно невозможно, и поэтому, подобно актерам в греческой трагедии, у нас не было реального выбора, кроме как продолжать расширять наши расследования, распространяя яд все дальше по коридорам.

Следующим подозреваемым был Грегори Стивенс (псевдоним), экстравертный и одаренный офицер с великолепным чувством юмора. Стивенс примерно на 60 процентов соответствовал обвинению Голеневского. У него было еще более сильное польское происхождение, чем у Хэнли. Он был наполовину поляком по происхождению и дослужился до прежней работы Хэнли в качестве главы польского отдела МИ-5, где его знание языка, культуры и истории страны его матери сделало его весьма успешным. По иронии судьбы или, возможно, зловеще, Стивенс был офицером, который брал интервью у Голеневского в 1963 году и впервые услышал историю агента среднего уровня. Было ли это, как и визит Холлиса к Гузенко, просто еще одним совпадением?

Стивенс, как и Хэнли, тоже был бывшим военным, и у него также была связь с офицером КГБ, который, как утверждал Голеневский, осуществил вербовку. Оба мужчины присутствовали на Ялтинской конференции в 1945 году, Стивенс в качестве военного переводчика, назначенного помогать Сталину с его переводами на английский, пока Сталин не пожаловался, что он говорит по-русски с польским акцентом.

Как и Хэнли, Стивенс также проходил психиатрическое лечение, и я снова нанес осторожный визит на Харли-стрит. Но в то время как Хэнли сообщил своему врачу о характере своей профессии, Стивенс никогда не намекал на свою причастность к национальной безопасности.

— Я бы не подумал, что он достаточно стабилен для такой работы, — сказал доктор.

— Вы находите его заслуживающим доверия? — небрежно спросил я.

— Он очень умен, — ответил доктор, — но я думаю, что его ум иногда может сбить его с пути истинного.

— Что вы имеете в виду?

— В нем есть что-то от Уолтера Митти. Я не думаю, что вы всегда могли полагаться на то, что он говорил.

Чем больше я изучал это дело, тем больше у меня появлялись сомнения, следовало ли вообще вербовать Стивенса. Это казалось трудным сказать. Он был хорошим офицером и ценным приобретением для Службы, но, в конце концов, если проверка что-то значила, этого человека вообще не следовало допускать. Проблемы с психикой были лишь небольшой частью этого. По-настоящему беспокоило его польское происхождение. Согласно его послужному списку, он регулярно посещал Польшу с разрешения офиса на частные праздники, чтобы повидаться со своими родственниками. Его дядя, которому он был особенно близок, был активным членом польской коммунистической партии, и они иногда встречались в Лондоне. Для организации, которая регулярно отклоняла любого заявителя, имеющего в своей семье даже малейший след британской коммунистической партии, дело Стивенса представляло собой очевидную проблему. И тот факт, что он был связан с расследованием деятельности агента средней руки, делал ситуацию еще более несостоятельной, поскольку для того, чтобы оправдаться, он должен был выйти чистым из тщательной проверки. С половиной его семьи, живущей за «железным занавесом», адекватный ветеринар был невозможен.

Расследование было проведено настолько далеко, насколько это было возможно, а затем Стивенса вызвали на допрос, который я проводил вместе с Джимом Патриком, одноглазым офицером-гуркхом, работавшим дознавателем в D3.

Стивенс, очевидно, наполовину ожидал звонка с тех пор, как впервые услышал, как Голеневский говорил об агенте средней руки со связями в Польше. Он был попеременно агрессивен и защищался. Он нервно посмотрел мне в глаза, как будто хотел убедить меня, что говорит правду. Он согласился, что он хорошо подходит для обвинения, и согласился с тем, что человек с его прошлым был странной вербовкой для такой организации, как МИ-5.

— Я всегда задавался вопросом, когда все осознают во мне польское происхождение, — сказал он. — Полагаю, теперь я подведу тех, кто принял решение о моем приеме на службу.

— Я не знаю, — ответил я, — но если это тебя хоть немного утешит, решать буду не я. Это будет Ф. Дж.

Он, очевидно, чувствовал, что каким бы образом ни прошел допрос, он вряд ли сможет победить. В отличие от Хэнли, он не мог на самом деле надеяться пройти сквозь огонь невредимым.

Мы встречались три дня, когда однажды утром он спокойно вошел в комнату и сел за стол напротив меня.

— Пришло время мне кое-что тебе сказать, — сказал он. — Я решил признаться…

Я бросил взгляд на Джима, который немедленно начал делать заметки. Это была всего лишь дополнительная мера предосторожности, поскольку все сеансы записывались на пленку.

— Да, — продолжал он, — я годами хотел рассказать кому-нибудь об этом. Ты прав… Я тот шпион, которого ты ищешь.

Казалось, он съежился перед нами, его плечи вздымались, как будто он плакал. Но это длилось всего секунду или две, прежде чем он поднял голову и посмотрел прямо на меня.

— Ты действительно это имеешь в виду, Грег? — спросил я.

— У вас есть свидетель, не так ли?

— Ты понимаешь, что тебе придется сделать заявление в Отделении?

Он кивнул. Я наклонился к Джиму и сказал ему сообщить сотруднику службы безопасности генерального директора, Тому Робертсу, и организовать немедленное прибытие специального подразделения. Мы со Стивенсом сидели друг напротив друга, досье и вопросы передо мной внезапно оказались излишними.

— Это все правда, Питер, — снова сказал он ясным голосом.

Я сказал ему, что ему лучше ничего не говорить, пока не приедет Том Робертс. Вернулся Джим Патрик. Еще несколько секунд мы сидели в тишине, а затем я заметил, как плечи Стивенса снова опустились. На мгновение мне показалось, что он плачет, возможно, даже на грани срыва. Это часто случается.

«Черт возьми, — подумал я про себя, — надо было позвать врача из офиса».

Затем внезапно он начал хохотать.

— Ты действительно поверил мне, не так ли? — воскликнул он.

На секунду я почувствовал прилив смущения.

— Я не уверен, что понимаю…?

— Ты хотел шпиона, не так ли, — сказал он, внезапно покраснев, теперь, когда шутка закончилась. — Я подумал, что дам тебе одного. Меня все равно собирались убить. Я знаю это!

— Я не думаю, что нам следует обсуждать этот вопрос здесь, — ответил я. — Том Робертс будет здесь через минуту, вы можете объяснить все это Ф. Дж.

Насколько я знал, это было настоящее признание, от которого он пытался отказаться, хотя я чувствовал, что знал Стивенса достаточно хорошо, чтобы поверить, что он просто валял дурака. Но это был глупый поступок. Все его шансы выжить во время расследования почти наверняка исчезли.

Ф. Дж. был потрясен, когда услышал, что произошло. Он был юристом и испытывал почтенное уважение к тонкостям процессов МИ-5.

— Что ты думаешь? — спросил он меня, когда я вернулся в его офис. — Признание было ложным или ты думаешь, он отказался от него?

— Вы знаете мое мнение, — ответил я. — Я уверен, что с ним все в порядке, потому что я думаю, что агент среднего уровня с самого начала был ложным обвинением. Я просто думаю, что у него был нервный срыв…

Ф. Дж. хмыкнул. Рассказы о ложных перебежчиках никогда не приветствовались человеком его уроня.

— Ты же не думаешь, что он все это выдумал — я имею в виду историю Голеневского? — спросил он.

Я сказал ему, что мы проверили записи перед допросом.

— Я даже попросил Стивенса проверить перевод. О, Голеневский сказал все правильно.

— Не представляю, как мы можем его удержать, — пробормотал он, жуя трубку. — Человек явно неуравновешенный. Польский тоже выглядит гротескно. Что-то вроде того, что попадает в газеты.

Он махнул мне рукой, чтобы я уходил.

В течение часа карьера Грегори Стивенса была прервана. Он провел десять минут с Ф. Дж., и Том Робертс проводил его до тротуара у Леконфилд-хауса. У него даже не было возможности забрать личные вещи из ящиков своего стола.

Несколько дней спустя Артур пришел навестить меня. Мы с ним мало виделись с тех пор, как он ушел в МИ-6. Он постарел и казался менее целеустремленным, чем был раньше, хотя прошлое все еще держало его. Он хотел узнать о Стивенсе. В былые времена они были друзьями в отделении D, и Артур, который был намного старше, относился к нему почти по-отечески.

— Тебе обязательно было это делать? — спросил он.

Я рассказал ему об агенте средней руки, об отказе от признания, о замешательстве и сомнениях, которые мучили всех нас.

— Что еще мы могли бы сделать? — спросил я. — Как мы можем сказать Уайтхоллу, чтобы он провел проверку, а затем сами закрыть на это глаза?

Артур знал, что мы были правы, но цена становилась все выше.

— Это отравляет нас всех, — тихо сказал он.

Уход Грегори Стивенса вызвал большую горечь в офисе. Он был популярным офицером, и в этом неизбежно обвинили меня. Никто, за исключением горстки старших офицеров, не знал контекста, который привел к его расследованию, — долгой истории предполагаемого проникновения высокопоставленных лиц в МИ-5, откровенных признаний, ужасной тайны беглых выводов, в которых был замешан сэр Роджер Холлис, и охоты на агента среднего уровня.

По офису начали распространяться слухи о том, что D3 проводит проверки в офисе и что такие офицеры, как Грегори Стивенс, становятся жертвами. Поговаривали о гестапо. Младшие офицеры начали избегать меня в столовой. Случайные разговоры со многими моими коллегами стали редкостью. Те из нас, кто был вовлечен в проблему проникновения, были изолированы, их боялись и им не доверяли в равной степени.

То же самое было и в МИ-6. После многих лет пренебрежения в середине 1960-х был назначен новый глава контрразведки Кристофер Филпоттс, примерно в то время, когда «Беглость» сдвинулась с мертвой точки. Филпоттс во всех отношениях походил на фигуру из старого режима британской разведки. Он был харизматичным героем войны со склонностью к галстукам-бабочкам. Но он был сторонником строгой дисциплины, который считал, что после бегства Филби авгиевы конюшни нуждаются в чистке. Тщательный пересмотр процедур безопасности и персонала был предварительным условием для возвращения самоуважения к Службе, которая, несмотря на все усилия Дика Уайта, все еще не оправилась от ран Филби, Суэца и коммандера Крэбба. Те, кто не мог удовлетворительно рассказать о своем прошлом, должны были уйти. Национальная безопасность требовала, чтобы, наконец, презумпция невиновности была предоставлена государству.

Филпоттс безоговорочно поддержал «FLUENCY» и инициировал собственную программу проверки внутри Century House. По меньшей мере восемь старших офицеров были вынуждены уйти в отставку в результате нового режима Филпоттса. Один офицер, например, был вынужден уйти, когда выяснилось, что у него был длительный роман с Литци Фридман, даже не заявив об этом в офис. Фридман была первой женой Филби и почти наверняка тем человеком, который завербовал его на советское дело. Другой пострадавший высокопоставленный офицер был членом коммунистической партии в 1930-х годах.

Несколько офицеров, прошедших языковую школу Объединенных служб, также не смогли объяснить расхождения в своем происхождении и предпочли уволиться. Даже Николас Эллиот, так долго поддерживавший Филби, пока наконец не поехал в Бейрут за своим признанием, подвергся расследованию на случай, если Филби удалось вытянуть из него информацию. Но после длительного допроса Эллиотт только что убедил своего следователя, Артура Мартина, что с ним все в порядке.

Ничто из этого не было предательством. Но в клубном мире разведки так долго не соблюдались обычные правила проверки, что, когда пришла расплата, это было внезапно и болезненно. Большая часть вины за чистки внутри МИ-6 была возложена на МИ-5 и, в частности, на таких людей, как Патрик Стюарт и я. Многие считали, что МИ-5 воспользовалась дезертирством Филби, чтобы свести несколько старых счетов.

Я был непопулярен в определенных подразделениях МИ-6 с момента моего пересмотра дела Пеньковского. Но именно дело Эллиса действительно принесло мне неугасающую вражду старой гвардии МИ-6, вражду, которую я носил как знак достижения.

Дело Эллиса вызывало трения между МИ-5 и МИ-6 почти так же долго, как и дело Филби. Это началось после дезертирства Берджесса и Маклина, когда МИ-5 начала повторно анализировать разведданные, предоставленные перебежчиком Уолтером Кривицким. Один из сериалов Кривицкого касался русского эмигранта из Парижа по имени Владимир фон Петров, который, как утверждал Кривицкий, был важным агентом Четвертого управления, ГРУ, в довоенный период, с хорошими источниками в Великобритании, а также Германии, где он действовал как двойной агент для немцев и русских.

МИ-5 было интересно выяснить, кем могли быть эти источники, поэтому они изучили досье фон Петрова и нашли серию отчетов об итогах допросов офицеров абвера, сделанных в конце войны. Офицеры абвера подтвердили, что фон Петров управлялся ими как их агент, хотя, конечно, они не знали, что он также работал на русских. Некоторые упоминали, что у фон Петрова был источник в британской разведке, который мог получить наш боевой приказ, а также детали жизненно важных операций, таких как прослушивание секретной телефонной связи между Гитлером и его послом в Лондоне фон Риббентропом. Один офицер абвера даже запомнил имя источника фон Петрова — это был капитан Эллис, австралиец, блестящий лингвист, у которого была русская жена.

Чарльз «Дики» Эллис был тогда старшим офицером МИ-6, недавно повышенным с должности контролера МИ-6 по делам Дальнего Востока, чтобы отвечать за все операции в Северной и Южной Америке. Он присоединился к МИ-6 в 1920-х годах и базировался в Париже, где отвечал за вербовку агентов в общине белых русских эмигрантов. В этот период он завербовал агента, имевшего доступ к фон Петрову.

Довоенное сообщество русских эмигрантов было выгребной ямой неопределенной лояльности, и когда МИ-5 возбудила дело против Эллиса, МИ-6 отвергла любую возможность того, что он мог быть шпионом. Они утверждали, что гораздо более вероятно, что фон Петров работал на Эллиса, чем наоборот, и лгал, чтобы защитить себя. В любом случае, Эллис предпочел досрочный выход на пенсию и планировал вернуться в Австралию. Дик Уайт, недавно назначенный в МИ-5 и не желающий еще больше усугублять напряженность, и без того накалившуюся до предела из-за нарастающих подозрений против Филби, согласился отложить это дело, где оно тлело в реестре, пока я не занял должность D3.

Когда Филпоттс занял пост главы контрразведки, я обратился к нему как к председателю FLUENCY и спросил, готов ли он санкционировать совместное расследование МИ-5 — МИ-6 в отношении Эллиса, чтобы окончательно раскрыть дело. Он пошел к Дику Уайту, который дал свое согласие, и я начал работать с молодым офицером контрразведки МИ-6 по имени Банни Панчефф.

Настоящая трудность в деле Эллиса заключалась в попытке определить, работал ли он на немцев или русских, или на обоих. Вначале мы получили подтверждение рассказу офицера абвера, когда проследили записи довоенной операции по прослушиванию связи Гитлера с фон Риббентропом. Офицером, ответственным за обработку продукта, был Эллис. Вопрос заключался в том, предоставлял ли он информацию фон Петрову, зная, что он русский шпион, или он предполагал, что работает только на немцев.

Первое, что убедило меня в том, что Эллис всегда был русским шпионом, было обнаружение распространения отчета офицера абвера, в котором он утверждал, что британским источником фон Петрова был капитан Эллис. Отчет был регулярно отправлен Киму Филби в Департамент контрразведки. Он нацарапал на полях: «Кто такой этот человек Эллис? NFA», что означает «Никаких дальнейших действий», прежде чем спрятать отчет в файлах. В то время кабинет Эллиса находился всего в нескольких дверях по коридору, но мне это показалось крайне подозрительным упущением со стороны обычно проницательного Филби.

Это была только первая из ряда интересных связей между карьерами Филби и Эллиса. В течение года после того, как Филби попал под подозрение, Эллис досрочно ушел в отставку, сославшись на плохое состояние здоровья. Он отправился в Австралию и устроился консультантом в ASIS, австралийскую организацию по сбору разведданных за рубежом. Находясь там, австралийцы проинформировали его о готовящемся дезертирстве Владимира Петрова, приспешника Берии, который предпочел остаться на Западе, а не попытать счастья в Москве. Почти сразу Эллис вернулся в Великобританию и связался с Кимом Филби, несмотря на то что был Морис Олдфилд специально предостерег от этого. Никто не знает, что они обсуждали, но с этого дня Петров попал под подозрение в Австралии, и когда он заметил, что в советском посольстве взломали его сейф, он дезертировал раньше, чем ожидалось, на несколько часов ускользнув от двух дюжих офицеров КГБ, которых прислали из Москвы, чтобы вернуть его. Причины поспешного бегства Эллиса из Австралии никогда не были ясны, но я всегда предполагал, что он думал, что Петров, который собирался дезертировать, был тем же фон Петровым, с которым он был связан в 1920-х годах и который, должно быть, знал секрет его предательства.

Мы просмотрели его послужной список военного времени. Большую часть войны он провел в США, работая заместителем сэра Уильяма Стивенсона, человека по прозвищу Бесстрашный, в британском координационном центре по вопросам безопасности. Некоторые из американских «ВЕНОН» ясно показали, что Советы использовали ряд агентов внутри BSC, но, хотя мы провели исчерпывающий анализ, чтобы связать Эллиса с каждым из криптонимов, мы никогда не могли быть уверены.

Я начал искать более точные улики, связывающие Эллиса с Советами в довоенный период. В то время я изучал довоенный период в рамках исследований D3 и перечитывал автобиографию Элизабет Порецки «НАШИ СОБСТВЕННЫЕ ЛЮДИ» о ее жизни в качестве жены Людвика Порецки (также известного как Игнаций Рейсс), одного из «великих нелегалов», который работал вместе с Кривицким агентом Четвертого отдела советского ГРУ. Он был убит после того, как отказался возвращаться в Москву и дезертировал. Впервые я прочитал книгу в английском переводе, но на этот раз изучил оригинальный французский текст под названием «LES NOTRES». Я ухватился за необычное утверждение, которое не появилось в английском издании. Элизабет Порецки сказала, что в конце 1920-х годов у Людвика был агент на высоком уровне в британской разведке.

В 1966 году я поехал в Париж, чтобы повидаться с миссис Порецки, мегерой, которая ревностно оберегала память своего мужа и с подозрением относилась ко всем агентам западного империализма. Я немного поговорил на эту тему, а затем напомнил ей отрывок из книги. Конечно, рискнул предположить я, она перепутала даты, и предположительно этим агентом был Филби? Она пришла в негодование, крича на меня за мое невежество.

— Это был не Филби, — пробормотала она. — Людвик руководил этим агентом в Амстердаме в 1928 и 1929 годах. Филби тогда был всего лишь школьником.

— Как ты думаешь, ты смог бы узнать этого человека? — спросила я, изо всех сил пытаясь скрыть свое волнение.

Она начала увиливать. Она сказала мне, что все еще верна LES NOTRES. Она никогда не смогла бы сообщить.

— О нет, — сказал я ей, — ничего подобного — нам это просто нужно для наших записей.

Я достал из своего портфеля пачку из двадцати фотографий. Некоторые из них были фиктивными, другие принадлежали известным коллегам ее мужа, а одна фотография Эллис датировалась серединой 1920-х годов. Она выбрала всех, кого ей следовало знать, и Эллиса тоже.

— Я не знаю имени этого человека, — сказала она мне, — но я уверена, что он знаком.

Из Парижа я поехал на автобусе в Амстердам, чтобы повидаться с женщиной по имени миссис Пик, вдовой голландца Анри Пика, который работал советским нелегалом и завербовал нескольких шпионов в Великобритании в довоенный период, включая Джона Герберта Кинга, шифровальщика в Министерстве иностранных дел. Элизабет Порецки предложила мне навестить миссис Пик на случай, если она сможет пролить свет на выбранную ею фотографию. Миссис Пик была женщиной того же склада и явно была предупреждена о моем скором прибытии. Она тоже выбрала фотографию Эллиса, но отказалась сказать почему.

Была еще только одна зацепка. Элизабет Порецки рассказала в своей книге, как Рихард Зорге, великий советский нелегал, который в конечном итоге создал одну из самых важных шпионских сетей в истории в Китае и Японии во время Второй мировой войны, побывал в Великобритании в конце 1920-х годов. Его миссия была чрезвычайно опасной, но она сказала мне, что не знает больше подробностей, и слишком явно пыталась отговорить меня от посещения вдовы Зорге, Кристианы, которая жила в семинарии недалеко от Нью-Йорка. Я телеграфировал Стивену де Моубрею, который в то время работал в Вашингтоне офицером связи МИ-6, и попросил его навестить ее.

Кристиана Зорге вставила последнюю деталь в мозаику, но оставила картинку по-прежнему невыносимо расфокусированной. Она действительно помнила задание Зорге и сказала, что оно состояло в том, чтобы встретиться с очень важным агентом, хотя она ничего не знала о его личности. Она вспомнила только один фрагмент — встречу на углу улицы в Лондоне. Они с Рики пошли вместе на встречу с этим агентом, но он сказал ей держаться подальше и прикрывать его на случай, если возникнут проблемы. Может ли она узнать этого человека? Стивен спросил ее. Она видела его, но не очень хорошо. Он показал ей фотографии.

— Этот мужчина кажется знакомым, — сказала она, — но я не могла быть уверена спустя более сорока лет.

Это была фотография Эллиса.

В конце концов, Эллиса допросили. Он был стар и утверждал, что у него плохое здоровье, поэтому Банни Панчефф и мне было поручено относиться к сеансам крайне осторожно. Эллис несколько дней все отрицал. Он бушевал и винил во всем завистливых коллег. Но когда мы представили доказательства, отчет офицера абвера и список рекомендаций по прослушиванию телефона, он начал слабеть.

После обеда в пятницу он вернулся в комнату для допросов в подвале старого военного министерства, известную как комната 055, с отпечатанным на машинке листом бумаги. Это было своего рода признание. Он утверждал, что в первые годы работы в МИ-6 у него были неприятности. Его послали на задание без подготовки и без денег, и он начал снабжать «куриным кормом», случайными обрывками информации о планах МИ-6, своего агента Зиленски (его шурин), который поддерживал связь с фон Петровым, чтобы получить взамен больше разведданных. Это была опасная игра, и вскоре его начали шантажировать. Он утверждал, что его жена была больна, и ему нужны были деньги, поэтому он согласился предоставить Зиленски больше информации.

Признание Эллиса было тщательно затемнено по краям, чтобы скрыть, какие именно разведданные он сообщил и куда они делись, поэтому на допросе мы попросили его прояснить это. Он признался, что передал подробные планы боевых действий британской разведке, а также передал телефонную связь Гитлера и фон Риббентропа, хотя знал, что фон Петров передавал эти материалы немцам. Часть информации абвера поступила от Стивенса и Беста, которые были схвачены гестапо хитростью на голландско-германской границе. Мы смогли поговорить с ними после войны, и они сказали, что на допросе были поражены тем, как много абвер знал об организации МИ-6. Мы спросили Эллиса, когда он в последний раз общался с русским эмигрантом. Он признался, что это было в декабре 1939 года, после начала войны.

Эллис был продажным, хитрым человеком. Он сидел там, лишенный своего звания, бледный и опухший. Но я ни разу не услышал извинений. Я мог понять, как человек может выбрать Советы по идеологическим убеждениям. Но продавать коллег немцам за несколько фунтов во время войны? Я сказал ему, что если бы его поймали в 1939–40 годах, он был бы повешен.

Эллис явно думал, что допрос закончен. Но он только начался. Мы сказали, что хотели знать о его связях с Советами. На мгновение он заколебался перед нами, затем нанес ответный удар.

— Никогда! — кричал он, — никогда с коммунистами…

На следующий день мы рассказали ему о странной цепи событий — его поездке в Австралию, его быстром возвращении в Британию и совпадении с дезертирством Петрова. Но он все отрицал, даже когда его уличили в неоднократной лжи о своих действиях, пока он не ушел в отставку. Даже санкционированное предложение неприкосновенности не могло заставить его изменить свое мнение. Но я почти не сомневаюсь в причастности Эллиса к русским.

Банни Панчефф и я составили протокол по этому делу и пришли к выводу, что, по нашему мнению, Эллис, безусловно, занимался шпионажем в пользу немцев, в том числе во время войны, и что, по нашему мнению, он также был долгосрочным агентом российской разведывательной службы, пока его не лишили секретного доступа. Отчет был безоговорочно одобрен Кристофером Филпоттсом и представлен Дику Уайту и его заместителю Морису Олдфилду.

Олдфилд был застенчивым и хорошим человеком, прекрасно разбиравшимся в принципах контрразведки. Но он плохо разбирался в людях. Сначала он сомневался в правдивости признания Эллиса, пока, в конце концов, Банни Панчефф не сыграл с ним решающую роль. Но даже несмотря на то, что мы раскрыли предателя крупного масштаба, иногда мне казалось, что это меня обвиняют. Олдфилд презирал атмосферу страха, порожденную проверками Филпоттса, и вел активную кампанию, чтобы переубедить Дика. Тот факт, что Эллис признался, казалось, почти не повлиял на его мышление. Насколько он был обеспокоен, все это было давным-давно, и лучше всего забыть.

Поскольку в конце 1960-х годов атмосфера против расследований изменилась, я отчаянно хотел, чтобы некоторые из выводов FLUENCY были более широко распространены в обеих службах. Я был уверен, что это единственный способ восстановить общее согласие на продолжение работы. На данный момент люди ничего не знали об этих случаях, и для них наша деятельность казалась слепым маккартизмом. D3 стал таким масштабным разделом, охватывающим свободное владение языком и исследования D3 в 1930-х годах. Неизбежно, что другие старшие офицеры были возмущены его приоритетным призывом к ресурсам и персоналу, и поскольку у них не было возможности оценить важность выполняемой нами работы, их негодование росло. Меня обвинили в подозрительности ко всем. Ф. Дж. защитил бы меня, если бы нападения были публичными. Однажды он повернулся и сказал нападавшему на меня: «Быть подозрительным — это работа Питера». Как и Энглтон, я чувствовал, как множатся мои враги. Это было любопытное ощущение. После многих лет работы охотником я внезапно почувствовал, что за мной охотятся.

Ситуация достигла апогея в 1969 году на ежегодной конференции, на которой присутствовали старшие офицеры МИ-5 в колледже государственной службы Саннингдейла в Беркшире. Несколько офицеров начали ожесточенные нападки на меня и других, вовлеченных в D1 (расследования), а также на работу, которую мы выполняли. Чего когда-либо добился D3? — они спросили. Они говорили об узах доверия между коллегами-офицерами, разрушенных атмосферой подозрительности. По их словам, страдают невинные люди.

— Какие невинные люди? — спросил я. — Это ложь. Кто? Ты называешь их!

Мои руки были связаны — я не мог говорить конкретно или в общих чертах и был вынужден защищаться, подчеркивая, что каждый шаг, который мы предпринимали в связи с делом, был одобрен Ф. Дж. лично. Но без моего объяснения им долгой истории поиска проникновения они, возможно, не смогли бы понять.

После этого я обратился к Ф. Дж. с просьбой опубликовать статью об оценке «FLUENCY». Я обрисовал в общих чертах то, что мы могли бы распространить среди семидесяти лучших офицеров: резюме непрерывных обвинений в проникновении со времен войны, включая приписывания известным шпионам, где это возможно, и указывая на большое количество все еще необъяснимых обвинений. Ф. Дж. отказался даже рассматривать это.

— Если я сделаю это, Питер, — сказал он, — это разобьет сердце Службы. Мы никогда не оправимся.

— Но эти люди даже не знают, что Блант был шпионом. Как они могут сочувствовать и поддерживать нашу работу, если им ничего не говорят?

— На мой взгляд, — сказал он, — было бы лучше, если бы никто не знал, никогда!

— Но как нам жить дальше? — спросил я его. — К нам на службу каждый год приходят молодые люди. Они слушают записи, они читают служебные истории, и они ничего не узнают об этом, а это самая важная тема из всех существующих. Как вы можете ожидать, что они будут жить во лжи? С таким же успехом вы могли бы вообще не выполнять ничего из этой работы, если только не посмотрите правде в глаза и не покажете людям, что у нас есть, объяснив им, как все это произошло, и не скажете людям: «Смотрите, здесь есть эти пробелы, и именно поэтому мы должны продолжать».

Ф. Дж. не потерпел бы ничего подобного. Были моменты, правда, их было немного, но это был один, когда он был неизменен.

— А как насчет меня? — спросил наконец я. — Как мне жить дальше в офисе, сталкиваясь с таким уровнем враждебности?

Он внезапно стал стальным.

— Это цена, которую тебе приходится платить за то, что ты судишь людей.

В 1968 году, после его освобождения, Майкл Хэнли был назначен главой контрразведки. С тех пор, как в прошлом году произошли травмирующие события, мы с Хэнли почти не разговаривали. Он никогда ничего не говорил, но я мог сказать, что он винил меня за решение провести расследование в отношении него. Когда он принял руководство, он, не теряя времени, попытался подрезать мне крылья. Сначала это были публичные пощечины.

— О, Питер, — насмешливо говорил он, — это просто еще одна из твоих безумных теорий.

Но затем его нападение стало более серьезным. Он начал удалять персонал и ресурсы из D3 везде, где это было возможно. Сначала я боролся за свой угол и пошел в F. J., чтобы добиться их восстановления, но через некоторое время я начал сомневаться, стоило ли за это бороться. Исследовательское задание D3 близилось к завершению. Нерешенной оставалась только проблема с проникновением на высоком уровне, и она была отложена более чем на три года, без особых признаков того, что она когда-либо будет возобновлена. Постоянное напряжение на работе сказывалось на моем здоровье. Мои мысли обратились к выходу на пенсию и к моей первой любви — фермерству.

Я решил, что по крайней мере должен лично встретиться с Хэнли, прежде чем сдаваться. Я пошел к нему и прямо спросил, почему он пытается выгнать меня со Службы. Он утверждал, что никакого преследования не было. Просто D3 стала слишком большой, и все чаще поступали жалобы на то, что некоторые из ее менее гламурных, но не менее важных задач, таких как оценка безопасности министров и тому подобное, игнорировались.

— Ну, тогда дайте мне офицера, который будет следить за оформлением документов, — возразил я.

Но Хэнли отказался.

— Я знаю, что я плохой администратор, — признал я, — но вы уверены, что настоящая причина этого не в том, что вы затаили обиду на этот тип работы?

Лицо Хэнли покраснело. Он знал, к чему я клоню, но отрицал, что его собственный опыт влияет на его суждения.

— Полагаю, вы знаете, что это был я? — спросил я. — Вы когда-нибудь видели досье?

Лед был сломан. Я вернулся в свой офис и достал папку с расследованием дела Харриета. Я показал Хэнли все — как поиск агента среднего уровня вытекал из отчета «FLUENCY», как охота за шпионом высокого уровня была отложена в долгий ящик, запросы D3, дела Уотсона и Проктора, расследования, визит к его психиатру.

— Я никогда не осознавал, — признался он, изучая досье.

— Мы — люди, которых попросили сделать грязную работу, — сказал я ему с горечью, — и теперь, когда мы выполнили большую часть работы, они хотят спрятать ее под ковер и забыть нас, и забыть то, что мы сделали.

Внушение бремени ужасных секретов, которое так мало кто взваливал на свои плечи, оказало глубокое влияние на Хэнли. Он понял, что у него не было опыта ни в чем из этого, и его единственные знания о D Branch были получены во время работы в польском отделе в 1950-х годах. Чтобы добиться успеха в D Branch, ему нужно было руководство. Однажды он вызвал меня в свой офис и объяснил свою проблему. Он был довольно прямолинеен, и я уважал его за это. Он все еще хотел сломать D3. Его гигантская задача была почти завершена, сказал он мне, и в любом случае он хотел, чтобы я стал его личным консультантом по всей реорганизации филиала D, которую он планировал. Я должен был видеть каждую бумагу и иметь доступ ко всем делам в Отделении с кратким изложением, чтобы помочь ему с моими глубокими знаниями за предыдущие пятнадцать лет. В отличие от любого другого офицера, я никогда не переезжал из отделения D. Как и обещал Дик Уайт на моем собеседовании, я не получил повышения, но тогда меня не заставляли играть на музыкальных стульях, переходя из отдела в отдел каждый второй год. Отделение D было моей жизнью. Я знал каждое дело и досье. Это было честное предложение, и я немедленно согласился.

Но это все еще оставляло проблему проникновения.

— Кто будет продолжать эту работу? Мы не можем снова упустить это из виду, иначе накопится еще одно количество нераскрытых дел, — спросил я.

Больше года я был убежден, что нам нужен какой-то формальный механизм для рассмотрения всего вопроса о внутреннем проникновении. Проблема 1960-х годов заключалась в том, что в Службе не было отдела, где можно было бы расследовать утверждения о проникновении. Все было ad hoc. У «FLUENCY» не было официального статуса, это была просто рабочая группа. Работа в D1 (расследования) давалась нелегко, потому что их правильной задачей было расследовать проникновения, которые происходили за пределами Службы. Именно это отсутствие механизма способствовало обвинениям в «гестапо» в офисе. На нас смотрели как на людей, проводящих расследования вне обычных каналов, и в такой организации, осознающей иерархию, как МИ-5, это было серьезной проблемой. При наличии соответствующего раздела, посвященного работе, Служба могла бы видеть, что руководство полностью поддержало ее. Другими словами, это было бы легитимно.

В моем сознании был еще один фактор, я знал, что если проблема высокоуровневого проникновения когда-либо будет решена, это можно сделать, только предоставив свежим умам доступ к проблеме. За последние десять лет тема стала тесно связана с личностями — в основном моими и Артура. На нас смотрели как на людей, затаивших обиду, или как на людей с навязчивыми идеями, неспособных представить себе какую-либо иную интерпретацию, кроме того, что Холлис виновен. Я яростно лоббировал Хэнли и Ф. Дж., пытаясь убедить их создать такой отдел и укомплектовать его людьми, которые не имели никакого отношения ни к Артуру, ни ко мне, ни к ужасным событиям предыдущих десяти лет.

Хэнли сомневался, но Ф. Дж. немедленно ухватился за идею и убедил Хэнли включить ее в свои планы. К концу 1968 года реорганизация была завершена. Отделение D стало отделением K, которое было разделено на два отдельных подразделения — KX, которое занималось всей следственной работой и имело своего собственного директора в Совете директоров, и KY, которое отвечало за боевой порядок и операции, также со своим собственным директором. KX включал D1 (расследования) и большую часть старого D3 и состоял из трех секций Kl и K2, которые были советскими и спутниковыми исследовательскими секциями, K3, которая теперь была исследовательской, из D3 исключен отдел, обслуживающий следственные подразделения, и создано новое подразделение K7, на которое возложена исключительная ответственность за расследование утверждений о проникновении в разведывательные службы. КИ состоял из К4, боевого порядка, К5, который отвечал за управление агентами и их операции, и К6, который взял на себя ответственность за все оценки безопасности и составление отчетов специалистов, министерские брифинги, специальные индексы и сбор записей, которые ранее находились под моим контролем в D3.

Данкум Ваг был первым офицером, назначенным главой K7. Он был хорошим выбором — разумный, уравновешенный офицер, который всегда был скрупулезен в своих рассуждениях и, как только его решение было принято, вдвойне впечатляюще обосновывал предложенный им курс действий. Его карьера чрезмерно пострадала из-за ошибки при освобождении Хоутона от ответственности после жалобы его жены десять лет назад. Но основательная тяжелая работа, в том числе в моей рабочей группе в московском посольстве, принесла ему большой шанс, и K7, безусловно, был им. Его поддерживал решительный бывший офицер морской пехоты по имени Джон Дэй. Я настоятельно рекомендовал, чтобы никто, кто был вовлечен в проблему проникновения на сегодняшний день, не работал в K7.

У меня была одна встреча с Данкамом Вагом, и я передал ему все, что было в моем сейфе, что имело отношение к «FLUENCY», — все записи из моих собственных внештатных расследований биографии Холлиса, мои анализы дела Лонсдейла, кое-какую работу над агентом среднего уровня. Только когда он забрал их, я понял, каким бременем были эти маленькие зеленые коробочки с кодами все эти годы.

— Ну вот, — сказал я, — теперь это твоя проблема, слава богу!

В первые дни я имел очень мало общего с K7. Ни Данкум Ваг, ни Джон Дэй не хотели, чтобы я был рядом, опасаясь, что это повредит их собственной свободе маневра и авторитету, и я это понимал. Я действительно познакомил Джона Дэя с Блантом и снова обсудил весь вопрос о том, почему русские позволили ему покинуть МИ-5 в 1945 году. Блант всегда считал это странным.

— Я думаю, если бы они оказали на меня давление, я, вероятно, остался бы, по крайней мере на некоторое время. Мне понравилась эта работа, и я обожал Гая Лидделла и Дика Уайта, и я думаю, что все еще мог бы заниматься своим искусством, но они никогда не просили меня.

Блант не смог пролить свет на то, была ли уже замена ему в офисе, хотя он знал, что именно это нас беспокоило. Мы показали ему сообщение «ВЕНОНЫ» с восемью криптонимами. Но они ничего для него не значили. Единственным фрагментом, который у него остался, был обед, который он посетил с Гаем Берджессом и Грэмом Митчеллом в Реформ-клубе. Очевидно, это был очередной сеанс проверки, но что касается того, действительно ли Гай пытался что-то предпринять, Блант заявил, что ему ничего не известно. Немного позже мне сказали, что Джон Дэй наконец-то допросил Митчелла, и они были вполне удовлетворены тем, что он был на свободе. Как я всегда подозревал, все свелось к Холлису.

Долгое время я ничего не слышал. Затем однажды ко мне пришел Джон Дэй. Он принес с собой первый отчет K7 о проникновении высокого уровня. В нем был сделан категорический вывод, что Холлис был лучшим кандидатом, и рекомендовано его немедленное расследование и допрос.

— Я всегда думал, что вы видели красных под кроватями, — сказал Джон Дэй после того, как я прочитал отчет, — но я хотел сказать вам, что, по-моему, вы были правы с самого начала.

На этот раз спасения не было — ни для меня, ни для Ф. Дж., ни для мужчины в черном костюме, играющего в гольф в тихом уединении в сомерсетской деревне Кэлкотт.