История Константина Волкова была первым досье, которое мы расследовали. Это уже было предметом интенсивных расследований D3, направленных на то, чтобы отследить второго из двух шпионов Министерства иностранных дел, упомянутых в списке. Я решил, чтобы Джеффри Садбери, офицер GCHQ, который руководил программой «ВЕНОНА», перевел весь документ заново. Садбери свободно говорил по-русски, но, что важнее всего, из программы «ВЕНОНА» он был знаком с жаргоном российских спецслужб, использовавшимся в то время, когда Волков пытался дезертировать, в то время как сотрудник британского посольства в Турции, сделавший оригинальный перевод, не был знаком.

Одна запись в списке Волкова особенно озадачила меня. В оригинальном переводе это относилось к его знанию досье и документов, касающихся очень важных советских агентов в важных учреждениях Лондона.

«Судя по их криптонимам, таких агентов семь, пять в британской разведке и двое в Министерстве иностранных дел. Я знаю, например, что один из этих агентов выполняет обязанности главы департамента британской контрразведки».

Когда в 1951 году дело против Филби было впервые составлено, МИ-5 предположила, что последним шпионом, на которого ссылался Волков, был Филби, который в 1945 году действительно исполнял обязанности главы отдела МИ-6 — контрразведки, ответственного за советскую контрразведку. Но я сам достаточно знал русский от «ВЕНОНЫ», чтобы увидеть, что в русском языке было два слова, которых не было в оригинальном переводе, — слово OTDEL, что означает «секция», за которым вплотную следовало слово «УПРАВЛЕНИЕ», означающее «директорат» или «высшее подразделение». В любом случае, не было непреодолимой причины, по которой эта конкретная запись Волкова должна была принадлежать Филби. Всего в британской разведке было пять шпионов, и любой из них с таким же успехом мог быть Филби.

Через несколько дней после того, как я передал Садбери список Волкова, он взволнованно позвонил мне, на мгновение почти забыв переключиться на свой шифратор.

— Перевод неправильный, — сказал он, — это все идиома НКВД. Человек, написавший это, очевидно, был довольно высокопоставленным. Он написал это очень тщательно, гордясь своим профессиональным мастерством и знаниями. Настоящий перевод должен гласить: «Я знаю, например, что один из этих агентов выполняет обязанности главы отдела британского управления контрразведки». На самом деле я скорее думаю, что должность этого человека временная. Он «выполняет обязанности», а не на самой работе, что наводит меня на мысль, что он исполняющий обязанности главы, или что-то очень похожее на это…

— Мне жаль, — осторожно ответил я.

— Но разве вы не понимаете, — завопил Джеффри сквозь электронную дымку, — британское управление контрразведки — это МИ-5, а не МИ-6!

Смысл был кристально ясен. Если Садбери был прав, то это был не Филби, и это также не могло быть прямолинейным, поскольку он никогда не исполнял обязанности главы чего-либо. Только один человек исполнял обязанности главы отдела британского управления контрразведки в 1944–45 годах. Его звали Роджер Холлис.

Второе обвинение касалось шпионки МИ-5 Игоря Гузенко «Элли», которую я впервые увидел в записной книжке Энн Ласт во время расследования дела Митчелла. Она изучила дело «Элли» в мельчайших деталях. Необычным в «Элли» Гузенко был тот факт, что это произошло в сентябре 1945 года, в точно тот же период, когда Волков сделал свое заявление об «исполняющем обязанности главы», а также в тот же день, когда мы совершили решающий прорыв в трафике ВЕНОНЫ.

Суть истории Гузенко была проста. Он сказал, что знал о существовании шпиона в «пятерке МИ». Он узнал об этом от друга, Любимова, который работал вместе с ним в главной шифровальной комнате ГРУ в Москве в 1942 году. Переписка «Элли» осуществлялась через тайники, одним из которых была трещина в надгробной плите. В «Элли» было что-то русское, сказал Гузенко, либо из-за его прошлого, либо потому, что он бывал в России, либо мог говорить на этом языке. «Элли» был важным шпионом, потому что он мог изъять из МИ-5 файлы, которые касались русских в Лондоне.

Любимов показал ему фрагменты телеграмм от шпиона, кодовое имя которого было «Элли». Гузенко сказал, что, когда приходили телеграммы «Элли», в шифровальной комнате всегда присутствовала женщина, которая первой читала расшифровки и, при необходимости, передавала их прямо Сталину. Я пригласил Исмаила Ахмедова, старшего офицера ГРУ, который в конце войны перебежал на Запад, в Великобританию, и спросил его, кем могла быть эта женщина. Он сказал, что ее звали Вера, и она контролировала всех нелегалов ГРУ на Западе и работала непосредственно под его началом, хотя процедуры безопасности были такими, что она никогда не раскрывала ему личности своих агентов. Александр Фут, который работал на ГРУ нелегалом в Швейцарии во время войны, прежде чем дезертировать в конце 1940-х годов, также описал Веру (в своей книге «Руководство для шпионов») как женщину, которая отвечала за него, когда он посетил Москву для обучения в 1945 году.

Первая проблема с историей Гузенко заключалась в том, что за годы, прошедшие с тех пор, как он впервые рассказал ее в 1945 году, он изменил детали. «Пятерка из МИ» стала МИ-5. Различие было жизненно важным. Теоретически «пятеро из МИ» можно было бы принять за отсылку к пятому отделу МИ. И конечно же, в 1942 году Филби работал в пятом отделе МИ-6. Другая проблема с Гузенко заключалась в том, что к середине 1960-х он был хроническим алкоголиком. Его память была в лучшем случае ненадежной в отношении событий, произошедших более двадцати лет назад. Я отправил запрос в канадскую КККП за разрешением еще раз взять интервью у Гузенко, но нам сказали, что Гузенко создавал проблемы канадским властям из-за своего алкоголизма и вымогательства денег. Они опасались, что дальнейший контакт с ним усугубит проблемы, и существовал высокий риск того, что Гузенко может попытаться предать огласке цель нашего с ним интервью.

Я спросил КККП, есть ли у них оригинальные записи допроса Гузенко, поскольку они были лучшим доказательством того, что именно он сказал об Элли в первые дни после дезертирства. Офицер КККП, который присматривал за Гузенко, был давно мертв, а его записи не были подшиты, но почти наверняка уничтожены.

Доказательства в досье британской разведки только еще больше усложнили достоверность истории Гузенко. Когда Гузенко дезертировал, офицер МИ-6 Питер Дуайер отправился из Вашингтона в Канаду, чтобы присутствовать на его допросе. Дуайер ежедневно отправлял телеграммы в штаб-квартиру МИ-6 в Лондоне с изложением информации Гузенко. Телеграммами Дуайера занимался глава советской контрразведки в МИ-6 Ким Филби. Филби на следующей неделе пришлось столкнуться с насущной проблемой, связанной с почти одновременным сближением Волкова с британцами в Турции. По счастливой случайности он попросил, чтобы его коллега по МИ-5, Роджер Холлис, отправился в Канаду, чтобы встретиться с Гузенко вместо него. Было ли это совпадением, задавались мы вопросом, или договоренность была достигнута, зная, что Холлис был коллегой-шпионом и ему можно было доверить замутить воду в деле Гузенко? Однако от «ВЕНОНЫ» мы узнали, что КГБ не знал о существовании шпиона ГРУ в МИ-5, когда Холлис ездил в Канаду и брал интервью у Гузенко. Наиболее конкретный и важный материал, которым располагал Гузенко, касался возможных шпионов в программе разработки атомного оружия, и в отчете Холлиса этот аспект был подробно рассмотрен. Шпионка Элли в «пятерке МИ» была почти сноской. Холлис решил, что Гузенко запутался в структуре британской разведки. Гузенко ошибался, и дело было похоронено. Это было ошибочное суждение.

Тем не менее зацепка зафиксировалась в сознании Гая Лидделла, тогдашнего главы контрразведки. В своих дневниках он размышлял о возможной личности Элли. Как ни странно, я узнал об этом только после того, как бывшая секретарша Лидделла принесла дневники мне, попросив сохранить их, поскольку Холлис приказал их уничтожить. Я снова сделал паузу для размышления. Был ли это шанс, или у Холлиса была какая-то другая причина скрыть дневники Лидделла?

В 1965 году нам удалось извлечь из «ВЕНОНЫ» новое сообщение, которое изменило предположение, кем мог быть «Элли». Одна неделя трафика «ВЕНОНЫ», в которую мы ворвались, началась 15 сентября 1945 года с сообщения Кротову, в котором без чувства паники обсуждались меры предосторожности, которые он должен предпринять для защиты ценной АРГЕНТУРЫ в свете проблем, с которыми сталкиваются «соседи» в Канаде. Это явно была ссылка на дезертирство Гузенко, которое произошло в Канаде на прошлой неделе. Мы уже знали, что «соседи» — это на жаргоне КГБ обозначение ГРУ, на которое работал Гузенко. У КГБ не было причин опасаться, что кто-либо из его агентов в Великобритании был скомпрометирован Гузенко. ГРУ не знало секретов КГБ, и в любом случае Филби был там, чтобы ежедневно отслеживать любые непредвиденные события.

Однако к концу недели трафика, 22 сентября, тон сообщений заметно меняется. Непринужденный тон исчезает. Кротов получает подробные инструкции о том, как действовать со своими агентами. Встречи должны быть сведены к абсолютному минимуму, по возможности только раз в месяц.

Вопрос, на который нам нужно было ответить, заключался в следующем: почему Московский центр внезапно так забеспокоился о последствиях показаний Гузенко? Гузенко фактически дезертировал 5 сентября, за две недели до этого, и почти сразу же ГРУ должно было провести предварительную оценку ущерба и необходимые меры предосторожности в отношении любых активов, которые, как они опасались, мог выдать Гузенко. К 12 сентября подробности того, что Гузенко говорил своим докладчикам в Канаде, перешли от Питера Дуайера обратно Киму Филби в штаб-квартиру МИ-6 в Лондоне. И все же только неделю спустя КГБ внезапно забеспокоился.

Ответ лежал в досье МИ-6 за соответствующий период. 18–19 сентября на стол Филби поступила телеграмма, в которой Гузенко впервые подробно описал шпионку под кодовым именем «Элли». Это был первый раз, когда Филби узнал о каком-либо упоминании шпиона в «пятерке из МИ». Настоящая копия телеграммы, когда мы изучали ее в 1960-х годах, была сложена вчетверо с грязными краями, как будто ее положили во внутренний карман, и была подписана «Харпом» (инициалы Филби) через два дня после того, как он ее получил. Очевидно, что он удалил телеграмму в течение этих двух дней и показал ее своему советскому контролеру в Лондоне. Ни с одной другой телеграммой в досье, касающемся Гузенко, не обращались подобным образом. Очевидно, это была та самая телеграмма, которая вызвала такое беспокойство в конце недели на «ВЕНОНЕ».

Я попросил GCHQ провести проверку всего трафика КГБ, идущего из Лондона в Москву. Мы не смогли прочитать ничего из этого трафика. Единственные совпадения в «ВЕНОНЕ», которые у нас были, происходили другим путем, из Москвы в КГБ в Лондоне. Садбери сказал мне, что единственной заметной вещью, которую GCHQ смог обнаружить в трафике, было сообщение, отправленное 19–20 сентября, о котором они могли сказать, что это было сообщение с наивысшим приоритетом, потому что оно перекрывало все остальные по тому же каналу. Значение было очевидным — оно было отправлено на следующий день после того, как Филби получил телеграмму МИ-6, содержащую описание Гузенко шпионки «Элли» в «пятерке МИ». Действительно, когда GCHQ провел групповой анализ сообщения, они смогли прийти к выводу, что оно соответствовало той же длине, что и дословная копия телеграммы МИ-6 из Канады, которую Филби удалил из файлов.

Как только мы поняли, что Лондон отправил высокоприоритетное сообщение в Москву, мы поискали ответ. В строке, идущей в другую сторону, из Москвы в Лондон, было только одно высокоприоритетное сообщение. До сих пор мы никогда не могли правильно прочитать это конкретное сообщение. Оно было датировано самым концом трафика недели, но поскольку ему был присвоен высокий приоритет, оно было получено в Лондоне несколько раньше, чем другие сообщения, которые мы прочитали. В конце 1965 года Садбери и я предприняли решительную атаку на это сообщение, используя в качестве подкрепления предположение, что это был ответ на сообщение, содержащее информацию из телеграммы Филби. В конце концов, нам удалось обнародовать это. В нем говорилось: «От Вождей получено согласие проконсультироваться с соседями по поводу материалов Стэнли об их делах в Канаде. Данные Стэнли верны».

Я помню, как сидел в офисе Садбери, ломая голову над этим переводом. В этом не было никакого смысла. Сначала я подумал, не допустили ли мы ошибку, но Садбери сверил перевод с другой стороной «ВЕНОНЫ», и данные о торговом движении были прочитаны идеально. Ошибки не было. Филби к тому времени, когда было отправлено это сообщение, был первоклассным агентом КГБ и главой контрразведки в МИ-6 на протяжении большей части десяти лет, и все же казалось, что они сомневались в его интеллекте. Почему это требовало проверки? Что такого было в данных Стэнли, что повергло КГБ в такое замешательство?

Только одно объяснение могло объяснить все эти странности. КГБ, должно быть, не знал о шпионе в «пятерке МИ», контролируемой ГРУ. Таким образом, когда Филби передал им новости об этом шпионе и угрозах в его адрес со стороны Гузенко, КГБ пришлось получить разрешение от «Вождей», Политбюро, проконсультироваться с «соседями», ГРУ, чтобы спросить, действительно ли у них есть такой агент в Лондоне. Получив заверения от ГРУ, что у них действительно есть такой шпион, КГБ понял, что в Лондоне, скорее всего, начнется переполох, поэтому они отправили обратно сообщение, подтверждающее данные Стэнли, и сопроводили его срочными приказами усилить безопасность.

Но кто такой «Элли» и где он работал? Он явно не был Блантом или Филби, поскольку мы знали, что они никогда не контролировались ГРУ. Я спрашивал каждого русского перебежчика на Западе, что означает фраза «пятеро из МИ». Все заверили меня, что это означает МИ-5, а не Отдел V МИ-6 или что-то еще. Кем бы ни был Элли, он, должно быть, имел доступ к файлам на русских, что бесспорно указывало на его принадлежность к отделу F, где обрабатывались эти материалы. Старшим офицером в отделе F был Роджер Холлис, тот самый подозреваемый, которого Волков назвал «исполняющим обязанности главы».

FLUENCY потратил годы, пытаясь разгадать загадку, которая лежала в трех взаимосвязанных нитях: «исполняющей обязанности главы» Волкова, «Элли» Гузенко и «ВЕНОНЫ» с ее восемью криптонимами, каждый из которых объединился в ту единственную неделю в сентябре 1945 года. Это был Митчелл или Холлис? Оба или ни один? Сходство между этими нитями было сверхъестественным. «Исполняющий обязанности главы» и «Элли» оба указали на одних и тех же двух мужчин, но первое обвинение касалось КГБ, а второе — ГРУ. У «ВЕНОНЫ» было восемь шпионов; в списке Волкова говорилось о семи в Лондоне, двух в Министерстве иностранных дел и пяти в британской разведке. Маклин пробыл в Вашингтоне год, поэтому он не мог быть одним из шпионов Министерства иностранных дел. Берджесс, вероятно, был одним из них. В соответствующее время он работал в отделе прессы Министерства иностранных дел. Лучшим выбором для другого, казалось, был шпион Министерства иностранных дел Кривицкого «Итон и Оксфорд», которого Филби использовал, чтобы отвлечь МИ-5 от Маклина, когда сеть захлопнулась на нем в 1951 году.

Но что было с пятью шпионами британской разведки? Одним из них был Филби, другим — Блант, а третьим — Кэрнкросс. Теоретически Лонг мог быть четвертым шпионом Волкова, но в это время его не было в Лондоне, и он никак не мог быть одним из восьми криптонимов «ВЕНОНЫ», поскольку в сентябре 1945 года находился в Германии. Это все еще оставляло неучтенным одного шпиона Волкова, «исполняющего обязанности главы», а также четырех криптонимов «ВЕНОНЫ», одним из которых предположительно был «исполняющий обязанности главы», а другим — второй шпион Министерства иностранных дел Волкова. Что касается Элли, то его следов нигде не было.

Третьим обвинением было дело Скрипкина. Это передал нам Юрий Растворов, второй секретарь российского посольства в Токио, который на самом деле был подполковником КГБ. Британская военно-морская разведка установила контакт с Растворовым осенью 1953 года и начала переговоры о его дезертирстве. Растворов, в конце концов, согласился уйти на Запад, но только при условии, что его доставят прямиком в британскую колонию, такую как Австралия (!), а не обратно в Британию. Он сказал, что его нежелание возвращаться в Великобританию было вызвано тем, что он знал, что в британской контрразведке «крот», хотя он не стал вдаваться в подробности.

Военно-морское разведывательное управление (NID) организовало доставку сотрудника КГБ на самолете транспортного командования королевских ВВС из Токио в Сингапур, где они намеревались передать его совместному учреждению МИ-5 — МИ-6 SIFE (Security Intelligence Far East). Растворову не сообщили об этих планах, но, к сожалению, когда самолет выруливал к концу взлетно-посадочной полосы, на Токио обрушилась снежная буря, и самолет не смог взлететь. Ожидая, пока шторм утихнет, из разговоров экипажа Растворов понял, что самолет направляется в Сингапур, а не в Австралию. Он запаниковал и сбежал с самолета, немедленно отправился в американское посольство и вместо этого перешел на их сторону.

Некоторое время спустя ЦРУ сообщило, что Растворов предоставил дополнительные подробности о причинах, по которым он полагал, что британская разведка была взломана. Он сказал, что его друг, лейтенант Скрипкин, обратился к британцам на Дальнем Востоке в 1946 году и предложил дезертировать. Скрипкин принял меры, чтобы вернуться в Москву, забрать свою жену, а затем дезертировать во время своего следующего визита за пределы страны. Однако, вернувшись в Москву, Скрипкин был каким-то образом обнаружен КГБ. К нему подошли два офицера КГБ, которые выдавали себя за сотрудников МИ-6. Он выдал себя, был судим и расстрелян.

Когда мы посмотрели, что есть на Скрипкина в архиве, то обнаружили, что на него было досье. В нем содержались копии двух отчетов британской военно-морской разведки на Дальнем Востоке, касающихся планов дезертирства Скрипкина, один из которых датирован маем 1946 года, а другой — июлем 1946 года. Они были скреплены вместе и отправлены из SIFE для информации МИ-5, прибыв в Лондон в первой половине августа. Делом занимался Роджер Холлис, помощник директора филиала F и младший офицер. Холлис проинструктировал младшего офицера создать досье и поместить его в архив, где оно лежал до тех пор, пока Растворов не рассказал свою историю в 1954 году. Когда досье было извлечено, МИ-5 автоматически приписала его Филби.

Когда FLUENCY пересмотрела дело, всплыло несколько новых фактов. Во-первых, когда Голицын дезертировал в 1961 году, он спросил нас, что мы знаем о деле Скрипкина. Он сказал, что работал над этим делом в 1946 году, когда был младшим офицером в отделе контрразведки Первого главного управления. Он вспомнил, что сообщение пришло к нему из Лондона, и определенно не с Дальнего Востока, в конце 1946 года, когда в Москве на земле лежал снег. Без подсказки Голицын рассказал историю о том, как двое сотрудников КГБ обманули Скрипкина, выдавая себя за офицеров МИ-6. Голицына также попросили описать два документа, которые он видел. Голицын был удивительно точен. Первое, по его словам, было отчетом о зондаже Скрипкина и оценкой его ценности. Второе было резюме его планов на будущее, включая адрес в Москве, где с ним можно было связаться. Голицын также сказал, что он уверен, что бумаги были скреплены вместе в то время, когда агент их фотографировал.

Второй новый факт, которым располагал FLUENCY, заключался в том, что Филби, когда его допрашивал Николас Эллиот в Бейруте, спросили, предал ли он Скрипкина. Филби яростно отрицал, что делал это, не зная об этом деле, даже когда ему сообщили о нем больше деталей. Это было очень странно, потому что мы предполагали, что в интересах Филби было бы приписать себе это дело. Возможно, Филби говорил правду в этом случае.

Я организовал полный поиск по всему распространению обоих отчетов Скрипкина, чтобы посмотреть, может ли это пролить дополнительный свет на это дело. Результаты были чрезвычайно показательными. Майский отчет был направлен в военно-морскую разведку (Гонконг), SIFE в Сингапуре и Департамент военно-морской разведки в Лондоне. Они поместили отчет в досье военно-морского ведомства и распространили его в NID, а копию регулярно передавали в военно-морскую секцию отдела R МИ-6. Они, в свою очередь, передали его в Отдел V, который его зарегистрировал. Тщательные поиски в архивах МИ-6 показали, что Филби никогда не был в списке рассылки.

Июльский документ распространялся по тому же пути, за исключением SIFE в Сингапуре. Именно в этот момент они решили скрепить оба отчета и регулярно отправлять их в МИ-5, куда они прибыли 8 августа. Это был первый случай, когда МИ-5 узнала что-либо об этом деле, и это также было единственное место, где оба отчета были скреплены вместе, факт, который идеально соответствовал воспоминаниям Голицына. Кто бы ни предал Скрипкина, он, должно быть, работал в МИ-5, а не в МИ-6. Это исключало Филби, а Блант уже покинул МИ-5 в предыдущем году. И снова палец указывал на Роджера Холлиса, помощника директора филиала F, который вел дело Скрипкина.

Как только форма обвинений благодаря FLUENCY стала ясна, я приступил к самому опасному заданию, за которое когда-либо брался. Без разрешения я начал самостоятельно «внештатно» наводить справки о прошлом Холлиса. Я должен был быть осторожен, поскольку знал, что малейшая утечка информации неизбежно приведет к увольнению. Я поехал в Оксфорд и посетил бодлианскую библиотеку. Там я обнаружил в университетских записях, что Холлис, хотя и поступил в Оксфорд в 1920-х годах, так и не получил ученой степени. Он необъяснимым образом ушел после пяти семестров. Это казалось странным поступком для такого обычного человека. Я посетил старый колледж Холлиса, Вустер, и просмотрел тамошние записи, чтобы выяснить, кто жил на той же лестнице. На четвертом семестре Холлис переехал в берлогу на Веллингтон-сквер, и я просмотрел оксфордские календари, в которых указаны адреса всех студентов, проживающих в Оксфорде, чтобы найти тех студентов, с которыми он жил в одном доме. Я даже проверил записи Университетского общества любителей гольфа в надежде, что где-нибудь там найдется ключ к разгадке личности Холлиса.

Работая без послужного списка Холлиса, я был вынужден работать вслепую. Из разговора с Холлисом я узнал, что он посещал Китай, поэтому я отследил в паспортном столе даты его прибытия и отъезда из Великобритании. Я осторожно навел справки в банке Standard Chartered, где Холлис работал до отъезда в Китай, но, кроме старого адреса пересылки в банке в Пекине, у них не было никаких записей.

Я хотел найти какое-нибудь свидетельство тайной жизни, беспечного друга, признак открытой политической активности. Каждого человека определяют его друзья, и я начал составлять портрет тех, с кем Холлис был близок в те жизненно важные годы в конце 1920-х и 1930-х годах. В Оксфорде особый интерес вызывали два человека — Клод Кокберн и Морис Ричардсон. Оба были левыми: в случае Кокберна, когда я проверил его досье, я заметил, что Холлис хранил досье на протяжении всей войны и никогда не заявлял о своей дружбе в досье, как того требует таможня службы. Интересно, была ли у него причина скрывать свои отношения с Кокберном, человеком с обширными контактами в Коминтерне?

В Китае наблюдалась похожая картина. Китай был очагом политической активности в 1930-х годах и активным местом вербовки членов Коминтерна. Хью Уинтерборн сказал мне, что старый полковник в отставке, которого он знал в Японии, познакомился с Холлисом в Китае, прожив с ним год в одной квартире, и он назначил мне встречу, чтобы я навестил его. Тони Стейблз был бесцеремонным, старомодным военным офицером, и он хорошо помнил Холлиса. Он сказал, что никогда не знал своих политических взглядов, но всегда предполагал, что они были левыми, потому что он общался с такими людьми, как Агнес Смедли, журналистка левого толка и специалист по выявлению талантов Коминтерна, а также с другим человеком по имени Артур Эверт, которого Стейблз описал как международного социалиста.

Другим человеком, которого посетил (Артур Мартин), была Джейн Сиссмор. Джейн Сиссмор была ответственна за то, чтобы привести Холлиса в МИ-5 перед войной. В конце концов она перевелась из МИ-5 в МИ-6, вышла замуж за офицера МИ-6 и стала Джейн Арчер. Она была потрясающей, интеллектуальной женщиной, которая руководила старым отделом исследований коммунистических дел МИ-6. Я часто встречался с ней по вопросам D3. Она всегда была услужлива и говорила мне, что к расследованию следовало приступить много лет назад. Однажды днем я затронул тему Митчелла и Холлиса, которые оба тесно сотрудничали с ней во время войны. Джейн была хитрой старой птицей и точно знала, почему я ее допрашивал.

— Вы бы сказали, любой из них мог быть шпионом? — спросил ее я.

— Они оба не заслуживали доверия, — сказала она мне, — но если бы мне пришлось выбирать более вероятного кандидата, я бы выбрала Роджера.

В ноябре 1965 года Холлис позвонил мне и попросил подняться к нему в кабинет. Это было непохоже на него — вести себя так неофициально. Я никогда раньше не посещал его кабинет без вызова его секретаря. Он тепло приветствовал меня у двери.

— Подойди и сядь, — сказал он, широко улыбаясь.

Он смахнул воображаемую пыль с дивана и сел напротив меня в мягкое кресло. Это тоже было странно. Холлис обычно сидел в кресле с прямой спинкой. Холлису не терпелось перевести встречу в неформальное русло. Он завел довольно неуклюжую светскую беседу о своей скорой отставке.

— Трудные времена, — сказал он, — пенсия небольшая, и каждая мелочь на счету…

— Какие у тебя планы?

— О, я думаю, поселюсь за городом. У меня там есть маленькое местечко. Уехать подальше от всего этого. Немного поиграть в гольф, немного прогуляться… что-то в этом роде.

Он засмеялся каким-то булькающим смехом.

— Забавно думать, что моя фотография будет там через несколько недель, — сказал он, глядя на портреты, которые смотрели на него сверху вниз. Все они были такими разными на вид мужчинами: жесткая военная выправка Келла; отстраненная поза Петри; Силлитоу, сгорбленный полицейский; и Дик, с его непринужденным обаянием и мягкой харизмой.

Холлис повернулся ко мне лицом, наклонившись вперед и положив руки на колени. Он снова улыбался, как чеширский кот.

— Питер, я хотел спросить тебя только об одной вещи, прежде чем уйду. Я хотел знать, почему ты считаешь меня шпионом.

Мне приходилось думать очень быстро. Если я говорил ему неправду, и он знал, что я это сделал, меня в тот день не было дома. Поэтому я говорил ему правду.

В устах Холлиса это звучало так естественно. С тех пор, как мы с ним обсуждали Тислера почти десять лет назад, мы готовились к этой конфронтации. Но теперь, когда это было открыто, лежало на столе между нами, как неодушевленный предмет, слова казались такими неадекватными перед лицом всех тайно лелеемых подозрений, которые были раньше.

— Все это основано на старых обвинениях, сэр, — сказал я ему, — и на том, как все шло не так. Вы знаете мои взгляды на послевоенный провал. Это просто процесс устранения. Сначала это был Митчелл, а теперь это ты.

— О да, но ты наверняка присматривался к новым вещам…?

— Да, старые обвинения, сэр.

В течение часа я рассказывал о Волкове, «Элли» Гузенко и остальном.

— Ну, Питер, — сказал он, мягко смеясь, — ты надел на меня наручники, не так ли?

Я начал перебивать. Он поднял руки лицом вверх, чтобы успокоить меня.

— Все, что я могу сказать, — это то, что я не шпион.

— Но есть ли что-нибудь определенное, сэр, что-нибудь, что я могу предложить перед собранием по FLUENCY, вообще что-нибудь…?

— Вероятно, я смогу откопать записи допроса Гузенко… — его голос звучал неуверенно. — Честно говоря, я действительно не помню Скрипкина. И Волкова…

Он постучал по краю своего сиденья заточенным карандашом и щелкнул зубами.

— Я не думаю, что вы правильно поняли Волкова. Зачем Киму ехать в Турцию? Он бы сначала проверил, — он вздохнул, как будто все это было слишком давно. — Это полезно, не так ли, эта беглость речи…? — внезапно спросил он.

— Я думаю, что да, сэр. Я думаю, что это давно назрело.

— Да, я скорее думал, что ты так подумаешь… Макдональд не так уверен — ну, я полагаю, ты это знаешь.

— Он получает отчеты, сэр. Я полагаю, он их читает.

— О да, я уверен, что мы все их читали, — ответил Холлис. — Они делают чтение увлекательным. Вся эта история. Всегда полезно сдуть пару паутин с труб.

Он снова улыбнулся своей улыбкой чеширского кота.

— Что ж, спасибо тебе за твою откровенность, Питер, — сказал он, вставая со своего места. — Мне пора идти. Рад был поболтать…

Он чопорно вернулся к своей работе. Как два актера, мы разошлись по разным кулисам, наши роли завершены.

Я больше никогда не видел Роджера Холлиса. Через несколько дней в офисе появился новый генеральный директор Мартин Фернивал Джонс. Его первым решением было снять фотографии со стены и разместить их в своей приемной.

— Мне не нужна аудитория для работы, — мрачно пробормотал он, когда я спросил, почему.

Ф. Дж. был немногословным человеком, и он дорос до этой работы. Он был решительным человеком, который верил, что столкнулся с одной серьезной проблемой — масштабом советского наступления, выраженным в количестве офицеров российской разведки в Лондоне, по сравнению с его собственными жалкими силами. Его пребывание на посту генерального директора было отмечено кампанией по расширению МИ-5 и сокращению советского дипломатического персонала. Он добился некоторого успеха в первом и в конечном счете одержал победу во втором.

Главным приоритетом Ф. Дж. была русская контрразведка, и как только он взял верх, весь подход к проблеме изменился. В то время как раньше мне приходилось проявлять настойчивость, чтобы получить одобрение чего-либо, с Ф. Дж. я мог позвонить ему, пойти прямо к нему и принять решение там и тогда. Он безоговорочно поддерживал расследования D3 и без вопросов санкционировал все важные интервью. Он никогда не уклонялся от вынесения оценочных суждений по таким делам, как Уотсон и Проктор. Если улики убедят его, он будет действовать в соответствии с ними. Ф. Дж. был человеком без особых сложностей. Внешне он был типичным английским джентльменом, под которым скрывалась жесткость шириной в милю. У него было мало друзей в Уайтхолле, но это было то, что нужно Службе.

К сожалению для меня, он назначил Энтони Симкинса своим заместителем. Симкинс, вероятно, был единственным человеком в МИ-5, которого я активно недолюбливал, и это чувство было взаимным в полной мере. Я знал, что у меня будут проблемы, как только его назначат. Симкинс был адвокатом. У нас с ним уже был серьезный спор несколько лет назад, когда он был генеральным директором филиала C, где он добился некоторого скромного успеха. Меня попросили возглавить межведомственную рабочую группу, состоящую из МИ-5, МИ-6, Министерства иностранных дел и GCHQ, для проверки технической безопасности в британском посольстве в Москве, после пожара в радиорубке, ответственной за перехват местных российских сообщений. Из расследования стало ясно, что русские не только преднамеренно устроили пожар, но и что они имели доступ в радиорубку в течение некоторого времени. Русские каждую ночь считывали настройки радиоприемника, таким образом, они знали, что мы перехватываем. Русские, которые убирали посольство, просто открутили болты (которые были хорошо смазаны) на замке бронированной двери и вошли прямо внутрь.

В ходе расследования я также смог разгадать еще одну загадку из списка Волкова. Волков утверждал, что русские могли читать шифры Министерства иностранных дел в Москве. Маклин, безусловно, раскрыл все коды, к которым у него был доступ в Министерстве иностранных дел, но записи Министерства иностранных дел показали, что посольство в Москве использовало одноразовые блокноты во время войны и сразу после нее, так что Маклин не мог быть ответственным.

Вспоминая свою работу с «the Thing» в 1951 году, я был уверен, что русские использовали скрытую микрофонную систему, и в конце концов мы нашли два микрофона, закопанных в штукатурку над шифровальной комнатой. Во время войны два клерка регулярно осуществляли одноразовую связь с шифроблокнотами посольства, один зачитывал открытое текстовое сообщение другому для шифрования. Русские просто записывали открытый текст прямо через свои микрофоны. Благодаря очень хорошей работе Лаборатории строительных исследований мы смогли установить, что вероятной датой встраивания микрофона в бетон был примерно 1942 год, когда посольство находилось в Куйбышеве.

В отчете рабочей группы был обнаружен чрезвычайный и постоянный уровень ужасающей безопасности внутри посольства, и каждый член комитета одобрил крайне критичный вывод, который требовал назначения офицера МИ-5 для работы полный рабочий день в посольстве по вопросам безопасности. Я передал отчет Ф. Дж., который в то время был заместителем генерального директора, и попросил его одобрения, прежде чем отправить его в Министерство иностранных дел. Ф. Дж. предложил мне показать его Симкинсу из вежливости, поскольку он был директором С, ответственным за охрану, и технически рабочая группа прикрывала его территорию. Я отправил Симкинсу копию и был удивлен, несколько часов спустя, получив сердитый вызов в его офис.

— Вы не можете послать ничего подобного в Министерство иностранных дел, — сказал он. — Это если бы я предлагал отправить инквизиционные принадлежности в подарок папе римскому.

— Почему бы и нет? Самое время этим ублюдкам подвергнуться взрыву. Все это место превратилось в руины!

— Что ж, прошу прощения. Это Министерство иностранных дел. Это важнейший государственный департамент, и вы просто не имеете права посылать им подобные отчеты. Я не собираюсь это одобрять!

К моему изумлению, он испортил отчет синим карандашом. Я отнес отчет Ф. Дж. и показал ему. Ф. Дж. хмыкнул и сказал мне перепечатать это и отправить без изменений.

— Чертово министерство иностранных дел, — прорычал он, — у меня их было чертовски много…

Отчет был отправлен, и молодого офицера МИ-5 Тони Моушена отправили в Москву, но с тех пор я знал, что Симкинс стал моим врагом на всю жизнь.

Вскоре после того, как Ф. Дж. занял пост генерального директора, рабочая группа по беглости представила свой первый отчет ему и Дику Уайту как шефу МИ-6. Отчет состоял из двух разделов. В первой половине перечислялось каждое из двадцати восьми утверждений, которые, как мы были уверены, были правдивыми и поддавались расследованию, но которые нельзя было приписать какому-либо известному шпиону. Вторая половина отчета содержала утверждения, оформленные в виде повествования, начиная с «Элли» Гузенко в 1942 году и заканчивая информацией Голицына в 1962 году, чтобы показать более или менее непрерывный характер проникновения. Этот отчет был представлен обоим начальникам. Но прошло шесть месяцев, прежде чем отчет был обсужден снова. Затем нам сказали повторно представить наши результаты, перечислив только те утверждения, которые, по нашему мнению, можно было расследовать, и указав кандидата, который, по нашему мнению, лучше всего подходил под это утверждение.

Рабочая группа по беглости решила, что «Элли» Гузенко и «исполняющий обязанности главы» Волкова должны быть расследованы оба и что из-за их близости по времени их следует рассматривать вместе. Кандидат был аккуратно напечатан внизу страницы. Без титула, без звания, это было просто имя: Роджер Холлис.

Третье обвинение, которое мы включили в наш отчет, касалось «агента средней руки» Голеневского, и потенциально оно было таким же разрушительным, как и первые два, указывающие на Холлиса. История «агента средней руки» началась в ноябре 1963 года. Голеневский, Снайпер, как его называли ранее, наконец согласился встретиться с МИ-5, чтобы прояснить некоторые детали утверждений, которые он сделал в анонимных письмах из Польши. Ранее Голеневский не желал встречаться ни с кем непосредственно из МИ-5 из-за нашей неудачи с поимкой Лямбды-1, Джорджа Блейка. Но пока Блейк был в тюрьме, Голеневского видел глава польского отдела, который сам был наполовину поляком по происхождению.

К тому времени, когда МИ-5 увидела Голеневского, ЦРУ заподозрило, что он сходит с ума в клинической форме. У него начались иллюзии, что он потомок царя, но, несмотря на это, его воспоминания о разведданных оставались удивительно точными. Однажды утром в ходе своих интервью Голеневский объявил, что у него есть история, которую он никогда раньше не рассказывал. Он сказал, что не упоминал об этом раньше, потому что британцы устроили такую неразбериху с обнаружением Блейка, но он знал, что в МИ-5 был агент среднего уровня.

Голеневский сказал, что знал об агенте средней руки, потому что у него, друга и его бывшего начальника в 1950-х годах состоялась серьезная дискуссия о том, стоит ли переходить на сторону Запада. Выбор между Великобританией и США был трудным. Все трое согласились, что Британия — лучшее место для жизни из-за многочисленной общины польских эмигрантов, но к МИ-6, очевидно, было невозможно обратиться из-за Лямбды-1. Голеневский предложил двум другим, чтобы они попытались связаться с МИ-5 через сообщество эмигрантов в Лондоне, которое, как он знал, тщательно контролировалось отделением D. Шеф Голеневского сказал, что этот план был не менее опасным, поскольку он знал, что у русских также был шпион внутри МИ-5.

Этот шпион был завербован Третьим главным управлением КГБ, отвечающим за вооруженные силы. Третьему Главному управлению было разрешено оставить агента, потому что он был очень важен для них, и его не перевели в Первое главное управление, что было обычной практикой. Агент служил в британской армии и на момент вербовки имел звание британского офицера. Голеневский думал, что вербовка имела место в Восточной Европе, и назвал российского полковника КГБ, который ее осуществил. Шпион предоставил русским ценные сведения польской контрразведки, вероятно, потому, что он работал в польском отделе МИ-5.

Была еще одна деталь. В середине 1950-х годов британцы успешно эксфильтрировали польского премьера Ханке на Запад. Это привело к расследованию в Варшаве, которое генерал Серов, тогдашний глава КГБ, проводил лично. По какой-то причине КГБ не смог получить заблаговременное предупреждение об эксфильтрации, и Голеневский узнал, что это произошло потому, что агент среднего уровня был «под колпаком», либо потому, что он был под подозрением, либо потому, что он был за границей и не выходил на связь, либо просто потому, что у него были расшатаны нервы. По-видимому, шпион, возможно, находился в подполье в течение двух-трех лет, прежде чем возобновить работу в польском отделе в конце 1950-х годов. Позже, когда Голеневский был в Москве в 1959 году, он спросил друга в Третьем главном управлении, кто отвечал за вербовку агента и продолжалась ли операция до сих пор. Его друг выразил удивление тем, что он вообще знал об этом романе, и посоветовал ему хранить молчание.

— Это очень темное дело, — сказал он, — и я советую вам забыть обо всем этом.

Заявление Голеневского было чрезвычайно подробным, но из-за перегрузки контрразведки с конца 1963 года и далее, а также из-за сомнений в достоверности Голеневского обвинение не расследовалось должным образом, пока FLUENCY не начал заседать. Мы разделили обвинение на семь отдельных показателей и присвоили оценки каждому кандидату, который соответствовал каждому из критериев. Восемь человек в МИ-5 частично соответствовали агенту среднего уровня Голеневского, но один точно соответствовал каждой его части. Его звали Майкл Хэнли, директор филиала С, и человек, которого прочили в преемники Ф. Дж.

Исключительно потому, что он был пресловутым «идеальным кандидатом», FLUENCY единодушно рекомендовала провести расследование в отношении Хэнли в связи с обвинением Голеневского, и ему дали кодовое имя «Харриет».

Прошло еще шесть месяцев, прежде чем второй отчет о беглости был наконец обсужден. После закрытия в конференц-зале Ф. Дж. была созвана еще одна встреча, на которой присутствовали я, Энн Орр-Юинг, Патрик Стюарт, Эвелин Макбарнет, Энтони Симкинс и Ф. Дж. Это должно было быть исключительно внутреннее обсуждение МИ-5, поскольку каждый из трех невыясненных случаев беглости был делом МИ-5, а не МИ-6.

Это была та встреча, которая начиналась тихо. У. Ф. Дж. на столе стояла бутылка скотча. Свет отбрасывал драматические тени по комнате. Ф. Дж. расхаживал взад-вперед, свирепо сжимая трубку в зубах.

Он резко обернулся.

— Вы действительно поддерживаете этих кандидатов? — спросил он. — Вы осознаете последствия того, что вы говорите?

— Конечно да, — сказал я, тем не менее потрясенный силой его подхода.

— Это гротеск, — пробормотал он, тыча пальцем в страницы Холлиса, — вы не можете ожидать, что я это приму.

Он бросил отчет на стол.

— Чем это закончится, Питер, — ты прислал мне документ, в котором говорится, что мой предшественник и, скорее всего, мой преемник — оба шпионы. Ты продумал это? Задумывались ли вы об ущербе, который будет нанесен, если мы будем действовать в соответствии с этими рекомендациями? Потребуется десятилетие, чтобы оправиться от этого, даже если в конце ничего не получится.

— Я придерживаюсь того, что мы написали, Ф. Дж., и, более того, этого придерживается каждый другой член рабочей группы FLUENCY, и я могу заверить вас, что если бы были другие кандидаты, вы бы их выбрали.

Симкинс сидел на другом конце стола. Я чувствовал, как его раздражает этот момент. Ему хотелось вцепиться в меня. Но это был допрос Ф. Дж., и он не хотел отвлекаться.

— Вы годами хотели, чтобы это было записано, — вы и Артур, не так ли? Вы хоть представляете, что такого рода вещи сделали с Роджером?

— Я говорил с ним об этом незадолго до его ухода, — сказал я Ф. Дж. — Он отнесся к этому довольно спокойно.

Ф. Дж. был захвачен врасплох, когда я описал мою последнюю конфронтацию с Холлисом.

— Должно быть, он был крутым человеком, — мрачно сказал он.

Наконец, Симкинс увидел свой шанс.

— Это просто возмутительно, — выпалил он пронзительным голосом, его гласные в государственной школе растягивались до предела. — Все знают, что вы с Мартином имели зуб на Роджера. Вы повсюду критикуете Министерство иностранных дел, этого человека, ту персону, а затем бросаетесь обвинениями, распространяете слухи, распространяете яд. Это так недисциплинированно. Если и есть критика в адрес Роджера, то это за то, что он позволил тебе зайти слишком далеко.

— Все, чего я хочу, — это правды, Энтони, — сказала я, с трудом пытаясь сохранить вежливость.

— Правда! Ты не знаешь, что это значит. Тебе нужно немного уважения! Это возмутительно! Этот человек едва переступил порог офиса, а вы порочите его имя и репутацию, человека с тридцатилетним стажем работы в офисе, который сделал для заведения больше, чем вы когда-либо сделаете.

К счастью, Патрик Стюарт поддержал меня:

— Все это очень хорошо, Энтони, звучит грубо, но ты только сейчас вник в это, — он вцепился в подлокотник своего инвалидного кресла, костяшки его пальцев побелели. — Некоторые из нас годами боролись с этой проблемой. Это нелегко. Это неприятно, но мы все чувствовали, что это необходимо было сделать, и наименьшее, чего мы ожидаем, завершив такой сложный отчет, как этот, — это небольшой рациональной дискуссии.

Но Симкинс был полон решимости продолжать:

— А как насчет Америки — вы и там распространяете яд. Когда я был там, все, что они хотели обсуждать, было кровавое проникновение. Это невыносимо. Мы станем посмешищем для всего мира.

— И ты не думаешь, что мы будем, когда Филби уйдет или Блант признается… — резко ответил я.

Ф. Дж. энергично жевал свою трубку, время от времени делая паузу, чтобы зажечь ее спичкой, как будто не слушал, как шум утихает. Затем, спустя полчаса, он внезапно прервал разговор.

— Хорошо, вот мое решение. Я уверен, ты согласишься, Питер, что мы должны разобраться с агентом среднего уровня в качестве высшего приоритета. Он все еще здесь, если он существует.

Я кивнул.

— Ну, я хочу, чтобы на Хэнли посмотрели, — он похлопал по странице тыльной стороной ладони. — Он так идеально подходит, и американцы все знают об обвинении. Но я хочу, чтобы на других, набравших высокие баллы, тоже обратили внимание… Я хочу, чтобы это распространилось на край света, а потом мы расскажем американцам. Что касается другого, — теперь он свирепо смотрел на меня, — я не изменю своего мнения, это гротеск…

Ф. Дж. распустил собрание, и все толпой вышли, оставив его наедине с заботами о должности на его плечах. Он был папой римским, пытающимся примирить разделенную Церковь.