На протяжении 1960-х годов оставался еще один нерешенный вопрос, возможно, самый важный из всех — существовал ли неоткрытый «крот» внутри МИ-5. Исследование Рабочей группой FLUENCY истории проникновения в британскую разведку продолжалось параллельно с расследованиями D3. Холлис мало интересовался FLUENCY, главным образом потому, что отчет о нем должен был появиться только после его запланированной отставки в декабре 1965 года. Он по-прежнему считал вопрос о проникновении закрытым после встречи для обсуждения второго отчета Саймондса в октябре 1964 года, и он приказал, чтобы никто из офицеров, участвовавших в деле Митчелла, не обсуждал это даже между собой. Это была безнадежная просьба. Во-первых, визит Холлиса в США и Канаду в 1963 году, чтобы проинформировать ЦРУ, ФБР и КККП о том, что Митчелл, возможно, был шпионом, вызвал предсказуемую ярость и тревогу. Вскоре после визита Холлиса я сам отправился в Канаду. Микрофоны «Росяных червей», которые нетронутыми лежали в стенах советского посольства с 1956 года, были внезапно извлечены командой советских «уборщиков». Никаких предварительных поисков не проводилось; русские точно знали, где находятся микрофоны, и мы слышали, как они вынимали их до того, как линии оборвались.
КККП задавалась вопросом, не скомпрометировал ли Митчелл операцию. Джим Беннетт, который к настоящему времени был главой контрразведки в КККП, начал прощупывать меня. Было невозможно отвлечь его интерес, и я кратко изложил ему доказательства, указывающие на проникновение на высоком уровне. Фактически у меня была своя теория. Я был уверен, что о наличии микрофонов «Росяного червя» стало известно русским в 1956 году, отсюда и их отказ использовать помещения для чего-либо, кроме случайных консульских дел. Но они четко узнали точное местоположение системы только в 1964 году. Это точно совпало с расследованием Митчелла, в котором очень подробно рассматривалась возможность того, что Митчелл мог предать Фленси в 1956 году. И Митчелл, и Холлис также получили подробный доклад в 1956 году, включая подробности о том, как работала система «Росяной червь». Тогда операция, несомненно, была провалена. Кто бы это ни сделал, Митчелл или Холлис, русские не могли позволить себе вынуть микрофоны, если только «чистильщики» не найдут их, не сообщив точно, где они находятся. Несмотря на более чем двадцатидневные поиски, им не удалось этого сделать, хотя они знали точный район, который прослушивался.
Ф. Дж. взорвал меня, когда услышал, что я говорил о проблеме проникновения в Канаду, но я сказал ему, что было невозможно избежать обсуждения после неудачного визита Холлиса. Игнорирование проблемы только усугубило ее в глазах наших союзников.
В Вашингтоне интерес был столь же острым. Я помню домашнюю вечеринку у Майкла Маккола, человека, который в 1964 году стал SLO[49] в Вашингтоне вместо Гарри Стоуна. Мы с Энглтоном поссорились, и он жестко расспросил меня о состоянии дел внутри МИ-5.
— Что, черт возьми, на вас нашло, ребята, — продолжал он говорить, — Холлис выходит с какой-то ерундовой историей о Митчелле. Похоже, он вообще ничего не знает об этом деле. Никакого допроса не было, и теперь он говорит, что в этом ничего нет!..
Я пытался рассказать ему о деле. Я сказал ему, что Митчелл, как мы думали, был на свободе, но я заявил, что, насколько мы с Артуром были обеспокоены, Холлис был нашим следующим подозреваемым. Я спросил его, есть ли у него какая-либо информация, которая могла бы помочь нам раскрыть дело. Он сказал, что посмотрит, что можно сделать. Это было трудное время для ЦРУ. Кеннеди только что был убит, заседала Комиссия Уоррена по расследованию, и у Энглтона были свои неотложные проблемы.
В 1965 году британская служба безопасности снова казалась американцам катастрофически плохой. Всего за четыре года череда шпионских скандалов и катастроф охватила как МИ-5, так и МИ-6. Сначала Хоутон был разоблачен, выдав жизненно важные части систем подводного обнаружения НАТО. Хотя дело Хоутона стало триумфом нового контрразведывательного потенциала МИ-5, оно вызвало возмущение в военно-морском флоте США, который долгое время питал враждебность к своему британскому коллеге. Вражда всплыла на заседании Совета национальной безопасности вскоре после суда над Хоутоном, на котором Военно-морские силы США стремились к полному прекращению обмена британско-американскими разведданными и секретами. Джим Энглтон и Эл Белмонт из ФБР пресекли уловку военно-морских сил в зародыше.
— Единственная разница между нами и ними, — сухо сказал Бельмонт, — в том, что они ловят шпионов, а мы нет.
Но ничто из сказанного Бельмонтом не могло смягчить череду последовавших катастроф. Блейка судили и признали виновным в 1961 году, что поставило под сомнение практически все европейские операции ЦРУ, включая Берлинский туннель. Вассалла поймали в следующем, 1962 году; и снова ценные военно-морские секреты НАТО попали на Восток из-за британского шпиона. В январе 1963 года Филби дезертировал, а британские власти, по-видимому, были немы и бессильны. В том же году дело Профумо имело последствия для безопасности, поскольку в то время в ФБР серьезно относились к предположениям о том, что русские получали ядерные секреты от Профумо через Кристин Килер — Блант, Лонг и Кэрнкросс признались в 1964 году, в то время как другие дела просто унизительно развалились в суде. Дело Кодака в 1964 году было одним из них, но гораздо худшим в глазах американцев было дело Мартелли в начале 1965 года.
Дело Мартелли началось в 1963 году с утверждения «Fedora» о том, что у КГБ был иностранный идеологический источник внутри английского учреждения, занимающегося ядерными исследованиями. Он начал действовать только в последние один-два года. Хотя это означало, что перебежчик Голицын не знал о нем, это серьезно ограничивало поле вероятных кандидатов. После нескольких неверных шагов расследование завершилось по делу Джузеппе Мартелли, который пришел в лабораторию Калхэма осенью 1962 года из Евратома. Но Мартелли не был допущен к секретным атомным материалам. Несмотря на это, расследование продолжалось. Возможно, что, как и Хоутон в деле Лонсдейла, когда он был в Портленде, Мартелли узнал свои секреты от подруги, у которой был доступ. Когда выяснилось, что у Мартелли была девушка, имевшая доступ к секретам, стало вполне возможным, что Мартелли также имел доступ к секретам, которых у него не должно было быть.
Дальнейшее расследование не дало никаких доказательств того, что Мартелли мог приобретать секреты. При обыске в его офисе в Калхэме из запертого ящика его стола была извлечена информация о свиданиях. В это время Мартелли был в отпуске в Европе. Когда он вернулся, его встретили в аэропорту Саутенд. Он был допрошен Специальным отделом и опознал Карпекова как знакомого русского. В его распоряжении также была карта, на которой были указаны места встречи. В результате в его доме в Абингдоне был проведен обыск, и было найдено устройство для сокрытия, в котором находились миниатюрные одноразовые прокладки в стиле Лонсдейла. Очевидно, была использована часть страницы из одного блокнота. Был найден дневник, в котором содержались детали сетки для преобразования букв и, следовательно, слов в цифры для одноразового блокнота, используемого для шифрования сообщения.
Холлис провел долгое совещание в присутствии Митчелла, чтобы решить, что делать. Решающим фактором было то, что не было найдено никаких доказательств того, что Мартелли имел доступ к секретам или передавал их иностранной державе. В Законе о государственной тайне (OSA) действительно был пункт, который объявлял преступлением подготовку к совершению шпионажа. Но было бы очень трудно доказать, что Мартелли делал это. Не было никаких доказательств того, что он поддерживал тайную связь с иностранной державой. GCHQ могло подтвердить, что шифровальные блокноты были похожи на те, которые использовались шпионами для связи со своими российскими хозяевами, но, в отличие от дела Лонсдейла, они не могли доказать, что это сделал Мартелли. Нечасто осознают, что именно показания GCHQ по делу Лонсдейла обеспечили осуждение подсудимых. Без этих доказательств Лонсдейл и его сообщники отделались бы либо безнаказанностью, либо незначительным сроком.
Я как эксперт МИ-5 SIGINT указал руководству на встрече, что доказательств, которыми располагала МИ-5, было недостаточно, чтобы доказать даже намерение передать секреты иностранной державе. Юридическое отделение МИ-5 стремилось добиться от Мартелли соблюдения пункта о «подготовительном акте» OSA, чтобы признать это уважительной причиной для судебного преследования в соответствии с OSA. К удивлению присутствующих профессиональных офицеров контрразведки, Холлис и Митчелл настаивали на продолжении судебного преследования Мартелли. В результате генеральный прокурор действительно пошел навстречу, и МИ-5 понесла ущерб.
Даже сегодня мне очень трудно понять, почему дело Мартелли продолжалось, если только не вспомнить дату судебного разбирательства — 2 июля 1963 года. Это было в разгар дела Митчелла. Очевидно, что на данном этапе русских и Холлиса устроило бы, если бы СЕ-сторона МИ-5 была свергнута.
Другой случай, который следует рассмотреть здесь, — это случай Фрэнка Боссарда. В начале 1965 года «Top Hat», агент ФБР-ЦРУ, изготовил фотокопии документов Министерства снабжения высшей категории секретности в области управляемого оружия, касающихся секретов высокого уровня США. Было относительно легко сузить круг подозреваемых до нескольких человек. Подозреваемые были поставлены под всевозможное наблюдение. Было обнаружено, что Боссард, один из подозреваемых, время от времени во время обеденного перерыва забирал чемодан из камеры хранения на вокзале Ватерлоо. Он отправлялся в отель в Блумсбери и бронировал себе номер под вымышленным именем. Он оставался там один примерно на полчаса. Уходя, он забирал чемодан обратно в камеру хранения и возвращался к работе. МИ-5 в должное время изъяла чемодан из Ватерлоо. В нем были обнаружены фотоаппараты для копирования документов, кассеты с пленкой и две граммофонные пластинки, на которых было около восьми русских песен. Были скопированы детали русских песен. Все содержимое кейса было сфотографировано и восстановлено в кейсе, который затем был возвращен в Ватерлоо. Я позвонил в GCHQ и сообщил им подробности о записях. GCHQ потребовалось менее часа, чтобы идентифицировать пять мелодий как переданные российским передатчиком, который, как было установлено с помощью пеленгации, находился в районе Москвы. Было известно, что этот передатчик принадлежал советской разведывательной службе ГРУ.
Мы решили арестовать Боссарда в следующий раз, когда он заберет свое дело из Ватерлоо и отправится с ним в отель. Это произошло 15 марта 1965 года. Его поймали на месте фотографирования сверхсекретных документов. Столкнувшись с фактом, что МИ-5 знала все о мелодиях на пластинках, он признался, что поставлял фотографии секретных документов русским за деньги через тайные почтовые ящики — тайники. Он получил свои деньги таким же образом. После своей первоначальной вербовки он встречался с русским только один раз за почти пять лет. У МИ-5 было все, что они хотели для обвинения по первому разделу. 10 мая 1965 года Боссард был приговорен к двадцати одному году тюремного заключения.
Поскольку мы теперь знаем, что «Top Hat», источник информации, был подложным, почему русские решили избавиться от Боссарда? Чтобы разобраться в деле, необходимо рассмотреть различные аспекты. Во-первых, русским удалось нанести ущерб МИ-5 с помощью «Fedora» и дела Мартелли в 1963 году. Это привело к усилению подозрений, особенно в МИ-5, в том, что Федора была подставой. В 1964 году «Top Hat» передал МИ-5 историю о техническом подслушивании в офисе британского премьер-министра. Такое было возможно лишь в том случае, если только у русских не было гораздо более сложной системы, чем мы знали на Западе. Но это очень маловероятно. Все попытки обнаружить такую систему в действии потерпели неудачу. Это привело британцев к выводу, что история была фальшивой, и как МИ-5, так и ФБР начали сомневаться в добросовестности «Top Hat».
Изготовление «Top Hat» фотографий британских документов высшей категории секретности не только очень затруднило веру в то, что он был подставным лицом (люди задаются вопросом: стали бы русские выбрасывать такой источник?); это также привело бы к тому, что американцы снова стали бы очень подозрительно относиться к британской безопасности и в США поднялся бы протест с требованием отрезать Британию от своих секретов. Итак, если кому-то приходилось рисковать шпионом, Боссард был идеален. У него практически не было физического контакта с русскими. Его московское радио контролировалось с помощью невинных мелодий. Если бы не подробный анализ трафика GCHQ, мы бы не знали о значимости записей и не смогли бы доказать связь между советсой разведывательной службой и Боссардом. Он был бы привлечен к ответственности только за незаконное копирование секретных документов, техническое преступление с относительно небольшими наказаниями. В очередной раз профессиональные и технические навыки GCHQ и МИ-5 разоблачили русских. Этот успех имел два основных эффекта. Это позволило американским разведывательным службам защищать британские интересы в американском правительстве, и это усилило, но не уменьшило сомнения относительно «Top Hat».
Но следует задать фундаментальный вопрос. Почему русские считали, что они должны повысить добросовестность «Top Hat»? Он действовал с конца 1962 года, и без источника на высоком уровне в МИ-5, ФБР или ЦРУ ничто не могло бы предупредить русских о том, что он подозреваемый. В конце 1964 года МИ-5 стала очень подозрительной. Только Салливан, глава внутренней разведки в ФБР, испытывал какие-либо опасения относительно добросовестности Top Hat, и он, Салливан, определенно не был русским шпионом. В ЦРУ только Энглтон и один или два близких сотрудника вызывали подозрения. Но те немногие люди в МИ-5, которые знали о Цилиндре, не верили в его подлинность. Холлис знал, что у этих людей были серьезные сомнения относительно цилиндра.
В альянсе существовали и другие трения. В американском разведывательном сообществе существовала глубоко укоренившаяся враждебность к приходу к власти Гарольда Вильсона и лейбористского правительства в 1964 году. Отчасти это было связано с антирабочей предвзятостью, отчасти с обязательством лейбористского правительства отказаться от Polaris — обещания, от которого они вскоре отказались.
Начиная с конца 1963 года, когда Холлис совершил свою поездку в Вашингтон, над всем висело дело Митчелла и опасения, что сама МИ-5 глубоко и в настоящее время проникла на вершину или вблизи нее, а Секретная служба, по-видимому, неспособна бороться с проблемой. Увольнение Артура Мартина только усилило подозрения американцев. Они знали, что он был привержен охоте на сталинских англичан, где бы они ни скрывались, и американским глазам казалось, что его провожала клика из государственной школы.
В середине 1965 года ситуация достигла апогея. Президент Джонсон поручил провести обзор британской безопасности Президентскому консультативному совету по внешней разведке (PFIAB), комитету, состоящему из видных разведчиков в отставке, банкиров, промышленников и политиков, созданных для консультирования президента по вопросам улучшения национальной безопасности. Провести эту сверхсекретную проверку было поручено двум мужчинам — Гордону Грею, бывшему министру обороны при президенте Эйзенхауэре и губернатору Северной Каролины, и секретарю PFIAB Джеральду Койну, бывшему высокопоставленному офицеру ФБР, который руководил PFIAB в течение пятнадцати лет.
Грей и Койн тайно прибыли в Лондон летом 1965 года и начали анализировать отношения между англо-американской разведкой и, в частности, эффективность МИ-5. Работа была чрезвычайно деликатной. Никому в британской разведке не следовало сообщать о том, что проверка вообще проводилась. В любой другой стране проверка была бы известна под более грубым названием — шпионаж. Большая часть материалов Грея и Койна была предоставлена Кливлендом Крамом, офицером ЦРУ, отвечающим за связь в Лондоне с МИ-5. Крам был блестящим и уравновешенным офицером ЦРУ, который много лет служил в Лондоне и слишком хорошо знал слабости МИ-5. Крам несколько раз приводил Грея и Койна в Леконфилд-хаус и штаб-квартиру МИ-6, представляя их просто как коллег. В то время офицеры ЦРУ такого уровня, как Крам, имели открытый доступ ко всем учреждениям британской разведки, и нам было легко провести эту уловку.
Я впервые услышал об обзоре Грея и Койна, когда посетил Вашингтон в 1965 году. Энглтон кратко ознакомил меня с содержанием готового отчета. Я был как громом поражен — Грей и Койн выступили с сокрушительной критикой МИ-5. Они ссылались на недостаточный размер британской контрразведки и говорили, что многие индивидуально талантливые офицеры были преданы плохой организацией и нехваткой ресурсов. В отчете особенно критично оценивалось качество руководства внутри МИ-5, особенно со стороны Холлиса и Камминга, тогдашнего главы контрразведки. Грей и Койн пришли к выводу, что Холлис, очевидно, потерял доверие своих старших офицеров (что было правдой), а также своих коллег в Уайтхолле, что тоже было правдой.
Энглтон был в восторге от этого доклада и сказал мне, что он ляжет в основу новых отношений между британской и американской контрразведками. Он сказал мне, что ЦРУ намеревалось напрямую связаться с Гарольдом Вильсоном вместе с американским послом в Лондоне Дэвидом Брюсом, чтобы проинформировать его о результатах расследования.
— Теперь все изменится, — сказал он, — у нас будет усиленная лондонская резидентура ЦРУ, и половина этих офицеров будет работать непосредственно внутри МИ-5. У нас будет доступ ко всему, и мы поможем вам, чем сможем.
Как только я услышал об отчете Грея — Койна, я оказался в невыносимом положении. Энглтон конфиденциально проинформировал меня, но я был обязан сообщить о существовании такого документа и планируемом подходе к Уилсону. Амбиции Энглтона были очевидны: он хотел, чтобы ЦРУ поглотило МИ-5 целиком и использовало ее в качестве аванпоста Агентства. Я вернулся в Лондон и рассказал Холлису и Ф. Дж. все, что знал. Это был один из немногих случаев, когда Холлис проявил какие-либо видимые признаки шока. Он приказал проверить записи и в течение нескольких часов получил подтверждение, что Грей и Койн действительно посетили практически каждое учреждение британской разведки, никогда не объявляя о своей истинной цели.
Позже в тот же день я видел, как оба мужчины направились к ожидавшей их машине у входа в Леконфилд-хаус.
— Спасибо тебе за помощь, Питер, — мрачно сказал Ф. Дж. — Никогда нельзя доверять чертовым американцам, которые играют по правилам!
Я подумал, что это было немного ханжески, но решил, что лучше держаться подальше от зенитной артиллерии, которая быстро нарастала. Ф. Дж. и Холлис отправились на встречу с министром иностранных дел, чтобы выразить протест по поводу этого вопиющего нарушения соглашения UKUSA, и никто не знал, чем может закончиться скандал.
Беднягу Клива Крама бросили на угли. Он был против подхода к Уилсону, но Хелмс и Энглтон настояли, чтобы он начал прощупывать Джорджа Вигга, советника Уилсона по безопасности. Но Холлис был не в настроении оправдываться. Его унизили на глазах у всего разведывательного истеблишмента в Лондоне и Вашингтоне, и Краму пригрозили исключением, если будут еще какие-либо нарушения. Несколько дней спустя я увидел Крама, крадущегося по пятому этажу Леконфилд-хаус. Он выглядел немного застенчивым.
— Ты чуть не заполучил меня в PNG, — сказал он, печально улыбаясь. Он знал, что ЦРУ примеривалось к этому, и был пойман честно. Отчет Грея — Койна был ужасным обвинением в отношении пребывания Холлиса на посту генерального директора МИ-5, и он знал это. Но американцы, как правило, разобрались с этим делом со всей утонченностью слона в посудной лавке. Суть их плана была благонамеренной — предоставить ресурсы и рабочую силу, которых не хватало МИ-5. Конечно, у них были другие мотивы. Они хотели видеть в МИ-5 просящего клиента, а не доброжелательного, но независимого союзника.
Улучшения действительно вытекали из отчета. Впервые руководство МИ-5 признало необходимость радикального расширения отделения D, и старые колониальные придатки, такие как отделение E, засохли на корню. Отныне филиал D первым обращался ко всем ресурсам. Было неизбежно, что для обновленного филиала D потребуется новое руководство.
Был привлечен Алек Макдональд, бывший колониальный полицейский, и Малкольм Камминг, понимая, что он никогда не станет заместителем генерального директора, предпочел досрочную отставку.
Другой важной инициативой, вытекавшей из доклада, было последовавшее признание того, что необходим механизм для обеспечения более тесного сотрудничества между западными контрразведывательными службами. GCHQ и АНБ провели официальный обмен мнениями в соответствии с условиями соглашения UKUSA. МИ-6 и ЦРУ регулярно обменивались оценками внешней разведки через Объединенный разведывательный комитет в Лондоне и Совет национальной безопасности в Вашингтоне. Но контрразведка все еще была в основном специальной. Мы с Энглтоном часто обсуждали ценность создания форума для регулярного свободного обмена контрразведки. Так много контрразведывательных данных, особенно когда они исходили от перебежчиков, распространялись через национальные границы, и доступ к досье каждой страны был необходим для достижения наилучшего прогресса. Но Энглтон был деспотичным человеком; он хотел использовать отчет Грея — Койна, чтобы создать односторонний поток. Но в конце концов он осознал достоинства подлинно взаимного форума, и по его настоянию была организована конференция старших офицеров контрразведки из США, Великобритании, Австралии, Канады и Новой Зеландии, которая проводилась примерно каждые восемнадцать месяцев. Конференции назывались CAZAB, и первая была проведена в Мельбурне, Австралия, в ноябре 1967 года.
Отчет Грея — Койна был не единственной эпитафией карьере Холлиса. Когда он приблизился к отставке, форма выводов FLUENCY стала ясна. Рабочая группа состояла из Теренса Леки и Джеффри Хинтона из контрразведки МИ-6, а также Артура Мартина, когда его перевели в середине 1965 года. Контингент МИ-5 состоял из Патрика Стюарта, Энн Орр-Юинг и Эвелин Макбарнет из D3, со мной во главе. Документы были направлены непосредственно директору Ди Алеку Макдональду и главе контрразведки Кристоферу Филпоттсу. Мы встречались каждый четверг в моем офисе или в конференц-зале на пятом этаже Леконфилд-хаус.
Настроение с самого начала было напряженным, каждый участник осознавал потрясающую важность предстоящей задачи — детально проанализировать каждое утверждение, которое когда-либо было сделано о проникновении британской разведки. Первым принятым FLUENCY решением было изменить подход к проникновению, который мы с Артуром приняли в деле Митчелла. В 1963 году, когда мы представили Дику Уайту версию о проникновении, мы в значительной степени полагались на анализ странностей и несоответствий в технических делах и делах о двойных агентах, известных на жаргоне как «проявления». «Беглость» решила обойтись без всех проявлений. Они воспринимались как наложение конкретных утверждений о проникновении, которые были сделаны перебежчиками. Это были первичные доказательства, и мы сосредоточились исключительно на них.
Первой задачей было сопоставить обвинения. Это было относительно просто, поскольку большая часть работы уже была проделана во время расследования дела Митчелла и продолжалась по моему наущению в рамках общей программы исследований D3.
После шести месяцев работы мы собрали большое досье, в котором содержался полный список обвинений — всего более двухсот, некоторые из них относятся ко времени Первой мировой войны. Затем обвинения были распределены между различными офицерами, сидящими за столом. Те, что пришли из польских источников, таких как Голеневский, были переданы Теренсу Леки. Эвелин Макбарнет разобралась со старыми обвинениями МИ-5, Патрик Стюарт взял материалы по Голицыну, а я посмотрел на Кривицкого, Волкова и ВЕНОНУ.
Как только обвинения были собраны, мы приступили к их оценке. Мы тщательно изучили каждое утверждение и приняли решение о его обоснованности, то есть считали ли мы его правдой. В некоторых случаях, например, перебежчик мог сказать, что шпион существует в МИ-5 или МИ-6, но мы смогли убедиться, что они ошибались. Когда мы убеждались, что утверждение было правдой, на жаргоне контрразведки это называлось «истинным законопроектом». Затем мы проверили, приписывалось ли когда-либо каждое утверждение известному шпиону, такому как Филби, Берджесс или Блант, и если это так, то приписывание было пересмотрено, чтобы увидеть, было ли оно по-прежнему обоснованным с учетом любых разведданных, которые могли впоследствии всплыть.
Оценка утверждений зависела от качества наших записей, и мы столкнулись с серьезной проблемой с архивами МИ-6. Они были в беспорядке. Каждое из географических подразделений и Департамент контрразведки вели свои собственные записи. МИ-6 производила разведданные, а не собирала их, и мало внимания уделялось эффективной системе ведения записей. Действительно, это было основной причиной, по которой так много обвинений просто остались нераскрытыми, и одним из побочных продуктов расследований «Беглости» стало общее признание необходимости улучшения архива МИ-6. В 1967 году Артур, наконец, покинул контрразведку, чтобы возглавить архив МИ-6, где он внес последний крупный вклад в британскую разведку, полностью перестроив систему.
После тщательного рассмотрения каждое из двухсот утверждений было отнесено к одной из шести категорий:
a. обвинение было правдивым законопроектом, и его определенно приписывали известному шпиону;
б. обвинение было правдивым и почти наверняка приписывалось известному шпиону;
c. обвинение было правдивым, но приписать его известному шпиону было невозможно;
d. не удалось установить, было ли утверждение правдивым законопроектом, поскольку информации было недостаточно;
e. утверждение было поставлено под сомнение;
f. утверждение не было истинным законопроектом, то есть вздором.
По мере того как Холлис приближался к отставке, «FLUENCY» начал раскрывать совершенно новую картину истории проникновения британской разведки. Многие обвинения, которые ранее приписывались известным шпионам, таким как Филби или Блант, при детальной проверке были признаны ошибочно приписанными. Двадцать восемь из двухсот рассмотренных нами обвинений относились к важнейшей категории С — это были правдивые счета, но они указывали на еще не раскрытых шпионов.
Из этих двадцати восьми было десять действительно важных обвинений, все из которых относились к МИ-5:
1. «исполняющий обязанности руководителя» Волкова, датированный сентябрем 1945 года;
2. «Элли» Гузенко, также датированная сентябрем 1945 года;
3. предательство Скрипкина, датированное 1946 годом (информация поступила от Растворова в 1954 году);
4. «агент среднего класса» Голеневского, датируемый серединой 1950-х годов;
5. информация Голицына о расследовании Скрипкина, также датированная 1946 годом;
6. информация Голицына о специальном сейфе в штаб-квартире КГБ для хранения материалов британской разведки;
7. информация Голицына об указателе к файлам в штаб-квартире КГБ, содержащим материалы британской разведки;
8. информация Голицына о документе «Техника»;
9. информация Голицына об особых мерах по защите советской колонии в Лондоне и
10. информация Голицына о предательстве водолазной миссии Крэбба.
Каждое из обвинений Голицына относится к 1962–63 годам.
По-настоящему поразительным в этом списке было то, что он следовал четкой хронологической схеме с 1942 по 1963 год. Материалы Голицына, хотя и более свежие, не были достаточно конкретными, чтобы указывать на какого-либо одного офицера, помимо того факта, что это явно должно было быть проникновение на высоком уровне, чтобы оправдать обвинения. Но первые три серии, хотя и устаревшие, изменили работу «FLUENCY» и впервые указали в направлении Холлиса.