После того как я встречался с Блантом в течение года, проявилась очевидная закономерность. Я смог выпытать у него кое-что — в основном постельные разговоры, которые он узнал от Гая Берджесса. Он утверждал, что к нему обращался автор «ТАЙМС». Я отследил его, и он подтвердил, что Берджесс пытался завербовать его, но тот отверг его, опасаясь последствий поимки. Другим контактом, которого опознал Блант, был Том Уайли, клерк военного министерства, давно умерший. Уайли, сказал Блант, обычно позволял Берджессу видеть все, что попадало к нему в руки. Но хотя Блант под давлением расширил свою информацию, она всегда указывала на тех, кто был либо мертв, либо давно вышел на пенсию, либо находился вне зоны секретного доступа и опасности.

Я знал, что Блант должен знать о других, кто не был на пенсии, у кого все еще был доступ. Это были люди, которых он защищал. Но как я мог их идентифицировать? Я решил составить списки всех тех, кто, по словам интервьюируемых, придерживался левых взглядов до войны или кто, по мнению интервьюируемых, с большой вероятностью мог стать объектом вербовки со стороны Гая Берджесса.

Одно имя выделялось среди всех остальных: Алистер Уотсон. Берлин упоминал его, писатель Артур Маршалл упоминал его, Тесс Ротшильд упоминала его. Все они говорили, что он был ярым марксистом в Кембридже в 1930-х годах, Апостолом и близким другом как Бланта, так и Берджесса. Берджесс, насколько они помнили, сильно восхищался им в 1930-х годах — верный признак того, что к нему, вероятно, обращались.

Я начал наводить справки о его прошлом. Я довольно хорошо знал его по войне. В настоящее время он работал научным сотрудником в исследовательской лаборатории Адмиралтейства и фактически два года жил с моим братом в Бристоле. В то время Ватсон мне никогда не нравился. Он был высоким и худым, с узким козлиным лицом и странной наигранной походкой на цыпочках. Уотсон считал себя одним из величайших физиков-теоретиков своего времени, однако большинство его коллег считали, что его понимание практической работы явно шаткое и что он допустил серьезные ошибки в теоретической работе. Он был, как мне показалось, немного мошенником.

Уотсон потерпел неудачу. В Кембридже его считали блестящим студентом, которому были уготованы высшие академические награды, пока не было обнаружено, что его диссертация содержит огромную фундаментальную ошибку. Ему не удалось получить стипендию, и вместо этого он устроился на работу в Адмиралтейство. После службы в подразделении радаров и сигналов Военно-морского флота он стал главой исследовательского отдела по обнаружению подводных лодок в ARL. Это была одна из самых секретных и важных работ во всем оборонном ведомстве НАТО, но это была малоизвестная работа, особенно для того, кто так много обещал в молодости.

В Кембридже Уотсон был ярым марксистом; действительно, многие из тех, у кого я брал интервью, описывали его как «первосвященника» марксистской теории среди апостолов. Марксизм обладал прекрасной логикой, всеобъемлющим ответом на каждый вопрос, который пленил его. Его тянуло к «Капиталу», как других тянет к Библии, и, подобно проповеднику, он начал обращать в свою веру своих друзей, особенно когда его надежды на академическую карьеру начали угасать. Блант позже признался, что Уотсон обучил его марксизму.

Когда я изучал его досье, его отъезд из Кембриджа поразил меня как наиболее странный — как раз во времена Мюнхена, когда радикальное недовольство Истеблишментом было на пике. Это носило все признаки сдвига Берджесса и Филби вправо в тот же период. Был еще один интересный момент. Виктор Ротшильд написал письмо Дику Уайту в 1951 году, в котором предлагал провести расследование в отношении Уотсона в связи с его связями с коммунистами в 1930-х годах. По необъяснимой причине предложение Виктора так и не было рассмотрено, и с тех пор Уотсон успешно проходил проверку не менее трех раз и ни разу не упомянул о своем политическом прошлом.

Я решил опробовать имя Уотсона на Бланте на нашей следующей встрече. Я знал, что подходить к делу напрямую было бы пустой тратой времени, поэтому подготовил список всех известных членов the Apostles, включая Уотсона, и попросил его выбрать тех, кого он знал или чувствовал, что мне следует проявить интерес. Он прошелся по списку, но не упомянул Уотсона.

— Что насчет Алистера? — спросил я.

— Нет, — твердо сказал Блант, — он не имеет отношения к делу.

Пришло время встретиться лицом к лицу с Блантом. Я сказал ему, что он снова лжет, что он не хуже меня знал, что Уотсон был близким другом и товарищем-коммунистом в Кембридже. У Бланта снова начался тик. Да, это было правдой, признал он. Они были друзьями. Они все еще регулярно виделись на ужинах Apostles и тому подобном, но он не вербовал его, и Гай тоже, насколько ему было известно.

Алистер, по его словам, был трагической фигурой, чья жизнь пошла ужасно неправильно. Он был человеком, который так много обещал, но так мало достиг, в то время как его друзья-студенты, такие как сам Блант и Тьюринг, достигли возвышения, а в случае Тьюринга — бессмертия.

— Я изучил марксистскую теорию под руководством Алистера, — сказал мне Блант.

— Я полагаю, вы знаете, где он работает? Адмиралтейство, не так ли? Ты сказал, что их больше не было, Энтони. Ты сказал, что не обманываешь…

Блант энергично разгребал огонь.

— Я никогда не смог бы быть Уиттекером Чемберсом, — сказал он через некоторое время, имея в виду знаменитого американского коммуниста, который отказался от своих убеждений в 1950-х годах и назвал имена своих бывших сообщников, включая Элджера Хисса, в серии сенсационных выступлений перед комитетами Конгресса.

— Это так по-маккартистски, — продолжал он, — называть имена, информировать, охотиться на ведьм…

— Но, Энтони, ты такой, какой есть, — вот почему мы дали тебе иммунитет. Это был твой выбор. Нет смысла надевать капюшон, если ты не хочешь показать пальцем…

Блант замолчал. С 1937 года прошли годы, но тяжесть так и не спала.

— Я полагаю, ты обратишь все внимание на него, — сказал он наконец.

В начале 1965 года я написал пространный отчет об Уотсоне, рекомендуя провести срочное расследование. Я отправил это Холлису и Ф. Дж. через главу отдела D Алека Макдональда, который заменил Камминга, когда последний ушел в отставку, осознав, наконец, что он никогда не займет кресло заместителя. Макдональд был разумным бывшим индийским полицейским, со вкусом к кулинарии cordon bleu и другим вкусным вещам в жизни, а также с неприязнью к чрезмерному администрированию. С ним было приятно общаться, но работать на него могло привести в бешенство.

В течение пяти месяцев ничего не происходило, и, наконец, когда я присутствовал на ежегодной обзорной встрече D3 с Холлисом и Ф. Дж., я поднял эту тему. Почему, спросил я, расследование не было санкционировано? Сначала было много разговоров о приоритетах и ограничениях ресурсов. Я напомнил им, что все обоснование для D3 заключалось в том, что оно должно давать зацепки, за которые затем должна была взяться D1 (расследования), если их сила этого заслуживала. Это была веская зацепка к подозреваемому, который в настоящее время пользуется первоклассным доступом к секретам НАТО. Я сказал, что если это должно было стать процедурой, они могли бы с таким же успехом полностью закрыть D3.

Ф. Дж. был очень разумным. Холлис был угрюмым и защищался. Ошибка произошла на уровне отделения D. Так или иначе, в суматохе передачи дела от Камминга Макдональду делу не был придан необходимый приоритет. Холлис тут же дал указание активировать дело.

Патрик Стюарт, в то время D1 (расследования), взялся за это дело. Он был отличным другом, а также блестящим офицером, с незамысловатым, ясным умом. Он был человеком большого личного мужества. Во время войны он был серьезно искалечен, но, несмотря на инвалидное кресло, продолжал работать в МИ-5, пока плохое состояние здоровья не вынудило его досрочно уйти на пенсию. Уотсон был немедленно взят под полное наблюдение, и вскоре мы обнаружили, что его жена и дочь были действующими коммунистами, а судя по содержанию его разговоров, таковым был и сам Уотсон, хотя он ничего из этого не заявлял во время проверок.

Расследование, однако, было ограниченным. Уотсон должен был посетить США для ознакомления с новейшими американскими методами обнаружения противолодочных средств, и Адмиралтейство настояло на том, чтобы дело было прояснено до его отъезда. Мы решили допросить его. Каждый день в течение шести недель Уотсон отчитывался перед Министерством обороны, где его допрашивал главный следователь МИ-5, а сегодня заместитель генерального директора Службы Сесил Шипп.

Уотсон начал с того, что вел себя как оскорбленный высокопоставленный государственный служащий. Какое право мы имели задавать ему вопросы? Он хотел знать. Но это вскоре исчезло, когда Шипп проверил его историю.

Знал ли он Гая Берджесса?

Конечно.

Он когда-нибудь посещал квартиру Гая Берджесса?

Иногда, да.

Кого он там встретил?

Парень, Энтони…

Кто-нибудь еще?

Да, иностранец. Он не мог вспомнить его имени…

Мог бы он описать его?

Сначала он не мог. Потом смог. Он был из Центральной Европы.

У него были темные волосы, зачесанные вниз, подумал он. Это звучало очень похоже на «Отто», контролера «Кембриджской пятерки» в конце 1930-х годов.

— Говорит ли вам что-нибудь имя «Отто»? — спросил Шипп.

— Да, так звали того человека. Совершенно верно, Отто… — ответил Уотсон с излишним энтузиазмом.

Какое-то время Шипп занимался другими вопросами, но затем вернулся к «Отто». Встречался ли Уотсон с ним когда-нибудь снова? Сначала Уотсон не мог вспомнить. Затем он подумал, что, возможно, встречался с ним, но не смог вспомнить никаких подробностей. Потом он вспомнил, что они обычно встречались в парках, и под фонарными столбами на углах улиц, и в поездах метро.

— Он дал тебе что-нибудь?

— Нет, я совершенно уверен в этом…

— Ты дал ему что-нибудь?

— Нет, я так не думаю…

— Скажите мне, мистер Уотсон, почему вы встретились с ним таким образом? Почему не у себя дома или в ресторане?

Ответа нет.

Долгая, очень долгая пауза.

— Меня заинтересовали эти люди, — неубедительно сказал он. — Я хотел узнать больше о России…

— Вы интересовались этими людьми… — повторил Шипп с сокрушительным сарказмом.

На следующий день Шипп показал Уотсону тридцать фотографий, разложенных аккуратным веером на столе перед ним. На них были портреты некоторых из самых важных офицеров КГБ с 1945 года, которые находились в Великобритании.

— Вы узнаете кого-нибудь из этих людей?

Уотсон уставился на фотографии, нерешительно перебирая одну или две. Он бормотал себе под нос, сортируя их, просматривая, складывая в стопки и снова распаковывая, каждое слово записывалось на скрытые микрофоны. Судя по его ответам об «Отто», мы были уверены, что Уотсон опасался или подозревал, что у нас есть прямые улики против него, возможно, фотография с камеры наблюдения, на которой он встречается с офицером КГБ, или признание, изобличающее его. Ночью он пошел домой, и мы могли слышать, как он бормотал там через SF, который мы установили на его телефон.

«У них что-то есть, — продолжал шептать он. — У них что-то есть, но я не знаю, что это…»

Через несколько часов Уотсон выбрал три фотографии. Первым был Юрий Модин, контролер Филби; вторым был Сергей Кондрашев, контролер Джорджа Блейка; и третьим был Николай Карпеков, контролер Вассалла. Уотсон признался, что регулярно встречался со всеми тремя, иногда рядом с исследовательской лабораторией Адмиралтейства в Теддингтоне во время обеденного перерыва, но он отрицал, что передавал какие-либо секреты. Голицын сказал, что он знал, что у Карпекова было два военно-морских шпиона, один из которых был военно-морским ученым. Также то, что у Кондрашева было два шпиона, один из которых был Блейк, другой — военно-морской шпион.

Шипп набросился на него. Он действительно ожидал, что мы поверим, что он просто случайно встретился с четырьмя главными контролерами КГБ, случайно, без причины? Он думал, что мы глупы? Наивны? Все это было секретно, не так ли? Это были тайные встречи? Он был шпионом, не так ли? Все сходилось, не так ли — дружба с Берджессом, марксизм в 1930-е годы, скрытый коммунизм и участие в секретной работе, встречи с русскими? Пришло время признаться.

День за днем Шипп преследовал его. Давайте снова начнем с самого начала, говорил он, и Ватсон рассказывал ту же самую невероятную историю. Отличительной чертой хорошего следователя является его память, а у Шиппа она была как у слона. Каждое изменение, каждое упущение в рассказе Уотсона запоминалось и возвращалось к нему спустя часы, а иногда и дни. Но Уотсон упрямо придерживался своей истории. Он никогда ничего не упускал из виду. Его губы дрожали, он был красным и потным, но, как пьяный боксер, он отказался считать удары.

После шести недель ежедневных допросов Уотсон заметно ослаб. Он приходил на сеансы накачанный транквилизаторами, что-то бессвязно бормотал, едва осознавая задаваемые нами вопросы. Почти в отчаянии Сесил Шипп начал обходить вопрос об иммунитете. В то время мы не получили разрешения генерального прокурора, поэтому он формулировал свои вопросы гипотетически.

— Изменило бы это вашу версию, — спросили Уотсона, — если бы мы предложили вам иммунитет?

Но Уотсон зашел слишком далеко. Казалось, он даже не смог понять сделанное ему предложение, и допрос был приостановлен.

Ни у кого, кто слушал допрос или изучал стенограммы, не было никаких сомнений в том, что Уотсон был шпионом, вероятно, с 1938 года. Учитывая его доступ к исследованиям по обнаружению противолодочных средств, он был, на мой взгляд, вероятно, самым опасным из всех кембриджских шпионов. Одна деталь, в частности, завершила дело. Уотсон рассказал длинную историю о Кондрашеве. Он встречался с ним, но он ему не понравился. Он описал Кондрашева в мельчайших подробностях. Он был слишком буржуазным, утверждал Уотсон.

На нем были фланелевые брюки и синий блейзер, и он выгуливал пуделя. Они поругались и перестали встречаться.

Это точно совпало с одним из ранних досье Голицына. Он сказал, что Кондрашева послали в Британию руководить двумя очень важными шпионами — одним на флоте и одним в МИ-6. Шпионом М16 определенно был Джордж Блейк, и мы всегда предполагали, что морским шпионом тоже был Блейк, поскольку он служил на флоте до прихода в МИ-6. У Голицына был еще один фрагмент. Он сказал, что Кондрашев поссорился с военно-морским шпионом. Шпион возражал против его буржуазных привычек и отказался встречаться с ним. Голицын вспомнил, что в результате Коровин, бывший лондонский резидент КГБ, был вынужден вернуться в Лондон, чтобы заменить Кондрашева на посту контролера военно-морской разведки. Очевидно, это был Уотсон.

По настоянию МИ-5 Уотсон был отстранен от секретного доступа в одночасье и переведен в Океанографический институт, где проработал до выхода на пенсию. В отсутствие признания мы полагались в качестве юридического обоснования на то, что Уотсон не задекларировал свое коммунистическое происхождение, а также происхождение своей жены и дочери в своих формах проверки. Он не протестовал.

После допроса Уотсона я решил предпринять еще одну попытку сломить его. Я договорился с ним о встрече с Блантом в нейтральном месте — отеле Brown’s в Лондоне. Для этого было две причины: во-первых, я совсем не был уверен, что Уотсон понял значение нашего предложения об иммунитете, и я хотел, чтобы Блант объяснил это; во-вторых, я хотел решить, если возможно, вопрос о том, был Уотсон членом «Кембриджской пятерки» или нет. Голицын сказал, что все члены Банды знали друг друга, и все знали, что все они шпионы. Что касается Бланта, то он утверждал, что в Кольце всегда было только четверо — он сам, Берджесс, Филби и Маклин, а другие рекруты, такие как Кэрнкросс и Лонг, существовали независимо от членов центрального кольца. Уотсон, безусловно, казался лучшим стартером для пятого.

Поначалу Блант очень неохотно соглашался с этим планом.

— Алистер достаточно настрадался, — взмолился он, когда я впервые поднял этот вопрос.

Я несколько раз устраивал встречи между Блантом и предыдущими заговорщиками. Сеансы с Лонгом и Стрейтом были легкими столкновениями, Блант даже сказал Стрейту, что разоблачение его было лучшим, что он когда-либо делал. Но когда я предложил ему связаться с бароном цу Путлицем, военным шпионом Клопа Устинова, который вернулся в Восточную Германию, он стал явно взволнованным. Цу Путлиц и Блант были любовниками во время войны, после того как Клоп Устинов вывез цу Путлица из Голландии обратно в Лондон. В 1945 году Блант сопровождал цу Путлица обратно в Восточную Германию, и с тех пор они поддерживали связь. Цу Путлиц также работал на русских до и после войны, чтобы облегчить свое возвращение на Восток, и мне было интересно посмотреть, можно ли его снова повернуть в нашу сторону. Я попросил Бланта написать ему письмо с вопросом, готов ли он встретиться со мной в Хельсинки или Берлине.

— Это нечестно, Питер, это грязно. Он достаточно сделал для этой страны.

Но Блант знал, что не может отказаться. Он написал письмо, хотя, к его большому облегчению, цу Путлитц отклонил мое предложение.

Уотсон был похож на цу Путлица. Было что-то в признании отношений, что вызывало у Бланта глубокое беспокойство, чего не было ни с Лонгом, ни со Стрейтом, ни с другими. Это было глубоко укоренившееся желание защитить их, лишить нас какой-либо информации об их деятельности, а также желание скрыть свое признание. Я думаю, он боялся быть замеченным ими как информатор.

Однажды вечером я забрал Бланта из Courtauld, и мы поехали в отель Brown’s, где Патрик Стюарт забронировал номер для всех нас. Он и Уотсон ждали. Блант был отчаянно встревожен.

— Надеюсь, у тебя найдется что-нибудь выпить, — сказал он, когда мы прибыли в отель.

Они с Уотсоном нервно поприветствовали друг друга, боясь проявить теплоту в присутствии Патрика или меня. Уотсон был слаб, как человек, только что выписавшийся из больницы, но в конце концов мы уговорили его снова рассказать историю своих отношений с русскими. Это была жалкая история в комнате для допросов, но перед Блантом она выглядела еще более нелепо.

Они оба большую часть времени говорили о Кембридже, и об Отто, и о движении влево в 1930-х годах. Мне показалось странным, как закончились идеализм и активизм 1930-х годов: в маленьком гостиничном номере с бутылкой скотча и бутылкой джина. Они хотели изменить мир, но в итоге изменили только самих себя.

— Теперь я покончил с этим, Алистер, — сказал Блант. — Я признался, — продолжал он повторять, — и я все еще здесь. Тебе не о чем беспокоиться.

Но Уотсон едва ли прислушивался к мольбам Бланта. Они говорили о разных целях. Уотсон всепоглощающе ревновал Бланта и явно всегда ревновал в течение тридцати лет. Это всплыло на поверхность в пьяном нападении на его друга. Предательство для него казалось почти второстепенным вопросом. Теперь, когда его жизнь потерпела крах, ему было гораздо интереснее поговорить о том, где что-то пошло не так.

— Ты добился такого успеха, Энтони, и все же именно я был большой надеждой в Кембридже. Кембридж был всей моей жизнью, — сказал он, практически в слезах, — но мне пришлось заняться секретной работой, и теперь это разрушило мою жизнь…

Блант вышел из-за стола, расстроенный и смущенный. Он подошел к бару с напитками на другой стороне комнаты. Он выпил почти полную бутылку джина, но все еще нуждался в алкоголе. Я подошел к нему.

— Ну…? — спросил я.

Блант встал, его плечи поникли от напряжения.

— Я полагаю, ты прав, — сказал он, его глаза заблестели от эмоций. — Я полагаю, он должен быть одним из нас, но я никогда не вербовал его, и Гай никогда не говорил мне, что он это сделал.

Джина не осталось, поэтому Блант налил себе полный стакан шерри и добавил содовой. Он залпом осушил его.

— Иногда, — сказал он, — я думаю, что было бы проще отправиться в тюрьму.

Виктор и Тесс Ротшильд оказывали постоянную помощь во время расследований D3 в 1930-х годах. Оба так много знали о личностях и скрытых взаимоотношениях того периода, и часто им удавалось уговорить неохотных обитателей зверинца «Кембриджской пятерки» встретиться со мной. Виктор также смог сделать ряд важных для меня представлений. Например, одним из вопросов, который заинтересовал меня после дела Уотсона, была степень, в которой другие ученые, помимо Уотсона, были объектами вербовки. Берджесс, Блант, Филби и Маклин все имели классическое образование, но я задавался вопросом, был ли кто-то из ученых завербован, например, во всемирно известной Кавендишской лаборатории Кембриджского университета.

Мои подозрения пали на известного советского ученого Петра Капицу, отца русской атомной бомбы. Капица приехал в Кембридж в 1920-х годах, финансируемый Британским королевским обществом, где он построил температурную лабораторию Монд Лоу при Кавендишском университете. Капица оставался близок к советскому правительству, и несколько раз его видели принимающим офицеров советской разведки в своих комнатах. В 1930-х годах советское правительство, встревоженное растущей международной напряженностью, настояло, чтобы Капица вернулся на работу в Россию, и ему разрешили забрать с собой все свое оборудование. Но и до, и после войны он поддерживал связь с британскими учеными, часто принимая тех, кто посещал СССР, на своей комфортабельной даче под Москвой. В течение многих лет в МИ-5 ходили слухи, что Капица подыскивал талантливых потенциальных рекрутов внутри Кавендиша. Но никто никогда по-настоящему не проследил за этой историей. Никто не знал, кто, или сколько, или был ли Капица когда-либо успешным. Это был просто еще один незакрытый конец, оставленный в файлах, вызывающий сомнения.

Единственным человеком, который мог узнать больше о Капице, с кем он был дружен, с кем общался во время учебы в Кембридже, был лорд Адриан, который знал Капицу, когда тот был в Великобритании, а в 1960-х годах был ректором Кембриджского университета и президентом Королевского общества. Виктор быстро организовал званый ужин, на котором я смог встретиться с Адрианом и оттуда мягко подвести его к теме русского ученого.

Адриан был полностью готов к сотрудничеству и вполне мог понять наши подозрения относительно Капицы, хотя он чрезвычайно восхищался его достижениями. Он начал перечислять имена тех, кто был особенно близок к Капице. Еще имена для моих черных книг. Еще имена, которые нужно проверить в реестре. Еще имена, которые нужно отследить, опросить, оценить, очистить и, в одном или двух случаях, удалить из доступа. Все для того, чтобы окончательно убедиться, что никто не проскользнул через сеть.

Самая важная помощь, которую оказал Виктор, заключалась в том, чтобы убедить Флору Соломон снова встретиться с МИ-5. Из ее разговора с Артуром я понял, что она знала гораздо больше, чем говорила. Очевидно, что в середине 1930-х она была в гуще событий, отчасти вдохновительницей, отчасти сообщницей и отчасти курьером начинающей «Кембриджской пятерки» вместе со своими подругами Литци Филби и Эдит Тюдор Харт. После встречи с Артуром она отказалась снова встречаться с МИ-5. У нее была типично русская паранойя по поводу заговоров и предательства. Она была убеждена, что мы обманем ее и посадим в тюрьму, или что она будет убита русскими, как, по ее мнению, случилось с Томасом Харрисом. Я спросил Виктора, может ли он заступиться за меня, и в конце концов в середине 1965 года она согласилась встретиться со мной.

— Тебе что-нибудь говорит имя Деннис Проктор? — прорычала она.

Это действительно произошло. Деннис Проктор был тогда постоянным секретарем в Министерстве топлива и энергетики, перейдя на государственную службу в 1930-х годах, когда он служил личным секретарем Стэнли Болдуина. Во время моих путешествий по Кембриджу и Оксфорду почти дюжина человек обратили внимание на Проктора как на заметного левого вингера, хотя и не коммуниста, в студенческие годы. У него был классический профиль рекрута Кембриджского Коминтерна — он был близким другом Берджесса, Бланта, Филби и Уотсона и членом «Апостолов».

В Прокторе была еще одна странность, которая озадачила меня. Незадолго до дезертирства 1951 года он внезапно оставил государственную службу без видимой причины, чтобы устроиться на работу в судоходную компанию в Копенгагене. В 1953 году, так же внезапно, он вновь появился в Лондоне и возобновил свою карьеру на государственной службе.

Я спросил Флору, почему она упомянула Проктора.

— Ким обычно приводил людей показать мне, — сказала она. — Он ценил мое мнение. Я бы никогда не присоединилась, но я обычно говорила ему, что я думаю о его новобранцах.

— И что ты сказал ему о Прокторе…?

— Однажды вечером Ким привела его на ужин. Он мне не понравился. Я сказала Киму, что он никуда не годится. У него не было характера. Я спросила его: как он выдержит стресс?

Проктор — еще одно имя, которое Блант явно намеренно избегал называть мне. Я пошел к Холлису и попросил разрешения взять интервью у Проктора, но он отказался. Это вызвало бы слишком много шума в Уайтхолле, сказал он, а там и так было достаточно проблем. Мне пришлось бы подождать, пока он уйдет на пенсию. В конце концов, сказал Холлис, это всего лишь несколько месяцев.

Проктор удалился со своей второй женой и детьми в восхитительный французский фермерский дом в холмистой местности за пределами Авиньона, и в феврале 1966 года я отправился во Францию, чтобы навестить его.

Проктор был мужчиной выдающейся внешности, с крючковатым носом, залысинами и легким налетом священнослужителя в нем. Он приветствовал меня с легким очарованием и фамильярностью, которые англичане высшего класса используют, чтобы держать своих посетителей на расстоянии. Я объяснил, что МИ-5 оглядывается назад, в 1930-е годы.

— Мы просто связываем концы с концами, знаете, такого рода вещи…

Проктор рассказал о периоде в краткой биографии crisp civil servant. Поначалу он редко упоминал себя. Как образцовый государственный служащий, он был скромным наблюдателем за жизнями и решениями других людей. Но под его сдержанностью я мог различить энтузиазм, как будто он вспоминал лучший мир.

— И что ты сам тогда чувствовал по этому поводу? — спросил я.

— Вы имеете в виду, какой была моя политика? — возразил он, улыбаясь моему эвфемизму. — Ну, вы, вероятно, знаете, что я всю свою жизнь был левым.

— Неужели?

— О да, — продолжал он, — но никогда не был коммунистом. Я слишком сильно хотел пойти на государственную службу, чтобы вступить в партию, и, кроме того, у меня не было смелости таких людей, как Гай Берджесс, который делал это открыто.

Я спросил его, обращался ли Гай когда-нибудь к нему с просьбой работать на мир, или на Коминтерн, или что-нибудь в этом роде.

Он покачал головой.

— Нет, я так не думаю… Нет, я вообще ничего подобного не помню.

— Но Гай знал, каковы твои политические взгляды?

— Почему, да. Мы были очень близки. Гай, я, Энтони. Апостолы, вы знаете…

— Тебе не кажется странным, что он никогда не пытался завербовать тебя?

Он сделал паузу, чтобы подумать.

— Я полагаю, что это так, теперь, когда вы упомянули об этом. На самом деле я действительно довольно оскорблен, что он не…

Он засмеялся. Я тоже засмеялся, и он предложил прогуляться перед ужином. Была еще только зима, но земля оттаивала, как будто весна была прямо под поверхностью. Мы говорили о других вещах — об Англии, о государственной службе и о том, как все изменилось.

— Большинство из нас, ты знаешь, потратили свою жизнь, спасаясь от тридцатых, — сказал он мне, когда мы оглянулись на долину, ведущую к его дому.

— Тогда мы все были так безмерно счастливы. Это был наш мир. Но мы потеряли его в 1939 году и с тех пор ищем выхода.

Он указал на фермерский дом, окутанный послеполуденным туманом.

— Это мой побег… — сказал он.

В тот вечер у нас был великолепный ужин, а после мы удалились в его кабинет с портвейном. Проктор был пьян, и я мог видеть, что он находил мой визит напряженным. Он знал, что рано или поздно я вернусь к Берджессу.

На какое-то время он, казалось, задремал за бокалом портвейна и проснулся весь в поту. Он начал нервно вытирать лоб носовым платком.

— Как ты думаешь, почему это Гай так и не удосужился подойти к тебе? — спросил я, снова наполняя его стакан.

Проктор залпом допил свой и налил себе еще.

— Я очень восхищался Гаем, — сказал он после паузы. — Знаете, люди забывают, насколько одаренным был Гай. Они не помнят, каким он был до войны. Внешность, жизненная сила, интеллект. Они просто думают о нем потом.

Я ничего не сказал, ожидая, когда он заполнит тишину.

Он начал снова, говоря более настойчиво.

— Видите ли, у меня не было от него секретов. Всякий раз, когда у меня возникала проблема, какой бы секретной она ни была, я обсуждал ее с ним, и его совет всегда был разумным. Я думаю, настоящая правда в том, что этому парню не было необходимости вербовать меня. Он мог узнать все, что хотел. Все, что ему нужно было сделать, — это спросить.

— А как насчет 1951 года? — спросил я, стремясь надавить на него, пока он говорил.

— Нет, нет, нет, — закудахтал он, — вы все неправильно поняли. Я ушел в 1950 году по личным причинам, не имеющим к этому никакого отношения, — к Варде, моей первой жене. Она покончила с собой, вы знаете, в 1951 году.

— Ты видел Гая перед тем, как он ушел?

— Нет, но моя жена звонила, примерно за шесть недель до этого. Они с отцом были очень близки с ним. Я в то время был в Копенгагене.

— И она покончила с собой после этого?

— Вскоре после этого, да…

Он сел и посмотрел на меня, внезапно протрезвев.

— Я бы предпочел не говорить об этом, если ты не возражаешь. Но между нами нет никакой связи, я обещаю тебе.

Он снова откинулся на спинку стула, растрепанный, как лишенный сана священник.

— Они оба были ужасными, шокирующими событиями, — тихо сказал он. — Год или два спустя, когда я выздоровел, Эдвард Бриджес пригласил меня обратно на государственную службу, и я вернулся в Англию.

(Эдвард Бриджесс был тогда постоянным секретарем казначейства и главой гражданской службы Министерства внутренних дел.)

Я так и не узнал, почему первая жена Проктора, Варда, покончила с собой или что она обсуждала с Гаем Берджессом. Правду о Прокторе было трудно судить. Я был склонен поверить его заявлению о том, что его никогда официально не вербовали, в то же время не веря его утверждению, что Берджесс не имел никакого отношения к его отъезду в Данию в 1950 году. Но в любом случае, я абсолютно уверен, что в то время, когда он был личным секретарем Болдуина, и, вероятно, вплоть до 1950 года, он делился с Гаем всеми секретами, которые попадали к нему на стол.

В следующий раз, когда я увидел Бланта, я рассказал ему о моем разговоре с Проктором.

— Ты не рассказал нам о нем, Энтони, — сказал я, скорее с упреком, чем сердито. Бланта всегда расстраивало больше, если он чувствовал, что обман был делом друзей.

— Ты снова промолчал — чтобы защитить его.

Он встал, подошел к окну и уставился сквозь него, как будто мог заглянуть в прошлое.

— А как же Деннис? — снова спросил я.

— Все, что я могу сказать, — это то, что он, должно быть, был лучшим информатором, который когда-либо был у него. Но я не знал, какую роль он играл, — сказал он наконец. — Все, что я знал, — это то, что он все еще был в правительстве…

— Но ты мог бы и сам догадаться… — раздраженно вздохнул я.

Блант задернул шторы, как будто слегка разочарован шумом, пылью и стопотворением на площади снаружи.

— Если ты не пережил это, Питер, ты не можешь понять…

— О, я пережил это, Энтони, — сказал я, внезапно разозлившись. — Я знаю о тридцатых годах больше, вероятно, чем ты когда-либо узнаешь. Я помню, как мой отец сходил с ума от пьянства, потому что не мог устроиться на работу. Я помню, как потерял свое образование, свой мир, все. Я знаю все о тридцатых…

Одной из самых интересных вещей, появившихся в исследованиях D3, было существование «Оксфордской группы». В прошлом советская вербовка ассоциировалась в основном с Кембриджским университетом, но как только Блант раскрылся, стало очевидно, что Берджесс и Джеймс Клагман нацелились на Оксфорд таким же образом. Первый достоверный источник информации об Оксфордской группе поступил от коллеги Бланта по Институту Курто, Фиби Пул. Блант признался, что она была его курьером в 1930-х годах, и мне не терпелось взять у нее интервью. Она и Блант были близки; они даже написали вместе книгу о Пикассо.

Блант сказал мне, что она была невротичкой и уже в процессе нервного срыва. Он сказал, что она замолчит или, что еще хуже, если я поговорю с ней напрямую, поэтому он организовал для меня вырезку — другой высокопоставленной фигуры в Courtauld, Аниты Брукнер, которой я мог бы передать вопросы для Пула. Определенная доля обмана была неизбежна. Пулу сказали, что в 1930-е годы были проведены новые расследования, и Энтони хотел знать, есть ли кто-нибудь еще, кого он должен предупредить.

Фиби Пул рассказала Аните Брукнер, что раньше она отправляла сообщения Отто двум братьям, Питеру и Бернарду Флудам. Питер, бывший директор Музея Виктории и Альберта, был мертв, но его брат Бернард был высокопоставленным членом парламента от лейбористской партии. Пул также сказал, что в этом замешана молодая женщина Дженнифер Фишер Уильямс, и призвал Брукнера позаботиться о том, чтобы «Энди Коэн», старший дипломат сэр Эндрю Коэн, тоже был предупрежден, поскольку он также подвергался риску. Все эти имена были мне хорошо известны. Все, кроме Эндрю Коэна (Коэн был апостолом и студентом Кембриджа), были связаны с «Кларендоном», левым обеденным и дискуссионным клубом в Оксфорде в 1930-х годах, но это было первое убедительное доказательство того, что клуб был центром вербовки советских шпионов.

По иронии судьбы, Дженнифер Фишер Уильямс к тому времени, когда всплыло ее имя, была замужем за бывшим офицером МИ-5 военного времени Гербертом Хартом, поэтому я навестил ее мужа в Оксфорде, где он делал выдающуюся академическую карьеру в качестве профессора юриспруденции, и спросил его, не мог бы он обратиться к своей жене от моего имени. Он тут же позвонил ей, заверил, что ее положению ничто не угрожает, и она согласилась встретиться со мной.

Дженнифер Харт была привередливой женщиной из среднего класса, слишком старой, как мне показалось, для модно короткой юбки и белых чулок в сеточку, которые она носила. Она рассказала свою историю довольно прямолинейно, но в снисходительной, неодобрительной манере, как будто приравнивала мой интерес к политике левого крыла 1930-х годов к заглядыванию дамам под юбки. Для нее это было довольно вульгарно и не по-джентльменски.

Она сказала, что была открытым членом партии в 1930-х годах, и к ней подошел русский, который, судя по ее описанию, определенно был «Отто». Он посоветовал ей уйти в подполье, и она тайно встречалась с ним в Кью Гарденс. Она рассказала нам, что была всего лишь частью партийного подполья и что перестала встречаться с «Отто», когда поступила на службу в Министерство внутренних дел в 1938 году, где работала в особо секретном отделе, обрабатывавшем заявки на перехват телефонных разговоров. Она также сказала нам, что никогда не передавала никакой секретной информации.

По ее словам, у нее было еще два контакта. Одним из них был Бернард Флуд, который завербовал ее, а другого мужчину, который контролировал ее в течение короткого времени, она опознала по фотографии как Артура Винна, близкого друга Эдит Тюдор-Харт и ее мужа, который был активен в профсоюзных кругах до прихода на государственную службу.

Слушая Дженнифер Харт, я не сомневался, что это была отдельная организация, базирующаяся исключительно в Оксфордском университете, но исследовать ее оказалось чрезвычайно сложно. Почти сразу же сэр Эндрю Коэн (который учился в Кембридже и стал дипломатом) умер от сердечного приступа, поэтому его вычеркнули из списка. Питер Флуд был уже мертв, но его брат выглядел более обнадеживающим, когда премьер-министр Гарольд Вильсон назначил его на младший министерский пост в лейбористском правительстве. МИ-5 попросили предоставить ему допуск к секретной деятельности. Мы возразили и запросили разрешения допросить Флуда по поводу заявления Дженнифер Харт. В то время у Уилсона был постоянный запрет на любые расследования, касающиеся членов парламента, но когда он прочитал сводку МИ-5, он дал разрешение на интервью.

Отношение Флуда, когда я начал интервью, было экстраординарным. Он отнесся к этому вопросу как к незначительному, и когда я надавил на него с рассказом Дженнифер Харт, он отказался подтвердить или отрицать, что он ее завербовал.

— Как я могу это отрицать, если я ничего не могу вспомнить об этом? — повторял неоднократно он.

Я был жесток с ним. Я знал, что его жена, страдающая депрессией, страдающей агорафобией, недавно покончила с собой, но Флауд стремился поскорее завершить интервью, вероятно, привлеченный ароматом офиса. Я объяснил ему в недвусмысленных выражениях, что поскольку в мои обязанности входило консультировать его по вопросам допуска к секретной информации, я, возможно, не смогу снять с него подозрения, пока он не даст удовлетворительного объяснения истории Харта. Тем не менее он неуклюже отступал из-за недостатка памяти. Сеанс закончился безрезультатно, и я попросил его посетить еще одно интервью на следующий день. Я не добился с ним никакого прогресса, он утверждал, что не помнит, как вербовал Дженнифер.

На следующее утро я получил сообщение, что Флауд покончил с собой, очевидно, с помощью газовой колонки и одеяла. Вскоре после этого Блант позвонил мне и сообщил еще больше плохих новостей.

— Фиби мертва, — сказал он.

— Боже милостивый, как? — я ахнул.

— Она бросилась под поезд метро…

Три смерти, две из которых были самоубийствами, в такой небольшой группе людей, в то время когда мы активно расследовали их, казались гораздо большим, чем просто невезение. МИ-5 была в ужасе от того, что это будет публично связано со смертями, и вся дальнейшая работа была приостановлена. Газеты уже энергично муссировали историю о роли Филби в качестве третьего человека и впервые обнаружили старшинство его должности в МИ-6. Слухи о причастности Бланта также начали всплывать на Флит-стрит. Весь скандальный гобелен был под угрозой распутывания. Оставалась проблема с Артуром Уинном, который, по стечению обстоятельств, также должен был получить повышение на должность заместителя секретаря в Совете по торговле, что также требовало допуска к секретной информации.

— Что нам делать? — нервно спросил Ф. Дж.

— Мы должны сказать ему, что дадим ему допуск, если он скажет правду о «Кембриджской пятерке». В противном случае никакого допуска…

— Но это шантаж, — сказал он, изо всех сил стараясь казаться шокированным.

Я не видел ничего несправедливого в своем предложении, но тогда, как я сказал Ф. Дж., мне никогда не было суждено стать дипломатом или политиком.

— Все эти самоубийства, — сказал он, — они испортят наш имидж. Мы просто не такого рода служба.

«Кембриджская пятерка» завершила мое расследование заговора 1930-х годов. К концу 1960-х годов задача была практически выполнена, те, кто в ней участвовал, приближались к пенсии или уже давно вышли на нее. Мы идентифицировали каждого члена «Кембриджской пятерки» и ряда других, а также их контролеров. Мы знали, как оно работало в разное время, мы знали, каковы были их связи, от кого они зависели и куда они обращались за помощью. Мы также выявили одного крупного нераскрытого шпиона, Уотсона, и другого важного источника информации для русских в период 1935–1951 годов, Проктора, а также важную новую группу в Оксфорде. В общей сложности мы идентифицировали, живых или мертвых, почти сорок вероятных шпионов. Помимо этого, мы тщательно изучили досье десятков людей во всех сферах британской общественной жизни. Большинству выдали справку о состоянии здоровья, но некоторые оказались тайными коммунистами или сообщниками, и их закрыли от доступа или тихо призвали уйти в отставку.

Конечно, все еще оставались незакрытые концы. Клагман унес свои секреты с собой, «Отто» так и не был опознан, а британскую часть «Красной капеллы» мы так и не нашли. Но мы знали самое важное из всего — мы знали, как далеко простирался заговор. Мы знали нашу историю, и нам не нужно было снова бояться. Проверка целого поколения была болезненной, безусловно, возможно, более болезненной, чем это было бы необходимо, если бы расследования проводились в нужное время, когда следы были еще свежими. Но мы изгнали дьявола из прошлого, и мы могли, наконец, снова вернуться в настоящее, не забывая, что могут быть потомки людей 1930-х годов.