К тому времени, когда Артур ушел, я был в разгаре масштабной реконструкции исследовательской секции D3. Когда я принял ее в свои руки, в ней не было четкой цели, какой я хотел ее видеть. Я был убежден, что это сыграет центральную роль, если МИ-5 наконец-то докопается до сути заговора 1930-х годов. Разведывательная служба, особенно служба контрразведки, зависит от своей памяти и чувства истории; без них она потеряна. Но в 1964 году МИ-5 была просто перегружена массой противоречивой информации, поступавшей от перебежчиков и признавшихся шпионов. Свободные концы заложены в природе профессии разведчика, но мы были подавлены массой неразрешенных обвинений и недоказанных подозрений о 1930-х годах, которые лежали в Реестре. Нам нужно было вернуться к тому периоду и, по сути, положительно проверить каждого знакомого Филби, Берджесса, Маклина, Бланта, Лонга и Кэрнкросса.

Сегодня трудно осознать, как мало на самом деле было известно, даже в 1964 году, о среде, в которой вращались шпионы, несмотря на дезертирство в 1951 году. Существовала тенденция рассматривать шпионов как «гнилые яблоки», отклонение от нормы, а не как часть широкомасштабного заговора, порожденного особыми обстоятельствами 1930-х годов. Растущая пропасть в офисе между теми, кто считал, что Служба была взломана, и теми, кто был уверен, что это не так, перекликалась с аналогичным разделением между теми, кто считал, что степень советского проникновения в 1930-е годы была ограниченной, и теми, кто считал, что его масштабы действительно были очень широкими, и рассматривал восемь криптонимов в «ВЕНОНЕ» как лучшее доказательство своей правоты. На протяжении конца 1950-х годов напряженность между двумя сторонами росла, поскольку Холлис сопротивлялся любым попыткам таких, как Артур и я, разобраться с проблемой.

Причины неспособности адекватно противостоять заговору сложны. На простом уровне был достигнут незначительный прогресс в отношении двух главных подозреваемых, Филби и Бланта, и это затрудняло оправдание развертывания огромных следственных усилий. Существовал также страх перед истеблишментом. К тому времени, когда произошли перебежчики, большинство из тех, кто был связан с Берджессом и Маклином, уже были значимыми фигурами в общественной жизни. Одно дело — задавать неудобные вопросы молодому студенту, совсем другое — делать то же самое с длинным списком растущих государственных служащих, стремящихся занять пост постоянного заместителя госсекретаря.

В глубине души это был недостаток воли. Политики и сменявшие друг друга руководители МИ-5 были в ужасе от того, что интенсивные расследования могут спровоцировать дальнейшие дезертирства или раскрыть сомнительный скандал в истеблишменте, и это считалось неприемлемым риском в 1950-х годах. Более того, чтобы провести беспрекословное расследование, МИ-5 неизбежно пришлось бы показать кое-что из своих рук. Эта древняя дилемма стоит перед всеми службами контрразведки; чтобы провести расследование, вы должны рискнуть приблизиться к людям и опросить их, и, таким образом, риски утечки или огласки возрастают экспоненциально, тем больше усилите проводимые вами расследования. Эта дилемма встала особенно остро, когда мы столкнулись с проблемой расследования советской вербовки в Оксфорде и Кембридже в 1930-х годах. Большинство из тех, кого мы хотели опросить, все еще были частью тесно сплоченной группы интеллектуалов из Оксбриджа, без необходимой преданности МИ-5 или сохраняющейся секретности наших операций. Опасались, что новости о нашей деятельности распространятся со скоростью лесного пожара, и, столкнувшись с этим риском, сменявшие друг друга руководители МИ-5 никогда не желали хвататься за колючку. Мы выбрали секретные расследования, где открытые были бы гораздо более продуктивными.

Дезертирство Филби и признания Бланта, Лонга и Кэрнкросса развеяли многие из этих опасений, хотя страх перед скандалом в истеблишменте оставался таким же острым, как и прежде. Холлис согласился на радикальное расширение D3, и перед ним была поставлена простая, но масштабная задача — вернуться в 1930-е годы и поискать в файлах подсказки, которые могли бы привести нас к шпионам, все еще действующим сегодня, проверить поколение, прояснить как можно больше неясностей и впервые предоставить Сервису точную историю. Руководящим принципом моего отдела D3 было замечание, сделанное мне Гаем Лидделлом во время одного из его частых визитов в офис после того, как он ушел на пенсию:

«Держу пари, что у 50 процентов шпионов, которых вы поймаете в течение следующих десяти лет, есть файлы или зацепки в реестре, за которыми вы могли бы проследить…»

Я был уверен, что он был прав. Я вспомнил Хоутона и отчет его жены о нем, Блейка и раннюю наводку «Снайпера» на Блейка, Филби и Бланта, где улики существовали, но никогда не расследовались достаточно неустанно. Возможно, самое удивительное из всего, что я прочитал в досье Клауса Фукса и обнаружил, что после того, как он был пойман, МИ-5 обнаружила его имя, его коммунистическое прошлое и даже номер его членства в партии, все это содержалось в записях гестапо, которые МИ-5 конфисковала в конце войны. Каким-то образом информация не дошла до офицеров, ответственных за его проверку. Но также в 1945–48 годах офицер Майкл Сорпелл исследовал Фукса и записал в досье, что Фукс — должно быть, шпион.

В огромной массе документов, лежащих в архиве, было несколько очевидных мест, куда следовало заглянуть. Во-первых, это были записи гестапо. Гестапо было чрезвычайно эффективной контрразведывательной службой и активно действовало против европейских коммунистических партий и советских разведывательных служб. У них был кладезь информации о них, собранной в то время, когда наши знания о Европе практически отсутствовали из-за условий войны. У них были бесценные разведданные о самом важном из всех европейских советских концертов — «Rote Kapelle», или Красном оркестре. Это была серия слабо связанных самодостаточных подпольных группировок, контролируемых ГРУ в оккупированной немцами Европе. «Красная капелла» действовала с большой храбростью и мастерством, передавая по радио жизненно важные разведданные в Москву о передвижениях немецких войск.

Наиболее важными из всех документов гестапо для британцев были документы Робинсона. Генри Робинсон был ведущим членом «Красной капеллы» в Париже и одним из самых доверенных агентов Коминтерна. В 1943 году он был схвачен гестапо и казнен. Хотя он отказался говорить перед смертью, под половицами его дома были найдены бумаги, которые раскрывали некоторые действия агентурной сети. В рукописных заметках перечислялось сорок или пятьдесят имен и адресов в Великобритании, что указывало на то, что Робинсон также отвечал за связь с группой «Красной капеллы» в Британии. После войны Эвелин Макбарнет проделала большую работу над документами Робинсона, но все имена были вымышлены, а многие адреса были либо «почтовыми ящиками», либо дома были уничтожены во время войны. Другой офицер МИ-5, Майкл Хэнли, в 1950-х годах выполнил огромную исследовательскую задачу, выявив и перечислив каждого известного агента «Красной капеллы». Всего было более пяти тысяч имен. Но с тех пор след оборвался. Возможно, подумал я, среди всего этого материала могут быть зацепки, которые могли бы нас куда-то привести.

Еще одно место, где следовало поискать, было среди записей допросов перебежчиков. Работа с недавними перебежчиками, такими как Голицын и Голеневский, уже велась, но в разведданных, предоставленных перебежчиками довоенного и военного времени, все еще оставалось много недоговоренностей. Вальтер Кривицкий, старший офицер НКВД, дезертировавший в 1937 году, рассказал МИ-5, например, что был шпион благородного происхождения, получивший образование в Итоне и Оксфорде и поступивший на службу в Министерство иностранных дел. В течение многих лет все предполагали, что это Дональд Маклин, хотя Маклин получил образование в школе Грэшема Холта и Кембридже. Он просто не подходил, но вместо того, чтобы разобраться с проблемой, обвинение оставили пылиться в файлах.

Затем был Константин Волков, высокопоставленный офицер НКВД, который обратился в британское консульство в Стамбуле и предложил раскрыть имена советских шпионов в Великобритании в обмен на деньги. Он передал сотруднику посольства список отделов, где предположительно работали шпионы. К несчастью для Волкова, его список попал на стол Кима Филби в штаб-квартире МИ-6. Филби был тогда главой советской контрразведки МИ-6, и вопреки желанию директора С он убедил его отпустить его в Турцию, якобы для организации дезертирства Волкова. Затем он задержал свое прибытие на два дня. Потенциального перебежчика больше никто не видел, хотя турки думали, что Волкова и его жену вывезли привязанными к носилкам. Считалось, что одним из шпионов Волкова был сам Филби, но было несколько других, с которыми так и не удалось разобраться, например шпион, который, по утверждению Волкова, работал на МИ-6 в Персии.

Наконец, был материал «ВЕНОНЫ» — безусловно, самая надежная разведданная из всех о прошлом проникновении в западную службу безопасности. После ухода Артура я возглавил программу «ВЕНОНА» и заказал еще один полномасштабный обзор материала, чтобы посмотреть, можно ли собрать новые зацепки. Это должно было привести к первому делу, сгенерированному на D3, по иронии судьбы скорее французскому, чем британскому. Материалы, датированные 1940 и 1941 годами, содержали много информации о советском проникновении в различные эмигрантские и националистические движения, которые в первые годы войны разместили свои штаб-квартиры в Лондоне. У русских, например, был главный источник в самом сердце Свободной чехословацкой разведывательной службы, которая управляла своими собственными сетями в оккупированной немцами Восточной Европе с помощью курьеров. Советский источник имел криптоним Барон и, вероятно, был чешским политиком Седлечеком, который позже сыграл заметную роль в «Красной тройке» в Швейцарии.

Самое серьезное проникновение, насколько это касалось МИ-5, было в правительство Свободной Франции, возглавляемое Шарлем де Голлем. Де Голль столкнулся с постоянными заговорами в Лондоне, организованными двумя его заместителями-коммунистами, Андре Лабартом, бывшим главой кабинета министров, который отвечал за гражданские дела, и адмиралом Мюзелье, который контролировал военные дела. МИ-5 пристально следила за этими заговорами во время войны по наущению Черчилля, и Черчилль приказал арестовать как Лабарта, так и Мюзелье, когда де Голль отправился в Дакар, чтобы освободить эту территорию для Свободной Франции; но в 1964 году мы взломали расшифровку, которая убедительно показала, что Лабарт работал советским шпионом в течение этого периода, более того, в то время, когда пакт Молотова — фон Риббентропа все еще существовал.

Американская «ВЕНОНА» также содержала материал о советском проникновении в «Свободную Францию». ЦРУ не проводило над ним никакой работы, либо потому, что считало его слишком старым, либо потому, что у них не было никого, достаточно хорошо разбиравшегося во французской истории. Когда я изучил это, то обнаружил, что другой высокопоставленный французский политик, Пьер Кот, министр авиации в довоенном кабинете Даладье, также был активным русским шпионом.

Это открытие произошло во время большой напряженности в отношениях между французской и британской разведывательными службами. Антифранцузские настроения были сильны внутри британской разведки. Многие офицеры обеих служб служили на войне и помнили беспомощную капитуляцию Франции. Кортни Янг всегда утверждала, что ее взгляды на французов сформировались на всю жизнь, когда она возвращалась из Дюнкерка на лодке. Даже Блант, при всем его почтении к французскому искусству и стилю, был оскорбителен по поводу французской трусости.

Приезд Анатолия Голицына не способствовал налаживанию отношений. Некоторые из его лучших разведданных касались советского проникновения в SDECE, французский аналог МИ-6. Голицын сказал, что существовала группа высокопоставленных агентов SDECE, известная как Сапфировое кольцо. Вскоре после того, как Голицын дезертировал, заместитель главы SDECE выбросился из окна. Энглтон убедил главу ЦРУ заставить президента Кеннеди написать де Голлю, предупредив его об обвинениях Голицына, но де Голль чувствовал, что американцы и британцы манипулируют Голицыным, чтобы бросить тень на целостность Франции. Это оставалось официальной французской точкой зрения даже после того, как Голицын передал информацию, которая привела к аресту и осуждению Жоржа Пака, высокопоставленного французского правительственного чиновника, в 1965 году.

Чтобы еще больше усложнить дело, DST (французская служба контрразведки) и МИ-5 сотрудничали по делу, связанному с двойным агентом по имени Воздушный пузырь. Воздушный пузырь был промышленным химиком по имени доктор Жан Поль Суперт. Суперт был агентом восточногерманской разведки и КГБ, но бельгийская служба безопасности удвоила его. Он рассказал, что двое из его агентов были сотрудниками компании Kodak в Великобритании, которые передавали ему детали секретных коммерческих процессов. Бельгийцы проинформировали МИ-5, которая начала интенсивное расследование в отношении обоих сотрудников Kodak, Альфреда Робертса и Годфри Конвея. Суперт также рассказал бельгийцам о восточногерманском нелегале по имени Герберт Штайнбрехер, который руководил агентами на французских сборочных заводах Concorde, и эта информация была передана DST для расследования в сотрудничестве с МИ-6.

К сожалению, оба дела закончились катастрофой. Хотя Конвей и Робертс были пойманы, они были оправданы. Гораздо хуже для англо-французских отношений было то, что расследование дела Стейнбрехера показало, что МИ-6 завербовала шефа французской полиции, полицейский округ которой простирался до границы с Германией. Он был агентом «бланш», то есть МИ-6 намеренно скрывала его от своих хозяев, французов, и использовала его для слежки как за французскими, так и за немецкими гражданами. Французы, со своей стороны, были вынуждены признать, что агенты Стейнбрехера приобрели для русских каждую деталь передовых электронных систем англо-французского «Конкорда». Результатом неизбежно стал впечатляющий скандал.

Я обратился к Энглтону и Луису Торделле из АНБ и получил их согласие предоставить DST разведданные «ВЕНОНА», которые доказали, что Кот и Лабарт были русскими шпионами. Они были старыми, но все еще политически активными, и мне это показалось разумной предосторожностью. В начале 1965 года я поехал в Париж в штаб-квартиру DST, где меня встретил Марсель Шале, заместитель главы службы. Шале был маленьким, щеголеватым французом, который присоединился к ДСТ после войны, с большим мужеством служил в Сопротивлении под командованием Жана Мулена, чудом избежав ареста гестапо в тот день, когда был снят сам Мулен. Как и все ветераны Французского Сопротивления, Шале носил свою розовую ленточку с заметной гордостью. Он был воинствующим антикоммунистом, и все же он восхищался Муленом, убежденным коммунистом, больше, чем кем-либо другим в своей жизни. Несколько раз мы с ним обсуждали Сопротивление, но даже в 1960-х годах он не мог обсуждать своего бывшего командира без слез, наворачивающихся на глаза.

Я объяснил Марселю, что мы получили новую информацию, которая указывала на истинные роли Кота и Лабарта, и показал ему соответствующие расшифровки «ВЕНОНА». Он был поражен материалом и немедленно пообещал провести полное расследование.

— Значит, ты не думаешь, что они слишком старые? — спросил я. Марсель смерил меня испепеляющим взглядом.

— Пока вы не увидите, как французский политик позеленеет в гробу, вы не можете сказать, что он слишком стар!

К сожалению, Лабарт умер от сердечного приступа, когда Марсель допрашивал его, и Кота оставили умирать с миром, но обмен информацией во многом ослабил напряженность между DST и МИ-5 и сделал Марселя и меня друзьями до конца нашей карьеры.

Вечером перед моим отъездом из Парижа он пригласил меня поужинать. Ресторан был скромным, но еда была превосходной. Марсель был внимательным хозяином, поставлял бутылки лучшего кларета и потчевал меня чередой язвительных анекдотов об опасностях работы галльской разведки. Мы обсуждали «ВЕНОНУ», и он был очарован, узнав о масштабах нашего успеха.

— Недавно у них был некоторый успех с нами, — сказал он мне и описал, как в Вашингтоне они обнаружили взрыватель в шифровальной комнате французского посольства, модифицированный для работы в качестве передатчика.

— Это было незападное блюдо, и ассортимент идеально подходил для дома советского военного атташе через дорогу, — сказал он, шумно набрасываясь на свою тарелку с устрицами в типичном французском стиле. Я навострил уши. Операция «Частокол» против шифров французских посольств в Лондоне и Вашингтоне недавно стремительно закончилась, когда команды французских техников проникли в оба посольства с листами металла и медными трубками и начали проверять шифровальные комнаты. Очевидно, русские тоже поняли, что излучение может быть зафиксировано от плохо экранированных аппаратов. И все же, я думал, по крайней мере, французы не обнаружили нашу операцию.

Шале, очевидно, нашел все это дело забавным и даже предложил отправить «взрыватель» в Леконфилд-хаус, чтобы мы могли изучить его. Все еще улыбаясь, он небрежно бросил вопрос ниже пояса.

— А тебе, мой дорогой Питер, повезло ли тебе с излучениями..?

Я на мгновение поперхнулся своим кларетом.

— Не очень, — ответил я.

Марсель наполнил мой бокал, явно не веря каждому моему слову. Как настоящие профессионалы, мы перешли к другим вещам и больше никогда не обсуждали этот вопрос.

Но, несмотря на все удовольствие от французской интерлюдии, анализ «Кембриджской пятерки» было самой неотложной задачей, стоящей перед D3. Я попросил Холлиса разместить в D3 следователей из 8D отделения, чтобы я мог использовать их для обширной программы интервью со всеми известными знакомыми Филби, Берджесса, Маклина, Бланта, Лонга и Кэрнкросса. Холлис согласился, но проинструктировал, чтобы я сам проводил любое интервью, которое сочтут конфиденциальным, что обычно означало, что оно проводилось с лордом, рыцарем, политиком, высокопоставленным государственным служащим или подозреваемым в шпионаже.

В общей сложности я видел более ста человек. Политики-лейбористы, такие как Кристофер Мэйхью и Денис Хили, тогдашний государственный секретарь по обороне, которые отказались даже встретиться со мной, не желали обсуждать свои воспоминания о коммунистической партии в 1930-х годах. Но другие, такие как историк Исайя Берлин и писатель Артур Маршалл, были удивительно полезны и регулярно встречались со мной, чтобы обсудить своих современников в Оксфорде и Кембридже. Берлин настоял, чтобы мы встретились в Реформ-клубе. Он счел уместным обсудить Гая Берджесса на месте его величайших триумфов. У него был острый взгляд на круг общения Берджесса, особенно на тех, чьи взгляды, по-видимому, изменились с годами. Он также дал мне дельный совет, как вести расследование.

— Не ходи к Боуре, — сказал он мне, имея в виду Мориса Боуру, выдающегося профессора литературы Оксфордского университета. Боура был гомосексуалистом, а также близким другом Гая Берджесса, и был близок к началу моего списка тех, кто, как я думал, мог бы мне помочь.

— Почему?

— Потому что он расскажет о вашей встрече всем высокопоставленным преподавателям в Оксфорде, если ты это сделаешь, — сказал он.

Я последовал совету Берлина и держался от Боуры подальше. Маршалл, или «Арти», как его все называли, знал практически всех в Кембридже в 1930-х годах, особенно секретную сеть гомосексуалистов в Кингз и Тринити. У Арти была потрясающая память на сплетни, интриги и скандалы, и, что важнее всего, он знал, кто с кем спит в кругах бюргерства и Бланта. Блант тоже любил обсуждать скандальную сторону жизни Кембриджа в 1930-х годах. Он обожал сплетни и никогда не уставал рассказывать мне о том, как однажды забросил в черный список сэра Эдварда Плейфейра, впоследствии постоянного секретаря в Министерстве обороны, в Обществе Апостолов. Блант считал Плейфера сокрушительно скучным, и, познакомившись с этим человеком, я не мог не согласиться с его мнением. Его самая смешная история касалась Гая Берджесса и племянницы Черчилля Клариссы Черчилль. По-видимому, советские контролеры попросили Берджесса жениться на Клариссе Черчилль, чтобы обеспечить ему идеальное прикрытие для его шпионской деятельности. Берджесс был потрясен этой задачей. Во-первых, он был закоренелым гомосексуалистом; во-вторых, Кларисса Черчилль была едва ли красивее своего дяди; и, наконец, было известно, что Джеймс Поуп-Хеннесси, впоследствии ставший выдающимся писателем, был без ума от нее.

Но Берджесс был не кем иным, как игроком. В течение месяца он преследовал Клариссу Черчилль, вызывая расстройство и возмущение в равной мере. Джеймс Поуп-Хеннесси был отчаянно расстроен вниманием Берджесса к ней. Однажды вечером он пришел в квартиру Берджесса с револьвером, угрожая застрелить их обоих, прежде чем попытаться покончить с собой. Бланту понравилась эта история, и в его глазах, и в моих, она стала еще лучше благодаря тому факту, что вскоре после этого Кларисса Черчилль вышла замуж за Энтони Идена и позже стала леди Эйвон.

Вскоре я понял, что «Кембриджская пятерка» находилась в центре ряда других концентрических колец, каждое из которых поклялось молчать, каждое стремилось защитить свои секреты от посторонних. Существовало тайное сообщество гомосексуалистов, где преданность своему виду перевешивала все другие обязательства. Существовал тайный мир Апостолов, где связи с другими апостолами оставались сильными на протяжении всей жизни; и затем было кольцо тех друзей Бланта и Берджесса, которые сами не были шпионами, но которые знали или догадывались, что происходит. Они поделились секретом и много лет работали над его защитой. Каждое кольцо поддерживало другие и значительно усложняло задачу идентификации внутреннего ядра.

Трудно было не испытывать неприязни ко многим из тех, у кого я брал интервью. Как ни странно, я не так уж сильно возражал против шпионов; они сделали свой выбор и следовали ему в меру своих способностей. Но те, кто был на периферии, были другими. Когда я увидел их, они были одеты в респектабельность более поздней жизни. Но за их высокомерием и культурными голосами скрывались вина и страх. Это я был неправ, подняв этот вопрос, а не они; они сказали бы мне, что это следует оставить в покое. Я был маккартистом. Тогда все было по-другому. Конечно, шпионить было неправильно, но на то были причины. Они были поколением Lotus, следили за политической модой, как за каталогом одежды, и в 1960-х все еще давали обет молчания, данный ими тридцать лет назад. Я им, в свою очередь, не нравился. Я заглянул в тайное сердце нынешнего Истеблишмента в то время, когда они были молоды и беспечны. Я знал об их скандалах и интригах. Я знал слишком много, и они знали это.

Одним из первых заданий D3 было пересмотреть зацепку, которая оставалась нерасследованной в файлах с момента дезертирства Берджесса и Маклина в 1951 году. Это было дано Горонви Рисом, другом как Берджесса, так и Бланта. Он впервые встретился с ними в Оксфорде в 1930-х годах, а во время войны, служа в военной разведке, был постоянным посетителем Бентинк-стрит. Вскоре после дезертирства он подошел к Дику Уайту, тогдашнему главе контрразведки, и сказал ему, что, как ему известно, Берджесс был давним советским агентом. Берджесс, по его утверждению, пытался завербовать его перед войной, но Рис, разочаровавшийся после пакта Молотова — фон Риббентропа, отказался продолжать какие-либо тайные отношения. Рис также утверждал, что Блант, Гай Лидделл, бывший офицер МИ-6 по имени Робин Занер, и Стюарт Хэмпшир, блестящий офицер RSS, были сообщниками. Но в то время как Блант, несомненно, был советским шпионом, обвинения против трех других лиц позже оказались беспочвенными.

Дику Уайту сильно не нравился Рис, и он думал, что тот выдвигает злонамеренные обвинения, чтобы привлечь внимание, если не огласку. Все четверо мужчин были близкими друзьями, и именно по этой причине ему было трудно разделить подозрения Артура Мартина относительно Бланта. Мнение Дика о Рисе, казалось, подтвердилось, когда в 1956 году Рис написал анонимную серию статей для популярной газеты. Оргии и шпионаж в 1950-х годах копировались так же хорошо, как и сегодня, а статьи Риса, подробно описывающие некоторые непристойные действия Берджесса и его близких, вызвали сенсацию.

Но когда Блант признался, окраска показаний Риса 1951 года изменилась. Я подумал, что по крайней мере разумно пересмотреть это, хотя бы для того, чтобы убедиться, что Рис не лгал, когда утверждал, что перед войной оставил все мысли о советском деле. Сначала он неохотно разговаривал со мной, и его жена обвинила меня в тактике гестапо, в попытке воскресить прошлое после стольких лет. Они оба тяжело пострадали из-за газетных статей. Авторство Риса стало известно, и он был уволен из академической жизни. С 1956 года они влачили жалкое существование, избегаемые Истеблишментом. В конце концов, Рис согласился встретиться со мной и снова повторил свою историю. У него не было доказательств, что кто-либо из тех, кого он назвал, был соучастником заговора. Но все они, по его словам, были близкими друзьями Берджесса в тот решающий довоенный период.

Обвинение против Гая Лидделла было явно абсурдным. Все, кто знал его или о нем в МИ-5, были убеждены, что Лидделл был абсолютно лоялен. Он оставил свои дневники, известные как «Спокойный цветок», когда уходил из МИ-5. Читая их, никто не мог поверить, что он шпион. Но обвинение против Робина Занера, который служил в МИ-6 на Ближнем Востоке, перепроверялось со шпионом Волкова на Ближнем Востоке.

Я изучил личное дело Занера. Во время войны он отвечал за контрразведку МИ-6 в Персии. Это была трудная и опасная работа. Железнодорожные пути в Россию, по которым доставлялись жизненно важные военные грузы, были ключевыми целями для немецких диверсий. Занер был идеально подготовлен для этой работы, свободно говорил на местных диалектах и большую часть своего времени проводил под прикрытием, работая в темном и беспощадном мире контрразведки. К концу войны его задача стала еще более сложной. Русские сами пытались получить контроль над железной дорогой, и Занеру приходилось работать в тылу русских, постоянно подвергаясь риску предательства и убийства со стороны прогермански или пророссийски настроенных арабов. На первый взгляд, сам факт того, что Занер выжил, придавал правдоподобность утверждению Риса.

После войны Занер оставил работу в разведке и стал профессором древнеперсидского языка в Оксфордском университете. Я договорился о встрече с ним в All Souls. Нити, связывающие Оксфорд и британскую разведку воедино, прочны, и это была первая из многих поездок, которые мне предстояло совершить в этот город в течение следующих пяти лет.

Занер был невысоким, жилистым мужчиной, обладавшим рассеянным очарованием эрудиции. Он налил мне выпить и непринужденно поболтал о старых коллегах по тайному миру. Пока он болтал, я размышлял, как бы мне тактично затронуть тему моего визита. Я решил, что ее нет.

— Мне жаль, Робин, — начал я, — возникла проблема. Мы расследуем некоторые старые обвинения. Боюсь, есть одно, которое указывает на тебя…

Сначала он растерялся. Указывает на него? Он запротестовал. Конечно, я, должно быть, ошибаюсь. Проверил ли я его досье? Какое утверждение?

Я рассказал ему о Волкове и шпионе в Персии.

Он осекся. Тогда по его реакции я понял, что Рис ужасно, мстительно ошибался.

— Я провел шесть лет в пустыне, — вяло сказал он. — Я остался на два года после Ялты, когда все остальные разъехались по домам. Я не получил никаких почестей, но я думал, что по крайней мере заслужил определенную степень доверия.

Занер говорил совершенно без злобы, просто с грустью. После всего что он сделал, всего, чем он рисковал, быть обвиненным в этом спустя годы ранило его за живое. Он вытер слезы с глаз. Я почувствовал себя полицейским, который ночью сообщает родителям плохие новости.

Когда Занер взял себя в руки, он был образцом профессионализма. Конечно, он понимал, почему я должен был прийти к нему. Он вспомнил свою карьеру в МИ-6 и порылся в памяти в поисках ключа к разгадке личности шпиона Волкова. Мы проговорили несколько часов, пока тень шпилей Всех Душ таяла на лужайках.

— Я не могу представить англичанина, который мог бы быть этим шпионом, — сказал он, постукивая ногой по полу, как бы пробуждая свою память. — Нас было немного, и я бы поручился за каждого.

Он думал, что это, скорее всего, был агент, а не офицер. Агенты часто использовались совместно МИ-6 и КГБ на последних этапах войны, и возможность подкладки была очевидна. Одно имя подходило идеально, человек по имени Руди Гамбургер. После того как МИ-6 завербовала его, он был арестован русскими, затем выпущен на свободу, прежде чем снова был принят на работу в МИ-6. Даты идеально совпадали с тем временем, когда Волков имел доступ к досье в Москве, и казалось очевидным, что Гамбургера просто посадили в тюрьму и поручили выяснить все, что он мог, о своих британских работодателях. (Руди Гамбургер был первым мужем Рут Вернер («Сони»), которая позже была нелегалом в Швейцарии и Англии.) Мы с Занером расстались друзьями, но я почувствовал горечь от легкости, с которой было выдвинуто обвинение, и гнев на тех, кто оставил такое обвинение лежать в файлах столько лет, прежде чем прояснить его. Возвращаясь в Лондон, я начал задаваться вопросом о стоимости прояснения «незакрытых концов». Было ли справедливо, подумал я, затягивать эти дела? Возможно, в конце концов, было лучше оставить их в файлах нетронутыми и неразрешенными.

В то Рождество Занер прислал мне дружескую рождественскую открытку, а не так уж много лет спустя он умер. Я послал венок, желая загладить свою вину; но я никогда не мог забыть выражение его лица, когда я спросил его, был ли он шпионом. В этот момент цивилизованная колыбель Оксфорда рухнула вокруг него; он снова оказался в тылу, окруженный врагами, одинокий и обманутый.

Последнее имя, которое дал мне Рис, было сэр Стюарт Хэмпшир. Хэмпшир был блестящим взломщиком кодов военного времени и аналитиком Службы радиобезопасности, одним из элитной команды, которая взломала коды ISOS абвера и заложила основы системы двойного пересечения. После войны он продолжил карьеру в Министерстве иностранных дел, прежде чем уйти ради выдающейся академической карьеры философа в Оксфорде и Принстоне. У Риса не было никаких доказательств обвинения, которое он выдвинул в 1951 году; оно основывалось исключительно на том факте, что Хэмпшир был чрезвычайно близок к Берджессу в 1930-х годах. Из моих собственных интервью я знал, что современники считали Хэмпшира сильно левым, хотя и некоммунистическим, и я был поражен, обнаружив, что никто даже не потрудился взять у него интервью о том, что он знал о Гае Берджессе.

Однако с делом в Хэмпшире возникли чрезвычайные осложнения. Хотя он давно ушел из секретного мира, секретарь кабинета министров Берк Тренд пригласил его провести серьезный обзор будущего GCHQ. Беспокойство по поводу растущей стоимости SIGINT росло с тех пор, как АНБ вступило в эпоху спутников. Американцы настаивали на том, чтобы GCHQ разделил расходы на спутники-шпионы. Новое лейбористское правительство уже столкнулось с ежегодными счетами, превышающими 100 миллионов фунтов стерлингов, и премьер-министр Гарольд Вильсон поручил Тренду провести обзор, чтобы выяснить, были ли оправданы такие расходы. Тренд проконсультировался с Диком Уайтом, который предложил Хэмпшира для обзора в свете своей предыдущей работы в RSS. Когда я просмотрел досье Хэмпшира, я был поражен, обнаружив, что, несмотря на заявление Риса, Хэмпшир не был проверен. Дик Уайт, который много лет знал Хэмпшира, просто написал Холлису письмо для досье, и все.

Расследование Хэмпшира длилось большую часть года, в течение которого у него был полный доступ к GCHQ, а также шестинедельный визит в АНБ. В отчете Хэмпшира был поднят ряд фундаментальных вопросов. Первый вопрос заключался в том, может ли Британия, в свете растущих расходов, позволить себе сохранить свою долю соглашения UKUSA, которое гарантировало нам такой объем обмена информацией с американцами. Второй, более насущный вопрос заключался в том, должна ли Британия сотрудничать с американцами в создании спутников-шпионов нового поколения; и третья область заключалась в том, в какой степени GCHQ должен поддерживать деятельность против клана.

Короткими ответами были «Да», «Нет» и «Да». Мы никак не могли позволить себе потерять биржу UKUSA, но, с другой стороны, мы могли остаться в ней, не обязательно финансируя каждую техническую разработку фунт за доллар. Единственным существенным изменением, о котором он просил, было прекращение авиационного компонента программы «Стропилы» на том основании, что это было неэффективно с точки зрения затрат. В то время я был против этого, но, оглядываясь назад, могу сказать, что это была разумная экономия, и королевские ВВС в любом случае начали возмущаться требованиями, которые мы им предъявляли. Мы с Хэмпширом потратили много времени, обсуждая отношения МИ-5 с GCHQ. Я настойчиво просил его рекомендовать создание новой Службы безопасности радиосвязи, независимой от GCHQ организации, которая контролировалась бы МИ-5 и отвечала исключительно за обнаружение отечественных шпионских радиостанций. Я подумал, что Хэмпшир, учитывая его прошлое, приветствовал бы такую идею, и я сказал ему, что это единственный способ обеспечить нас необходимыми удобствами. Хэмпшир не согласился, я думаю, не с принципом, а больше с практическими соображениями. Он пришел к выводу, вероятно, справедливо, что с такой инициативой будет бороться изо всех сил как GCHQ, так и МИ-6, и, следовательно, маловероятно, что она увенчается успехом.

О том, чтобы взять интервью у Хэмпшира по поводу обвинения Риса, очевидно, не могло быть и речи, пока не будет завершен его обзор, но в 1967 году я получил разрешение и поехал в Принстонский университет в США, где Хэмпшир был приглашенным профессором. Я хорошо знал Принстон. Я часто бывал там в те дни, когда был ученым. Руди Компфнер, человек, который изобрел лампу бегущей волны (радиоклапан, используемый в большинстве микроволновых линий связи), дал мне лучшее описание ее причудливой архитектуры. Он назвал это «псевдоготически-котсуолдским».

Я некоторое время разговаривал с Хэмпширом о его воспоминаниях о Гае Берджессе. Он сказал мне, что теперь, оглядываясь назад, он подумал, что, возможно, он сам был объектом вербовки Берджесса, хотя в то время он этого не осознавал. Он описал, как в 1935 году он и Энтони Блант вместе отправились в Париж, и однажды вечером они ужинали с Джеймсом Клагманом и художником Беном Николсоном. После ужина Клагман взял на себя инициативу в длительной беседе, в ходе которой Хэмпшира спросили о его политических убеждениях.

Несколько месяцев спустя его пригласили поужинать наедине с Гаем Берджессом в его квартире на Честер-сквер. Оба мужчины сильно выпили, и в предрассветные часы Гай набросился на него с упреками, попросив поработать во имя мира. По его словам, это была опасная работа, но она того стоила. Было много разговоров об интеллектуальном брожении того времени, нацистской угрозе и необходимости придерживаться гораздо более марксистской линии в академических исследованиях. В то время Хэмпшир думал, что это было прелюдией к приглашению присоединиться к дискуссионному обществу левого толка, тогда модному среди молодых интеллектуалов Оксбриджа, но никакого конкретного предложения сделано не было.

— Оглядываясь назад, — сказал Хэмпшир, — возможно, Берджесс пытался завербовать меня.

Когда я вернулся в Британию, я проверил эту историю у Бланта. Он вспомнил ужин у Клагмана, который, как он подтвердил, был обзорной операцией, но сказал, что ничего не знает о подаче Берджесса. Он также не мог определить, произошел ли ужин в 1935 или 1937 году. Даты были важны; в 1935 году Блант и Берджесс все еще были простыми членами партии, но к 1937 году оба были шпионами и, следовательно, любая вербовка была бы для русских. Я послал одного из своих сотрудников повидаться с Беном Николсоном. К счастью, он вел полные дневники за каждый год своей профессиональной жизни и смог без всяких сомнений установить, что ужин на самом деле состоялся в 1937 году.

Я пошел к Дику Уайту и дал ему почитать хэмпширские газеты. Я был озадачен тем, почему Хэмпшир никогда не рассказывал МИ-5 о своих отношениях с Гаем Берджессом после того, как Берджесс дезертировал в 1951 году. Дик подтвердил, что Хэмпшир никогда не упоминал об этом при нем. Я снова навестил Хэмпшира, когда он вернулся в Лондон. Он казался слегка смущенным. Он сказал мне, что подход Берджесса был настолько запутанным, что он едва ли мог быть уверен в его важности. Что касается Бланта, ему никогда не приходило в голову связать присутствие Бланта на ужине с подходом Берджесса, и поскольку Блант был в таких личных отношениях с такими людьми, как Дик Уайт и Гай Лидделл, на протяжении всей войны, он предположил, что ему можно полностью доверять. В любом случае, он был не одинок в желании закрыть эту главу.

И Дик, и Холлис были отчаянно смущены открытием, что человек, которого они выбрали для проведения самой секретной проверки обмена англо-американскими разведданными, сам стал невольной мишенью советского подхода к вербовке. Они знали, что механизмы проверки Хэмпшира по меньшей мере будут выглядеть крайне неадекватными в глазах американцев, особенно в то время, когда они уже были настроены против того, что они считали подходом «старой школы» к разведке в Британии. Они вряд ли могли признаться, и дело в Хэмпшире было тщательно похоронено навсегда.

Неудачная вербовка Хэмпшира была интересна еще и тем, что она пролила свет на роль Джеймса Клагмана в вербовке советской разведки в 1930-х годах. Он явно сыграл важную роль в организации обзорного ужина в Париже. Кэрнкросс также сказал нам, что его завербовал Клагман. До этого МИ-5 склонялась к предположению, что Клагман был просто открытым активистом партии, а не тайным агентом по вербовке или выявлению талантов. Было очевидно, что Клагман мог бы многое рассказать нам о 1930-х годах, если бы мы смогли убедить или надавить на него, чтобы он признался. Я знал, что Клагман никогда не примет прямого подхода МИ-5, поэтому мы заключили сделку с Кэрнкроссом; если он вернется в Британию, встретится с Клагманом лицом к лицу и убедит его встретиться с МИ-5 и все рассказать, мы позволим ему вернуться в страну навсегда.

Кэрнкросс с готовностью принял наше предложение и посетил Клагмана в Лондоне. Клагман был пожилым человеком, суровым ветераном классовой войны, занятым написанием истории коммунистической партии как последнего свидетельства работы всей жизни. Он рассмеялся, когда Кэрнкросс попросил его встретиться с МИ-5, и отмахнулся, когда Кэрнкросс пригрозил разоблачить его, если он этого не сделает. Попытка с треском провалилась, и Кэрнкросс был вынужден вернуться в изгнание. Вскоре после этого Клагман унес свои секреты в могилу.

Были и другие верные партийные служащие, которые отвергли наши подходы. К Бобу Стюарту и Эдит Тюдор-Харт, которые оба были задействованы в качестве курьеров для «Кембриджской пятерки» в 1939–40 годах, обратились. Ни один из них не стал бы говорить. Они были дисциплинированными солдатами и слишком долго провели в игре, чтобы их можно было сломить. Общественность редко осознает слабость позиции МИ-5 с расследованиями такого рода. Мы не можем заставить людей говорить с нами. Почти все, что мы делаем, за исключением случаев, когда арест неизбежен, зависит от сотрудничества. Например, Блант сказал нам, что ему известно о двух других шпионах — одного из которых он обнаружил после того, как мужчина попытался завербовать Лео Лонга, которым Блант уже руководил. Ситуация дополнительно осложнялась тем фактом, что у Бланта был роман с потенциальным вербовщиком, хотя ни один из них не рассказал другому о своих планах в отношении Лонга. Оба этих человека, которые все еще живы и проживают сегодня в Британии, работали над программой «Фантом» во время войны, хотя впоследствии они ушли, чтобы продолжить академическую карьеру. Несмотря на многие усилия, ни один из них не согласился встретиться со мной, чтобы обсудить свою причастность к российской разведке. Единственным положительным действием было предупреждение старшего начальника полиции, который был дружен с одним из шпионов, и их отношения прекратились.