К началу 1964 года и Артур, и я были убеждены, что Холлис, а не Митчелл, был наиболее вероятным подозреваемым в шпионаже, который, как мы были уверены, действовал внутри МИ-5 на высоком уровне. Только эта гипотеза могла объяснить несоответствия в расследовании Митчелла. Нам казалось, что давний отказ Холлиса рассматривать любую возможность проникновения в Службу, его нежелание использовать технические средства во время дела Митчелла, его отказ санкционировать допрос или проинформировать американцев до тех пор, пока его не заставят действовать, все указывает в одном направлении.

Затем внезапно, когда мы ждали второго отчета Саймондса о Митчелле, нам на руки попало старое дело. Сэр Энтони Блант, инспектор Queen’s Pictures[46], международный историк искусства и бывший старший офицер МИ-5 военного времени, признался в апреле 1964 года, что шпионил в пользу России на протяжении всей войны. Все началось в конце 1963 года, когда ФБР проинформировало МИ-5 о том, что американский гражданин Майкл Уитни Стрейт рассказал им, что Блант завербовал его для Советов, когда они оба учились в Кембриджском университете в 1930-х годах. Артур Мартин прилетел, чтобы взять интервью у Стрейта, который подтвердил эту историю и согласился дать показания в британском суде, если это необходимо.

Вопрос о том, как вести дело Бланта, рассматривался на серии совещаний в офисе Холлиса. Руководство восприняло это как ужасный конфуз. В вечной игре соперничества между секретными службами тот факт, что МИ-6 укрывала проверенных предателей, а МИ-5 пока нет, имел огромное значение для престижа Службы в Уайтхолле. Холлис, в частности, жаждал уважения мандаринов[47] в Кабинете министров и Министерстве внутренних дел и опасался, какое влияние дело Бланта окажет на статус МИ-5. Помимо этого, был ужас перед скандалом. Холлис и многие из его высокопоставленных сотрудников остро осознавали ущерб, который любое публичное раскрытие деятельности Бланта могло нанести им самим, МИ-5 и действующему правительству консерваторов. Гарольд Макмиллан наконец подал в отставку после череды скандалов со службой безопасности, кульминацией которых стало дело Профумо. Холлис не делал секрета из своей враждебности к лейбористской партии, в то время занимавшей видное положение в общественном мнении, и слишком хорошо понимал, что скандал такого масштаба, который будет спровоцирован судебным преследованием Бланта, несомненно, свергнет пошатнувшееся правительство.

У нас с Артуром были простые мотивы. Мы хотели как можно скорее добраться до Бланта, чтобы посмотреть, сможет ли он пролить какой-либо свет на вопрос о дальнейшем проникновении в МИ-5. Судебный процесс с участием Стрейта в любом случае вряд ли увенчается успехом и задержит, если не поставит под угрозу полностью, наши шансы когда-либо заручиться его сотрудничеством. Решение предоставить Бланту иммунитет было, возможно, единственным заслуживающим внимания решением относительно проникновения в МИ-5, с которым согласились все стороны, и после того как вопрос был согласован с генеральным прокурором, Блант столкнулся лицом к лицу с Артуром Мартином и почти сразу признал свою роль советского разведчика.

Через несколько дней после того, как Блант признался, однажды рано вечером мне позвонила секретарша Холлиса и велела немедленно явиться в офис генерального директора. Холлис и Ф. Дж. сидели по обе стороны его стола с торжественным видом; Виктор Ротшильд стоял у окна, глядя на Грин-парк.

— Привет, Виктор, — сказал я, немного удивленный тем, что он не предупредил меня о своем визите в здание.

— Спасибо, что пришел, Питер, — ответил он ломким голосом, поворачиваясь ко мне лицом. Он выглядел обезумевшим.

— Я только что рассказал Виктору об Энтони, — перебивая его, произнес Холлис.

Неудивительно, что Виктор выглядел опустошенным. Блант и он были близкими друзьями почти тридцать лет, сначала в Кембридже, а затем во время войны, когда оба служили в МИ-5. После войны их карьеры развели их по разным путям. Они оба были людьми с необычайными способностями во все более сером мире, и их отношения оставались близкими. Как и Блант, Виктор также попал под подозрение после дезертирства Берджесса/Маклина. Он был дружен с Берджессом, будучи студентом, и первоначально владел арендой дома на Уэлбек-стрит. Нет. Бентинк-стрит, 5, где Блант и Берджесс оба жили во время войны. Но в то время как подозрения против Виктора быстро рассеялись, подозрения против Бланта остались, особенно после того, как Кортни Янг взяла у него интервью в середине 1950-х годов.

Главной заботой Виктора, как только ему сказали правду, было то, как сообщить эту новость своей жене Тесс. Он знал так же хорошо, как и я, что известие о предательстве Бланта, если уж на то пошло, окажет на нее более травмирующее воздействие, чем на него. Я хорошо узнал Тесс Ротшильд с момента первой встречи с Виктором в 1958 году. Она была женщиной огромного обаяния и женственности и во многих отношениях была ближе к Бланту, чем когда-либо был Виктор. Она понимала уязвимую сторону его характера и разделяла с ним любовь к искусству. В 1930-х годах она вращалась в том же кругу одаренных интеллектуалов левого толка, которые учились в Кембридже, устраивали вечеринки в Лондоне и отдыхали на Кап Ферра, когда мир погрузился во Вторую мировую войну.

Когда началась война, Тесс Майер, какой она была тогда, присоединилась к МИ-5, где она служила с большой храбростью и отличием вместе со своим будущим мужем. В этот период она тоже снимала комнаты в доме № 5 по Бентинк-стрит вместе с Блантом и Берджессом. Другой соседкой Тесс по комнате была Пэт Родон-Смит, позже леди Луэллен-Дэвис. Тесс была хорошо осведомлена о сомнениях МИ-5 по поводу Бланта после дезертирства Берджесса/Маклина, но она защищала его до конца. И она, и ее муж Виктор знали, каково это — быть невиновным, но попасть под подозрение из-за того, что были дружны с Гаем Берджессом. Для нее Блант был уязвимым и удивительно одаренным человеком, жестоко подвергшимся вечному бремени подозрений со стороны провидения и предательству Гая Берджесса.

— Энтони часто возвращался на Бентинк-стрит напряженным, иногда таким напряженным, что мне приходилось помогать ему лечь в постель, — обычно говорила она. — Я бы знала, если бы он был шпионом…

Виктор понял, что нам нужно будет допросить Тесс теперь, когда Блант признался, но он боялся сказать ей правду.

— Вот почему я пригласил тебя в кабинет Роджера, — тихо сказал он. — Я думаю, было бы лучше, если бы новости пришли от тебя.

Я знал, что ему нужно было уехать из Леконфилд-хауса и собраться с мыслями в одиночестве.

— Конечно, — сказал я так мягко, как только мог, предлагая взять с собой также Эвелин Макбарнет, поскольку Тесс знала ее.

Несколько дней спустя мы с Эвелин поехали на такси в Сент-Джеймс-Плейс. Нас провели в кабинет Виктора, светлую научную комнату с видом на Грин-парк, отмеченную его выдающимся характером — картины, научные диаграммы, музыкальные инструменты, книги, древние и современные, а на стене огромная логарифмическая линейка собственного дизайна. Там также было пианино, на котором Виктор играл джаз с большим мастерством и изяществом. Виктору было не по себе, и я мог сказать, что Тесс почувствовала, что что-то не так. Через несколько минут Виктор сказал, что у меня есть для нее кое-какие новости, затем выскользнул из комнаты.

— Что-нибудь не так, Питер? — нервно спросила она.

— Это Энтони, — сказал я ей, — он, наконец, признался.

— Вы же не хотите сказать, что он был шпионом?

— Да, это так, Тесс.

На секунду она поднесла руку ко рту, словно от боли; затем она мягко опустила ее на колени. Я рассказал ей историю, насколько мог: о том, как он признался, что был завербован в 1937 году, через год или два после Филби, Берджесса и Маклина, и как он дал длинный и подробный отчет о своей шпионской деятельности на протяжении всей войны. Тесс не плакала; она просто ужасно побледнела и сидела, сгорбившись и застыв, ее глаза смотрели на меня, пока она слушала. Как и Виктор, она была человеком, для которого верность в дружбе имела первостепенное значение; то, что ее предали, потрясло ее, как и его, до глубины души.

— Все эти годы, — прошептала она, — и я никогда ничего не подозревала.

Я впервые начал понимать интенсивность чувств, которые были выкованы в горниле тех странных, давних лет в Кембридже в 1930-х годах.

Откровенное признание сильно повлияло на поведение Артура. После многих лет тяжелого труда здесь, наконец, появилось доказательство того, что он был прав с самого начала. С самого начала он подозревал Бланта, хотя многие люди в офисе, такие как Дик Уайт, который был близким другом Бланта во время войны, изначально сомневались, что это возможно. Артур стал еще более целеустремленным, с ним стало еще труднее управляться. У него был вид человека, почуявшего запах красного мяса, хищная манера собирать свой древний скальп.

Признание резко обострило отношение к проникновению. Немыслимое, что внутри МИ-5 может быть шпион, внезапно стало намного более реальным. Артур был убежден, что если бы только мы смогли сохранить набранный темп, новая команда отделения D смогла бы добраться до сердца заговора 1930-х годов. Он чувствовал, что пока дела идут своим чередом, а перебежчики и признания поступают обильно и быстро, он все еще может разрешить величайшую загадку из всех — личность крота в МИ-5 на сегодняшний день. Но поскольку Артур настаивал на скорости, срочности и действии, он столкнулся с новым директором филиала D Каммингом, который предпочитал медленный и осторожный подход.

Отношения между двумя мужчинами ухудшились тревожным образом в начале 1964 года. Артур испытывал мало уважения к Каммингу: он чувствовал, что его подход устарел. Артур был в значительной степени ответствен за восстановление советской контрразведки с 1959 года, и из-за его репутации его влияние распространилось далеко за пределы D1. Он был амбициозным человеком, и это понятно, но ему не хватало такта. Он чувствовал, что ему следовало быть директором филиала D, а не Каммингом, и не делал секрета из того факта, что он ожидал этой работы в самое ближайшее время. Для него Камминг неправильно справлялся со всей проблемой проникновения. Камминг был глубоко возмущен отношением Артура, которое редко скрывалось, а также посягательствами на его авторитет. Кроме того, ему было горько из-за того, что его не допустили к расследованию дела Митчелла, и он подозревал, что Артур питает тайные подозрения относительно Холлиса. Выяснение отношений явно было лишь вопросом времени.

Это произошло вскоре после того, как Блант признался. В мае 1964 года я посетил Вашингтон, чтобы попытаться убедить ЦРУ помочь нашей зарождающейся программе анализа передвижений. Хэл Дойн Дитмасс, который руководил анализом перемещений, и я хотели, чтобы ЦРУ предоставило компьютерную поддержку для обработки массы материала, который производила программа (7 миллионов перемещений в год), и моя просьба к ЦРУ получила одобрение Холлиса. Энглтон полностью поддержал меня, и Хелмс согласился прислать не просто одного или двух техников, а команду из двадцати человек и гарантировать все компьютерное время в ЦРУ, которое требовалось для программы. Как только я вернулся с компьютерной командой ЦРУ, которая должна была прибыть на следующей неделе, Артур сказал мне, что Хэла Дойна Дитмасса переводят. Я взорвался.

— Как, черт возьми, мы можем заниматься каким-либо планированием, если жизненно важный персонал переводится сразу же, как только они знакомятся с районом? — я был в ярости. — Мы с Хэлом потратили четыре года на разработку этой работы, и как раз тогда, когда она действительно начинает приносить результаты, его переводят!

Артур был так же расстроен, как и я. Он лично отобрал многих сотрудников в D1 и возмущался любой попытке переместить их, особенно в это время максимальной активности в советской контрразведке. Артур ворвался в кабинет Камминга, полагая, что он должен был воспротивиться этому переезду. Скандал распространился по коридору, поскольку месяцы сдерживаемого негодования выплеснулись наружу. Камминг обвинил Артура в том, что он грубо обошелся с Филиалом и превысил свои полномочия. Артур со своей стороны не делал секрета из своего убеждения, что с Филиалом плохо обращались. Спор неизбежно сосредоточился на недавнем деле Митчелла. Камминг обвинил Артура в одержимости делом, которое, по его мнению, было безнадежным и, более того, нанесло огромный ущерб моральному духу Службы. Артур ответил, указав, что, по его мнению, делу еще предстоит пройти очень долгий путь. Камминг сообщил о скандале Холлису, который незамедлительно запросил полный письменный отчет по этому вопросу. На следующий день Камминг отправил Артуру черновик отчета, который он намеревался представить Холлису.

Артур был потрясен тем, что он прочитал. В отчете Камминга не упоминалось о последствиях для визита в ЦРУ исключения Дойна Дитмасса из программы анализа перемещений. Это была явная атака на Артура, кульминацией которой стало предположение, что у Артура были подозрения относительно личности шпиона внутри МИ-5, которыми он не хотел делиться со своим директором.

Артур к этому времени был на грани срыва от Камминга.

«Чертовски неправда!» — нацарапал он на полях и продолжил искажать каждую строчку отчета Камминга, прежде чем отправить его туда, откуда он пришел. Камминг, почувствовав свой шанс на решающую победу, быстро отправил копию в том виде, в каком она была, Холлису, который в итоге отстранил Артура на две недели за недисциплинированность.

Я был в безнадежном положении: со дня на день в Леконфилд-хаус прибывали 20 техников ЦРУ, которые ожидали начала важных переговоров с Хэлом Дойном Дитмассом, мной и Артуром Мартином, и при нынешнем положении дел за столом переговоров с МИ-5 оставался только я. Я отправился на личную встречу с Холлисом и объяснил, как можно беззлобнее, природу проблемы. Я напомнил Холлису, что обращение в ЦРУ было сделано от его имени, и он согласился восстановить Дойна Дитмасса еще на год.

— Но как же Артур? — спросил я, надеясь, что Холлис может изменить свое мнение и по этому поводу.

— Я не готов обсуждать этот вопрос, — парировал он.

— Но как же Блант? — взмолился я. — Мы не можем просто оставить его на холоде, когда мы только что сломали его…

— Артуру давно пора понять, что он еще не генеральный директор, — мрачно сказал Холлис. — Когда он сидит в этом кресле, он может принимать решения. До тех пор это делаю я!

Когда Артур вернулся, мы начали разбор полетов всерьез, систематически выявляя каждого его контролера и вербовщика и проверяя каждую разведывательную информацию, которую он передавал русским. Артур регулярно встречался с Блантом и допрашивал его на основании подробных исследовательских отчетов, составленных D3 и Эвелин. Каждый сеанс записывался на пленку, и стенограммы обрабатывались D3 для проверки на неточности и моменты, которые требовали дальнейшего опроса.

Блант быстро назвал в качестве коллег-шпионов Лео Лонга, бывшего офицера британской военной разведки, и Джона Кэрнкросса, который служил в Министерстве финансов в 1940 году, прежде чем поступить в Правительственную школу кодов и шифров (GCCS) в Блетчли с доступом к материалам ENIGMA SIGINT, а в 1944 году — в МИ-6. Лонг, проинформированный Артуром о том, что судебное преследование маловероятно при условии, что он сотрудничает с МИ-5, быстро признался, как и Кэрнкросс, которого Артур видел в Риме.

Но после его первых зацепок Блан исчерпал все, что мог сказать. Он сидел и слушал вопросы Артура, помогал, где мог, но не было ничего, похожего на богатство деталей, которое мы ожидали. Мы с Артуром решили противостоять ему вместе. План состоял в том, чтобы представить меня как офицера, анализирующего признание Бланта. Затем я разыграл бы неприятности с милым Артуром и сказал Блан, что у меня серьезные сомнения в правдивости его признания. Это был старый трюк с допросом, но он срабатывал раньше. Был еще один нюанс. Мы назначили встречу в квартире Мориса Олдфилда в Чандос Корт, Кэкстон-стрит, Вестминстер, где была установлена скрытая система записи на пленку. Обычно, когда Блант и Артур встречались, Артур открыто записывал разговор на ручной магнитофон. Мы решили, что отключим видимый магнитофон, когда я пойду за Блантом, чтобы обеспечить ему дополнительную безопасность. Холлис отнесся к этому плану крайне неохотно. С самого начала он проинструктировал, что на Бланта не следует оказывать никакого давления на случай, если он дезертирует. Но нам удалось убедить его, что в этом единственном случае рискнуть стоило.

Мы встретились с Блантом несколько ночей спустя. Он был высоким и чрезвычайно худым, в твидовом костюме с большим галстуком-бабочкой. Он выглядел утонченно, хотя и слегка женоподобно. Он был дружелюбен, но осторожен, особенно по отношению к Артуру. Я мог сказать, что между ними было напряжение; ни один из мужчин не мог забыть, что они встретились десять лет назад, и Блант солгал сквозь зубы. Они полчаса по-деловому беседовали, в основном о документах, которые Блант удалил из реестра. Время от времени Блант бросал взгляд на меня. Я мог сказать, что он знал, что последует. Наконец, Артур втянул меня в разговор.

— Питер проводил анализ, Энтони. Я думаю, он хочет что-то сказать…

Я выключил магнитофон и сделал эффектную паузу.

— Читая стенограммы, мне совершенно ясно, что вы не говорили нам всей правды…

Блант вздрогнул, как будто я его ударил. Он сидел в мягком кресле, скрестив тонкие, как карандаш, ноги. Его вытянутая нога непроизвольно дернулась.

— Я рассказал тебе все, о чем ты спрашивал, — ответил он, глядя мне прямо в глаза.

— Это чушь, и ты тоже знаешь, что это так. Ты говоришь, что знаешь только о Лонге и Кэрнкроссе, они были единственными. Я тебе не верю!

Он побагровел, и на его правой щеке стал заметен тик. Он налил себе еще джина, пытаясь выиграть время.

— Мы были очень честны с вами, — продолжил я. — Мы были вежливы, и мы выполнили свою часть сделки, как джентльмены. Но вы не выполнили свою…

Он внимательно слушал, как я разыгрывал свою игру. Где он не сказал правды? он хотел знать. Я указал на те области, где, по нашему мнению, он что-то скрывал. Я знал, что он пытался оценить, есть ли у меня новые улики или информация, которые могли бы поставить его в неловкое положение, или мы просто действовали, руководствуясь внутренним чутьем. После нескольких минут дискомфорта он начал приходить в себя. Тик начал успокаиваться. Он знал, что нам нечем в него швырнуть.

— Я уже говорил тебе, Питер, — пробормотал он, — больше никого не было!

Я сменил тактику и начал давить на его совесть.

— Ты когда-нибудь думал о людях, которые погибли?

Откровенно притворялся невежественным.

— Не было никаких смертей, — спокойно сказал он. — У меня никогда не было доступа к такого рода вещам…

— А как насчет шпиона Гибби[48]? — у меня вспыхнуло, имея в виду агента, которым руководил в Кремле офицер МИ-6 по имени Гарольд Гибсон. «Шпион Гибби» предоставлял МИ-6 документы Политбюро перед войной, пока его не предал Блант и впоследствии не казнил.

— Он был шпионом, — резко сказал Блант, на мгновенье теряя бдительность. — Он знал, чем рискует.

Блант понял, что его уличили во лжи, и тик возобновился с удвоенной силой. Мы боролись в течение часа, но чем дольше это продолжалось, тем больше он осознавал силу своей позиции. Сеанс закончился с плохо скрываемым раздражением.

— Правда в том, что, будь у тебя выбор, ты бы не предал никого, кого считал уязвимым, не так ли? — спросил я, когда Блант собрался уходить.

— Это правда, — сказал он, вставая во весь рост, — но я уже сказал тебе. Имен больше нет…

Он сказал это с такой силой, что я почувствовал, что он почти поверил в это сам.

Произошел инцидент, который был тревожным. Магнитофон, который у нас открыто был в комнате, решил «зажевать» ленту. Я опустился на колени на пол и начал расправлять пленку и запускать ее снова. Пока я делал это, Блант сказал Артуру:

— Разве не увлекательно наблюдать, как технический эксперт делает свое дело?

Итак, ни Артур, ни я не сказали Бланту, что я ученый. Я был представлен как человек, обрабатывающий то, что он, Блант, рассказал нам. Я посмотрел Бланту прямо в глаза, и он покраснел. Кто-то сказал ему, кто я на самом деле.

— Ты берешь его на себя, — рявкнул Артур, когда Блант ушел. — Он выдохся…

Артуру не терпелось допрость других русских агентов.

Лонг состоял в Обществе апостолов в Кембридже, уважающем себя элитном клубе интеллектуалов, многие из которых были левыми и гомосексуалистами. Когда началась война, он поступил на службу в военную разведку, где был направлен в МИ-4, ответственный за оценку деятельности Верховного командования вермахта и, следовательно, военной мощи. На протяжении всей войны он тайно встречался с Блантом и передавал любую разведданную, которая попадалась ему в руки. После войны он перешел в Британскую контрольную комиссию в Германии, где со временем дослужился до заместителя главы военной разведки, прежде чем уйти в 1952 году, чтобы продолжить карьеру в коммерции. Он ушел из разведки, потому что собирался жениться и не хотел рассказывать своей жене, что был шпионом.

Я несколько раз встречался с Артуром Лонгом, и он мне сильно не понравился. В отличие от других членов Кольца, ему не хватало класса, и я часто задавался вопросом, как, черт возьми, его приняли в Апостолы. Он был назойливым, суетливым человеком с лицом автомеханика и, казалось, все еще считал себя высшим армейским офицером, несмотря на свое предательство. Он был далек от того, чтобы помогать в подведении итогов, его позиция, когда его оспаривали по какому-либо вопросу, неизменно заключалась в том, чтобы сказать, что мы просто должны поверить ему на слово. Он быстро рассказал нам свою историю. Нет, он не знал ни о каких других шпионах и утверждал, что прекратил всю шпионскую деятельность в 1945 году. Это не соответствовало тому, что рассказал нам Блант. Он сказал, что в 1946 году поехал в Германию, чтобы убедить Лонга подать заявку на должность в МИ-5. Лонг согласился, и Блант, на тот момент пользующийся доверием и уважением, недавно ушедший со Службы, написал для него рекомендацию. К счастью для МИ-5, Гай Лидделл имел явное предубеждение против военных офицеров в форме и внес его в черный список Совета директоров, несмотря на то что Дик Уайт поддержал его, к его последующему смущению. Но, несмотря на эту попытку присоединиться к МИ-5 и продолжающуюся секретную работу Лонга в Германии, он отрицал все дальнейшие контакты с русскими, что было явной чушью.

Кэрнкросс был совершенно другим персонажем. Он был умным, довольно хрупким на вид шотландцем с копной рыжих волос и сильным акцентом. Он происходил из скромного рабочего класса, но, обладая блестящим интеллектом, в 1930-х годах попал в Кембридж, став открытым коммунистом, прежде чем бросить учебу по указанию русских и подать заявление о приеме на работу в Министерство иностранных дел.

Кэрнкросс был одним из первых подозреваемых Артура в 1951 году, после того как в квартире Берджесса после дезертирства были найдены бумаги, содержащие информацию о казначействе. Эвелин Макбарнет узнала почерк Джона Кэрнкросса. За ним было установлено постоянное наблюдение, но хотя он отправился на встречу со своим контролером, русский так и не появился. Когда Артур столкнулся с Кэрнкроссом в 1952 году, он отрицал, что был шпионом, утверждая, что он предоставлял информацию Берджессу как другу, не осознавая, что он был шпионом. Вскоре после этого Кэрнкросс покинул Великобританию и не возвращался до 1967 года.

После того как Кэрнкросс признался, мы с Артуром отправились в Париж, чтобы встретиться с ним снова для дальнейшего разбора полетов в нейтральном месте. Он уже рассказал Артуру подробности своей вербовки ветераном-коммунистом Джеймсом Клагманом и разведданные от GCHQ и МИ-6, которые он передал русским, и мы стремились выяснить, есть ли у него какая-либо другая информация, которая могла бы привести к дальнейшим шпионажам. Кэрнкросс был привлекательным человеком. Там, где Лонг плыл по течению, коммунист, когда это было модно, и стремился спасти свою шкуру впоследствии, Кэрнкросс оставался убежденным коммунистом. Это были его убеждения, и с характерным шотландским упорством он цеплялся за них. В отличие от Лонга, Кэрнкросс тоже изо всех сил старался помочь. Ему не терпелось вернуться домой, и он думал, что сотрудничество — лучший способ заработать билет.

Кэрнкросс сказал, что у него нет твердых улик против кого-либо, но он смог опознать двух высокопоставленных государственных служащих, которые были его товарищами-коммунистами в Кембридже. От одного впоследствии потребовали отставки, в то время как другому было отказано в доступе к секретам, связанным с обороной. Нас особенно заинтересовало то, что Кэрнкросс мог рассказать нам о GCHQ, который до сих пор, по-видимому, ускользал от внимания российских разведывательных служб таким образом, что вызывал у нас явные подозрения, особенно учитывая гораздо большее число работающих там людей.

Кэрнкросс рассказал нам о четырех мужчинах из GCHQ, которые, по его мнению, могли бы помочь в дальнейшем расследовании. Один из них работал с ним в авиационном отделе GCHQ и говорил о желательности доставки британских разведывательных материалов в Советский Союз. Кэрнкросса хотя и позабавила ирония подхода этого человека, он был не в том положении, чтобы судить о его серьезности, поэтому он умолчал о своей собственной роли. Второй человек, по словам Кэрнкросса, был уволен после того, как вернулся в Оксфорд и рассказал своему бывшему преподавателю все подробности о своей работе в GCHQ. Преподаватель, потрясенный неосмотрительностью, сообщил о нем в GCHQ, и он был уволен. Третий человек по имени Кэрнкросс, как и первый, давно покинул GCHQ ради академической карьеры, поэтому усилия были сосредоточены на четвертом, старшем сотруднике GCHQ в техническом отделе. После всестороннего расследования он был полностью оправдан.

GCHQ был сильно взволнован запросами отделения D, полученными в результате информации Кэрнкросса, как и отделение C, оба ревностно защищали свои соответствующие империи и возмущались тем, что они считали вмешательством, особенно когда я сделал несколько едких замечаний о том, как они могли бы улучшить свою проверку.

Пока мой отдел D3 искал эти зацепки, я боролся с проблемой, как справиться с Блантом, теперь, когда он был моей ответственностью. Прежде чем я начал встречаться с Блантом, мне пришлось присутствовать на брифинге Майкла Адина, личного секретаря королевы. Мы встретились в его кабинете во дворце. Он был пунктуален и корректен и заверил меня, что Дворец готов сотрудничать в любых расследованиях, которые Служба сочтет необходимыми. Он говорил отстраненно, как человек, который не желает знать намного больше об этом деле.

— Королева, — сказал он, — была полностью проинформирована о сэре Энтони и вполне довольна тем, что с ним поступят любым способом, который докопается до истины.

Было только одно предостережение.

— Время от времени, — сказал Адин, — вы можете обнаружить, что Блант ссылается на задание, которое он выполнял от имени Дворца — визит в Германию в конце войны. Пожалуйста, не занимайтесь этим вопросом. Строго говоря, это не имеет отношения к соображениям национальной безопасности.

Адин осторожно проводил меня до двери. Я не мог не задуматься о разнице между его деликатным подходом и истеричным поведением, с которым МИ-5 обращалась с Блантом, боясь, что он может дезертировать или что каким-то образом скандал может просочиться наружу. Хотя я провел сотни часов с Блантом, я так и не узнал секрета его миссии в Германию. Но у Дворца было несколько столетий, чтобы научиться сложному искусству замалчивания скандалов. МИ-5 работает только с 1909 года!

Когда я принял Бланта, я прекратил все встречи с ним, пока обдумывал новую политику. Конфронтация явно не сработала, во-первых, потому что Холлис был категорически против всего, что могло спровоцировать дезертирство или публичное заявление Бланта, а во-вторых, потому что сам Блант знал, что наша рука была, по сути, слабой, что мы все еще блуждали ощупью в темноте и допрашивали его с позиции невежества, а не силы. Я решил, что мы должны применить тонкий подход в попытке сыграть на его характере. Я мог бы сказать, что Блант хотел, чтобы его считали полезным, даже там, где было ясно, что это не так. Более того, ему очень не нравилось быть пойманным на лжи. Нам пришлось вытягивать из него разведданные путем медленного процесса кумулятивного давления, продвигаясь на небольших фронтах, а не на каком-либо большом. Для этого нам требовались гораздо более глубокие знания о 1930-х годах, чем те, которыми обладала МИ-5 в то время.

Я тоже решил, что мы должны перенести интервью на его участок. Он всегда приходил в квартиру Мориса Олдфилда в настроении конфронтации, защищаясь, на взводе, обостренный и понимающий, что его записывают. Я чувствовал, что переезд к нему уменьшит напряженность и позволит нам развить что-то вроде отношений.

Примерно каждый месяц в течение следующих шести лет мы с Блантом встречались в его кабинете в Институте Курто. Кабинет Бланта представлял собой большую комнату, оформленную в великолепном стиле барокко, с позолоченными карнизами, расписанными его студентами в музее Курто. На каждой стене висели изысканные картины, включая картину Пуссена над камином, купленную в Париже в 1930-х годах на 80 фунтов, одолженных ему Виктором Ротшильдом. (Предполагалось, что он оставил эту картину старшей дочери Виктора, Эмме, но ему не удалось этого сделать. Картина была оценена в 500 000 фунтов за его имущество и отошла к нации.) Это была идеальная обстановка для обсуждения предательства. На каждой встрече мы сидели в одном и том же месте: вокруг камина, под картиной Пуссена. Иногда мы пили чай с тонко нарезанными бутербродами; чаще мы пили, он джин, а я скотч; всегда мы говорили о 1930-х годах, о КГБ, о шпионаже и дружбе, любви и предательстве. Они остаются для меня одними из самых ярких встреч в моей жизни.

Блант был одним из самых элегантных, обаятельных и культурных мужчин, которых я встречал. Он мог говорить на пяти языках, и диапазон и глубина его знаний были чрезвычайно впечатляющими. Это не ограничивалось исключительно искусством; на самом деле, как он с гордостью рассказывал мне, его первая степень в Кембридже была по математике, и он на всю жизнь сохранил увлечение философией науки.

Самой поразительной чертой Бланта было противоречие между его очевидной силой характера и его странной уязвимостью. Именно это противоречие заставляло людей обоих полов влюбляться в него. Он был очевидным гомосексуалистом, но на самом деле, как я узнал от него, у него было по крайней мере две любовные связи с женщинами, которые оставались близки ему на протяжении всей его жизни. Блант был способен в одну минуту превратиться из искусствоведа и ученого в бюрократа разведки, в шпиона, язвительного гомосексуалиста, в вялого представителя истеблишмента. Но роли сказались на нем как на мужчине. Вскоре после того, как мы начали встречаться, я понял, что Блант, отнюдь не освобожденный предложением иммунитета, продолжал нести тяжелое бремя. Это не было бременем вины, потому что он ничего не чувствовал. Ему было больно за то, что он обманул Тесс Ротшильд и других близких друзей, таких как Дик Уайт и Гай Лидделл (он был в слезах на похоронах Гая), но это была боль от того, что нужно было сделать, а не от того, чего можно было избежать. Его бременем был груз обязательств, возложенных на него теми друзьями, сообщниками и любовниками, чьи секреты он знал и которые чувствовал себя обязанным хранить.

Как только мы начали наши встречи в Courtauld, я увидел, что Блант расслабился. Однако он оставался осторожным, и поскольку он знал все о фантастике, я вскоре заметил, что телефон был незаметно установлен в дальнем конце зала. В первый день, когда мы встретились там, я заметил это, когда он вышел за чаем.

Сначала я делал заметки в маленьком блокноте, но записывать все стало трудно, поэтому мне пришлось придумать способ тайного освещения встреч. В конце концов, помещение рядом с подозреваемым было модернизировано, и я организовал установку зондового микрофона через стену в кабинете Бланта. Это была щекотливая работа. Измерения должны были быть идеальными, чтобы гарантировать, что зонд появится в нужном месте со стороны камина Бланта, рядом с тем местом, где мы сидели. A2 договорился с другом-художником Бланта позвонить ему в заранее оговоренное время, когда я был у него в гостях. И пока он разговаривал в коридоре, я достал свою рулетку и сделал все необходимые измерения для микрофона, который был успешно установлен и прекрасно работал до конца. Насколько я знаю, он, вероятно, все еще там и сейчас.

На наших первых сеансах я немного расслабился. Я старался не давить на него слишком сильно, довольствуясь тем, что просто прокручивал старые воспоминания. Он рассказал о том, как присоединился к советскому делу, завербованный тогда молодым, блестящим Гаем Берджессом. Гай все еще был болезненной темой для Бланта. Он только что умер в Москве, в одиночестве.

— Тебе, наверное, кажется, что в это невозможно поверить, — сказал он мне, наливая чай, — но любой, кто хорошо знал Гая, действительно хорошо, скажет тебе, что он был великим патриотом.

— О, я могу в это поверить, — сказал я. — Он всего лишь хотел, чтобы Британия была коммунистической! Вы получали от него известия перед его смертью?

Блант нервно потягивал чай, чашка с блюдцем слегка дрожала в его руке. Затем он подошел к своему столу и принес мне письмо.

— Это было последнее, — сказал он. — Вы не пропустили это; это было доставлено лично… — он вышел из комнаты.

Это было трогательное письмо, бессвязное и полное вялых сентиментальных наблюдений. Берджесс рассказывал о московской жизни и пытался сделать так, чтобы это звучало так, как будто она по-прежнему хороша, как никогда. Время от времени он вспоминал старые времена, Реформ-клуб и людей, которых они оба знали. В конце он рассказал о своих чувствах к Бланту и любви, которую они разделили тридцать лет назад. Он знал, что умирает, но насвистывал до конца. Блант вернулся в комнату после того, как я закончил читать письмо. Он был расстроен, больше, я подозреваю, потому что знал, что я вижу, что Берджесс все еще что-то значит для него. Я одержал решающую первую победу. Он впервые приоткрыл завесу и позволил мне заглянуть в тайный мир, который связывал Кембриджскую пятерку воедино.

Блант поступил на службу в советскую разведывательную службу в период расцвета, ныне известный в западных контрразведывательных кругах как «время великих нелегалов». После рейда ARCOS в Лондоне в 1928 году, когда МИ-5 разгромила большую часть российского шпионского аппарата в ходе полицейского рейда, русские пришли к выводу, что их легальные резидентуры, посольства, консульства и тому подобное были небезопасны как центры для работы агентов. С тех пор их агенты находились под контролем «великих нелегалов», таких людей, как Теодор Малый, Дойч, «Отто» Рихард Зорге, Александр Радо, «Соня» Леопольд Треппер, Кеки, Порецкие и Кривицкий. Часто они вообще не были русскими, хотя и имели российское гражданство. Они были коммунистами-троцкистами, которые верили в международный коммунизм и Коминтерн, они работали под прикрытием, часто с большим личным риском, и путешествовали по всему миру в поисках потенциальных рекрутов. Они были лучшими вербовщиками и контролерами, которые когда-либо были в советской разведывательной службе. Все они знали друг друга, и вместе они вербовали и создавали высококлассные шпионские сети, такие как «Кембриджская пятерка» в Великобритании, сети Зорге в Китае и Японии, «Красная тройка» (Rote Drei) в Швейцарии и «Красная капелла» в оккупированной немцами Европе — лучшие шпионские сети, которые когда-либо знала история и которые внесли огромный вклад в выживание России и успех во Второй мировой войне.

В отличие от Филби и Берджесса, Блант никогда не встречался с «Тео», их первым контролером, бывшим венгерским священником по имени Теодор Малый. Малый понимал идеализм таких людей, как Филби и Берджесс, и их стремление к политическим действиям. Он стал увлекательным преподавателем международной политики, и его ученики боготворили его. В 1936–37 годах Малого заменил «Отто», и именно он организовал вербовку Бланта Берджессом. Как и Тео, «Отто» был выходцем из Восточной Европы среднего класса, вероятно, чехом, который смог сделать советское дело привлекательным не просто по политическим причинам, но и потому, что он разделял со своими молодыми рекрутами то же культурное европейское происхождение. Блант много раз признавался мне, что сомневался, что когда-либо присоединился бы, если бы подход исходил от русского.

По какой-то причине мы так и не смогли идентифицировать «Отто». Филби, Блант и Кэрнкросс утверждали, что никогда не знали его настоящего имени, хотя Филби в своем признании сказал Николасу Эллиоту, что, находясь в Вашингтоне, он узнал «Отто» по фотографии в файлах ФБР как агента Коминтерна по имени Арнольд Дойч. Но когда мы проверили, то обнаружили, что во время пребывания Филби в Вашингтоне в файлах ФБР не было фотографии Дойча. Более того, у Дойча были светлые вьющиеся волосы. Раньше я приносил Бланту том за томом досье российского офицера разведки МИ-5 в надежде, что он, возможно, узнает его. Блант обращался с книгами так, как будто они были каталогами из Национальной галереи. Он внимательно изучал их через свои очки-полумесяцы, останавливаясь, чтобы полюбоваться особенно ярким лицом или элегантно запечатленной фигурой на углу улицы. Но мы так и не опознали «Отто» и не выяснили причину, по которой Кольцо так отчаянно пыталось скрыть его личность много лет спустя. В 1938 году Сталин провел чистку всех своих крупных нелегалов. Они были троцкистами и нерусскими, и он был убежден, что они замышляли против него заговор вместе с элементами в Красной армии. Одного за другим их отозвали в Москву и убили. Большинство отправилось добровольно, полностью осознавая ожидающую их судьбу, возможно, надеясь, что они смогут убедить безумного тирана в тех великих услугах, которые они оказали ему на Западе.

Некоторые, как Кривицкий, решили дезертировать, хотя даже он почти наверняка был в конечном итоге убит русским наемным убийцей в Вашингтоне в 1941 году.

Более года после ухода «Отто» Кольцо оставалось в подвешенном состоянии, вне досягаемости и, по-видимому, заброшенным. Затем Гай Берджесс и Ким Филби восстановили контакт с русскими через первую жену Филби, Литци Фридман, давнего европейского агента Коминтерна. По словам Бланта, Кольцо проходило через сложную цепочку курьеров: от Литци Фридман сообщения передавались ее близкой подруге и коллеге-агенту Коминтерна Эдит Тюдор Харт, а оттуда Бобу Стюарту, сотруднику КГБ, ответственному за связь с российским посольством, и оттуда в Москву. Пока Блант не признался, мы полностью не знали об этой цепочке, и это имело огромные последствия. Каждый член цепочки почти наверняка знал имена участников Кольца, утверждал Блант, и его всегда озадачивало, что на данный момент МИ-5 не обнаружила Кольцо. Мы всегда предполагали, что Кольцо хранилось совершенно отдельно от аппарата CPGB, в который в 1930-х годах тщательно проникли агенты, руководимые Максвеллом Найтом. Но теперь оказалось, что мы упустили величайший секрет CPGB из всех. В 1938 году МИ-5 наслаждалась успехом дела «Вулвич Арсенал», где показания лучшего агента Максвелла Найта, Джоан Грей (мисс Икс), обеспечили осуждение высокопоставленных чиновников КГБ за шпионаж на заводе боеприпасов «Вулвич Арсенал». Если бы мы расследовали это дело дольше, мы вполне могли бы поймать самых опасных шпионов в британской истории до того, как они начались.

В конце 1940 года русские, наконец, восстановили контакт с Кольцом, и с этого периода их направляли в мир разведки. Их контролером в этот период был «Генри», офицер российской разведки по имени Анатолий Громов, или Горский, который работал под дипломатическим прикрытием. Громов руководил всеми шпионами на ринге, почти наверняка теми восемью, чьи криптонимы фигурируют в трафике «ВЕНОНЫ», пока он не уехал в Вашингтон в 1944 году, чтобы руководить Дональдом Маклином, который был направлен в британское посольство. Те, кто остался в Лондоне, были захвачены Борисом Кротовым, офицером КГБ, чьи сообщения «ВЕНОНА» раскрыли существование восьми шпионов. Блант сказал, что он очень уважал профессионализм своих контролеров из КГБ, но они никогда по-настоящему не стимулировали его так, как это делал «Отто». Громов и Кротов были технократами современной российской разведывательной машины, в то время как для Бланта талантливые европейские контролеры 1930-х годов были художниками.

— Ты из-за этого ушел из МИ-5? — спросил я.

— О, это отчасти, — сказал он. — У меня был соблазн остаться. Но я им не был нужен. Ким хорошо послужил бы им. Он поднимался на вершину, я это знал. И мне нужно было мое искусство. В конце концов, если бы я был им нужен, они могли бы так легко шантажировать меня, чтобы я остался.

Начало холодной войны и распространение маккартизма укрепили убежденность Бланта в том, что он сделал правильный выбор в 1930-х годах, и он продолжал быть полностью лояльным к тем, кто остался в игре. В 1951 году он решил остаться и проявить наглость, вместо того чтобы перебежать к Берджессу и Маклину. В то время на него оказывал давление Модин («Питер»), чтобы он перешел на другую сторону. Он сказал мне, что жизнь в изгнании в Москве была бы для него невыносимой. Он посетил Россию в 1930-х годах. Это была прекрасная и достойная восхищения трагическая страна, но больше всего ему нравился Эрмитаж, великолепная галерея Ленинграда.

После 1951 года Блант остался наедине с Филби. Он был гораздо менее близок с ним, чем с Берджессом. Филби был сильной, доминирующей личностью, но Блант был ему отчаянно нужен. Блант все еще прислушивался к мнению своих бывших друзей в МИ-5 и мог собирать для Филби обрывки информации о том, как развивалось дело против него. Они часто встречались, чтобы обсудить свои шансы на выживание. Филби казался обездоленным без своей карьеры в МИ-6 и плохо понимал важность искусства и учености для Бланта, даже когда сеть закрылась на них обоих.

— У нас с Кимом были разные взгляды на жизнь, — сказал мне Блант. — У него была только одна цель в жизни — стать шпионом. У меня были другие цели…

Блант восхищался Филби, но была часть его, которая была напугана его абсолютной убежденностью, его безжалостно одномерным взглядом на жизнь. Блант нуждался в любви и искусстве и, в конце концов, в комфорте жизни. Филби, с другой стороны, жил от постели к постели; у него было арабское отношение к женщинам, и для поддержания сил ему требовались только острые ощущения от шпионажа. Исайя Берлин однажды сказал мне: «Проблема Энтони в том, что он хочет охотиться с общественными гончими и бегать с коммунистическими зайцами!»

— Ким никогда не колебался, — сказал мне Блант, — он всегда оставался верным, до самого конца.

К концу 1964 года я был завален массой материалов, вытекающих из многословных прямолинейных признаний, а также огромной задачей сопоставления и систематического пересмотра всех материалов, поступивших в МИ-5 с 1960 года от различных перебежчиков. Именно в этот момент я, наконец, получил второй отчет Саймондса по делу Митчелла.

Однажды утром, примерно за две недели до всеобщих выборов в октябре 1964 года, секретарь Холлиса вручил мне толстую папку и сказал, чтобы я явился в офис генерального директора во второй половине дня, чтобы обсудить это. Было очень мало времени, чтобы прочитать отчет, не говоря уже о его изучении. Саймондс ревностно следовал инструкциям Холлиса, и в течение восьми месяцев, которые потребовались ему для подготовки документа, он никогда не обсуждал его содержание ни с Артуром, ни со мной. Но суть его была достаточно ясна. Саймондс пересмотрел дело Митчелла в свете откровенного признания, которым, конечно, мы не располагали на момент первого доклада. По словам Саймондса, дело против Митчелла не было серьезным. Саймондс не был готов исключить возможность более позднего проникновения, но он чувствовал, что вероятность значительно уменьшилась.

Тем утром Артур также получил отчет Саймондса; он знал, что его обошли с фланга и что решение распространить отчет на столь поздней стадии было преднамеренным приемом, чтобы предотвратить любую контратаку. Он сказал мне, что намеревался на встрече занять позицию, согласно которой он не может комментировать, пока ему не будет предоставлено достаточное время для ее изучения. В первой части встречи он был тихим, тлеющим присутствием с одной стороны стола заседаний.

— Я не собираюсь тратить слишком много времени, — начал Холлис. — Я прочитал этот документ, который кажется мне наиболее убедительным. Я хотел бы узнать ваше мнение, прежде чем принимать решение. Как вы знаете, джентльмены, выборы должны состояться очень скоро, и я чувствую, что для Службы будет намного лучше, если мы сможем разрешить это дело сейчас, чтобы мне не пришлось информировать какого-либо нового премьер-министра.

Все знали, что он имел в виду. Он не хотел информировать Гарольда Вильсона, лидера лейбористов, у которого все больше шансов победить тори на предстоящем конкурсе. Позиция Холлиса была довольно простой: Блант, Лонг и Кэрнкросс связали несколько полезных незакрытых концов, дело Митчелла провалилось, и все было аккуратно улажено. Он хотел закрыть дело и занести в протокол, что вопрос о проникновении был снят.

Холлис поинтересовался мнением сидящих за столом. Сначала было на удивление мало комментариев. Расследование дела Митчелла было так сильно провалено со всех сторон, что мало кто из нас счел это надежной защитой, особенно с тех пор, как у нас с Артуром появились сильные подозрения, что виновником был Холлис. Я просто сказал, что если первый доклад Саймондса был аргументом обвинения, то этот последний был аргументом защиты, и что без допроса я не могу согласиться с вердиктом «невиновен» и хочу, чтобы мои взгляды были зафиксированы в протоколе. Холлис сделал небольшую пометку в лежащем перед ним блокноте и повернулся к Каммингу. Камминг прочитал лекцию об отсутствии дисциплины, проявленном во время расследования дела Митчелла. Всем нам было ясно, что решение исключить его из идеологической обработки пошатнуло его самооценку. Ф. Дж. сказал только, что лучшее, что можно было сказать о деле Митчелла, — это то, что оно не было доказано.

— А ты, Артур?.. — спросил Холлис.

Артур оторвал взгляд от отчета.

— Что ж, — сказал Артур, — есть третья возможность. Кто-то мог использовать Митчелла в качестве своего коня для преследования.

За столом воцарилась тишина. Артур и Холлис на короткое мгновение уставились друг на друга. Каждый в комнате точно знал, что имел в виду Артур.

— Я бы хотел, чтобы это замечание было разъяснено, — сказал Камминг с другого конца стола. Саймондс с тревогой пролистал свой отчет, как будто хотел убедиться, что гипотеза Артура каким-то образом проникла в него незамеченной.

Холлис просто продолжил с того места, на котором остановился, проигнорировав комментарий Артура, как будто он его не слышал.

— Что ж, мы должны принять решение, — сказал он, — и поэтому я предлагаю закрыть это дело и протоколировать досье на этот счет…

Его ручка замерла над досье. Артур больше не мог сдерживаться.

— Интеллектуально вы просто не можете этого сделать, — выпалил он в своей обычной манере. — Вы игнорируете практически все утверждения Голицына о проникновении. Есть вопрос об утечке информации об операции Крэбба. Есть технический документ — мы даже пока не знаем, на какой документ ссылается Голицын. Каким бы ни был статус дела Митчелла, игнорировать это не может быть правильным.

Холлис попытался отразить атаку, но Артур рванулся вперед. Он знал, что Холлис переоценил себя. Саймондс признал, что слишком мало знал о материалах Голицына, чтобы высказать авторитетное мнение. Ф. Дж. был склонен согласиться с тем, что дальнейшая работа над Голицыным была бы благоразумной. Холлис почувствовал, что встреча отходит от него. Он раздраженно отбросил ручку и поручил Патрику Стюарту провести окончательный обзор всех выдающихся сериалов Голицына. Тем временем он приказал закрыть дело Митчелла.

После встречи я обратился к Ф. Дж. Я сказал, что для генерального директора было недопустимо поручать исследовательскую задачу офицеру, не посоветовавшись со мной, руководителем исследования, когда я уже боролся с массой материалов, поступающих от Бланта, Лонга и Кэрнкросса, а также от перебежчиков в Вашингтоне.

— Все и так достаточно сложно, — сказал я, — но если мы начнем разделять работу, воцарится хаос!

Ф. Дж. мог видеть проблему. Система приближалась к перегрузке, и он согласился со мной, что требовалось больше координации, а не меньше. Я предложил, чтобы мы попытались создать своего рода межведомственную рабочую группу для изучения всего спектра материалов, касающихся проникновения британской разведки, поступающих к нам от признательных показаний или перебежчиков. Ф. Дж. сказал, что посмотрит, что можно сделать.

Вскоре после этого он вызвал меня в свой офис и сказал, что обсудил все это дело с Диком Уайтом, который согласился с тем, что такой комитет должен быть создан. Дик убедил Холлиса, который в конце концов дал свое неохотное согласие. Комитет будет сформирован совместно из сотрудников отдела D МИ-5 и отдела контрразведки МИ-6. Он должен был подчиняться директору отдела D и главе контрразведки МИ-6, а я должен был быть его рабочим председателем. Комитету было присвоено кодовое название: FLUENCY [ «Свободное владение языком].

Холлис использовал скандал из-за отчета Саймондса как предлог для того, чтобы подрезать Артуру крылья. Он разделил ныне растущую империю D1 на два отдела: D1, отвечающий за порядок ведения боевых действий и операций; и новый D1 (расследования) отдел, отвечающий за следственную часть контрразведки. Артур был оставлен ответственным за сокращенный D1, а Ронни Саймондс был повышен вместе с ним в должности помощника директора, отвечающего за D1 (расследования).

Это был жестокий удар по Артуру, для которого расследования были источником жизненной силы с конца 1940-х годов. И на которые была направлена большая часть его усилий с момента возвращения в 1959 году. Он был расстроен, что его не пригласили возглавить проект FLUENCY, хотя понимал, что это, по сути, исследовательская задача D3. Но быть вытесненным в своем собственном отделе Саймондсом, его бывшим подчиненным, который долгое время считал Артура своим наставником, было горькой пилюлей, которую пришлось проглотить. Отчет Саймондса заставил Артура почувствовать себя преданным. Он не мог понять, как Саймондс мог написать два отчета за такой короткий промежуток времени, которые, казалось, противоречили друг другу. Он считал, что МИ-5 совершила отчаянную ошибку.

Артур стал безрассудным, как будто саморазрушительный импульс, который всегда был глубоко в нем, внезапно взял верх. Он был убежден, что его преследуют за его энергичное стремление к проникновению. Что еще хуже, Холлис уточнил, что хотя эти две секции должны были работать независимо друг от друга, Артур должен был осуществлять некоторый надзор за обеими областями, в знак уважения к его обширному опыту и знаниям. Это была абсурдная договоренность, которая неизбежно привела бы к катастрофе. Двое мужчин постоянно гребли. Артур считал, что надзор означает контроль, в то время как Саймондс хотел идти своим путем. Наконец, ситуация накалилась, когда Артур резко приказал Саймондсу привести своих сотрудников на совещание, а Саймондс отказался. Артур сказал ему, что он мешает ему выполнять свою координирующую работу; Саймондс возразил, что Артур вмешивается, и подал письменную жалобу перед Каммингом. Камминг передал жалобу Холлису и рекомендовал немедленное увольнение Артура, на что Холлис с энтузиазмом согласился.

Этот вопрос обсуждался на следующем собрании директоров. У Артура там не было союзников; слишком многие директора чувствовали угрозу из-за его напористого, иногда несдержанного стиля. Единственный друг, который у него был среди коллег Билл Мэган, который стойко защищал Артура до конца, удобно отсутствовал, когда принималось решение.

Я помню, как Артур пришел ко мне в офис в тот день, когда это случилось, со стальным спокойствием.

— Они уволили меня, — просто сказал он. — Роджер дал мне два дня, чтобы очистить мой стол.

На самом деле он был принят на работу в МИ-6 сразу же, по настоянию Дика Уайта и несмотря на протесты Холлиса. Но хотя этот перевод спас Артуру пенсию, его карьера оборвалась в самом расцвете сил.

Я едва мог в это поверить. Здесь был лучший офицер контрразведки в мире, человек того времени с подлинной международной репутацией благодаря своим навыкам и опыту, уволенный за самую мелкую бюрократическую грызню. Это был человек, который с 1959 года превратил D1 из совершенно неэффективного подразделения в современное, агрессивное и эффективное контрразведывательное подразделение. Там все еще было крайне мало людей, это правда, но вины Артура в этом не было.

Главным недостатком Артура была наивность. Он никогда не понимал, до какой степени нажил врагов за эти годы. Его ошибкой было предположить, что продвижение будет соразмерно достижениям. Он был честолюбивым человеком, на что имел полное право. Но его честолюбие не было вызвано мелочной междоусобицей. Он хотел убивать драконов и сражаться со зверями снаружи и никогда не мог понять, почему так мало начальников поддерживали его в его простом подходе. Он был темпераментным, он был одержимым, и им часто овладевали необычные идеи, но неспособность МИ-5 обуздать его темперамент и использовать его великие дары является одним из длительных обвинений организации.

— Насколько я понимаю, это плюс, — сказал он в ночь своего увольнения, — выбраться из этого.

Но я знал, что он не это имел в виду.

Я пытался подбодрить Артура, но он был убежден, что Холлис подстроил все это, чтобы защитить себя, и я мало что мог сделать. Пятно увольнения было горькой платой за достижения предыдущих двадцати лет. Он знал, что его карьера сломана и что, как и в 1951 году, все, ради чего он работал, будет уничтожено. Я никогда не видел более печального человека, чем Артур, в ту ночь, когда он ушел из офиса. Он пожал мне руку, и я поблагодарил его за все, что он для меня сделал. Он окинул взглядом офис. «Удачи», — сказал он и вышел в последний раз.