Несмотря на все мои большие надежды, расследование дела Митчелла было отвратительным делом. Оно началось со скандала, им же и закончилось, и между ними мало что произошло. Мне было ясно, что для того, чтобы у нас был хоть какой-то шанс завершить дело тем или иным способом до отставки Митчелла, нам придется открыть краны и использовать все имеющиеся в нашем распоряжении технические ресурсы. Холлис категорически возражал против любого запроса о прослушивании домашнего телефона и предоставлении всех возможностей для наблюдения, заявив, что он не готов привлекать к этому делу еще каких-либо офицеров МИ-5 и, конечно же, не собирался обращаться к министру внутренних дел за разрешением установить «жучок» или «ограбить» (провести негласный обыск) в доме своего заместителя.

Артур плохо реагировал на неудачи. К этому времени его характер был на пределе, и он взорвался на совещании в офисе Холлиса, когда генеральный директор категорически отказал в его точной, спокойной просьбе предоставить помещения. Артур сказал, что невыносимо подвергаться ограничениям, когда на карту поставлен такой серьезный вопрос, и пригрозил обратиться к самому премьер-министру, чтобы предупредить его о ситуации. Холлис всегда спокойно реагировал на любые угрозы и просто сказал, что принял к сведению комментарий Артура, но что его решение остается в силе.

— Ни при каких обстоятельствах я не дам разрешения на продление этого расследования!

Артур гордо вышел из комнаты, очевидно, полностью намереваясь выполнить свою угрозу.

В тот вечер Фернивал Джонс и я отправились в мой клуб «Оксфорд и Кембридж», чтобы попытаться найти способ предотвратить катастрофу. Отношения между Холлисом и Артуром стремительно ухудшались с тех пор, как Камминг был назначен директором отделения D, а с учетом того, что дело Митчелла оказалось в столь опасном положении, любой намек на беспорядки внутри организации был бы катастрофическим.

Фернивал Джонс был в ужасном положении. Он не хуже меня знал, что через несколько месяцев сам станет заместителем Холлиса, и все же я мог сказать, что он чувствовал, что Холлис действительно чинит препятствия.

— Это будет означать конец Службы, если Артур выкинет какую-нибудь глупость, — мрачно сказал Фернивал Джонс в свой стакан.

Я спросил его, не может ли он обратиться к Дику Уайту наедине, чтобы узнать, можно ли оказать некоторое давление на Холлиса, чтобы тот смягчился. Фернивал Джонс посмотрел на меня почти с мукой. Он мог видеть, что его постепенно разрывали между конкурирующими привязанностями — к Холлису и к тем, кто проводил очень сложное и эмоционально чреватое расследование. Было около часа ночи, прежде чем мы пришли к какому-либо твердому решению. Фернивал Джонс пообещал, что назначит встречу с Диком Уайтом, если я попытаюсь удержать Артура от любых необдуманных действий. Я позвонил Артуру из своего клуба; было поздно, но я знал, что он не спит, размышляя над бутылкой скотча. Я сказал, что должен увидеться с ним тем вечером, и взял такси до его квартиры.

Артур был в отвратительном настроении.

— Полагаю, вы пришли сказать мне, что тоже решили приложить к этому руку! — едко сказал он.

Во второй раз за вечер я устроил долгую попойку, пытаясь разговорить Артура. Он выглядел отчаянно напряженным. Он серьезно переутомлялся еще до дела Лонсдейла и резко прибавил в весе. Его кожа посерела, и он терял свою молодость. Он возмущался препятствиями, которые ставились на его пути. Я мог видеть, что призрак 1951 года преследовал его, когда он позволил отправить себя в Малайю.

— Я должен был бороться тогда, но в то время я согласился с ними. Казалось, что лучше оставить это. Но не в этот раз, — сказал он.

В конце концов, он понял смысл подхода Ф. Дж. Открытый разрыв отношений с Холлисом ни к чему бы нас не привел, и по крайней мере была надежда, что Дик уговорит его согласиться на некоторые из наших просьб о дополнительных помещениях.

На следующий день мне позвонил Ф. Дж. Он сказал, что поговорил с Диком, и мы все должны были собраться в его квартире на Куинз-Эннс-Гейт в следующее воскресенье днем.

— Он хочет увидеть презентацию дела, тогда он решит, что делать, — сказал Ф. Дж.

Квартира Дика Уайта примыкала к штаб-квартире МИ-6 на Бродвее, и я прибыл туда точно в назначенное время. Дверь открыл Дик; он был одет небрежно, в расстегнутую рубашку и галстук. Он провел нас в свой кабинет, элегантную, заставленную книгами комнату, оформленную в стиле семнадцатого века. Стены украшали картины из коллекции Национальной галереи, а над камином поблескивало декоративное зеркало.

— Не выпить ли нам чаю? — спросил он, стремясь разрядить напряжение, которое было заметно на лицах каждого.

— Теперь, — сказал он, глядя на Артура, — я думаю, тебе лучше изложить свое дело…

Артур объяснил, что я принес свои таблицы, отражающие доступ к тридцати восьми случаям, и предположил, что, возможно, было бы лучше, если бы в первую очередь презентацию провел я. На мгновение воцарилось замешательство. Таблицы были слишком большими, чтобы разложить их на изящном чайном столике, но Дик предложил решение этой проблемы.

— Нет, нет, — сказал он, — все в порядке — разложите их на полу.

Не прошло и двух минут, как мы расположились на ковре, и элегантная сдержанность воскресного дня была утрачена, когда мы снова начали повторять список подозрений. Я объяснил, что представлял две предыдущие статьи, одну о Тислере, другую о Лонсдейле, но обе они были отклонены. Дик пристально посмотрел на меня, но ничего не сказал.

— Весь смысл в том, что мы не можем рассматривать эту проблему по частям, — сказал я ему, — и основа этих графиков — попытаться получить общее представление, посмотреть, есть ли какие-либо доказательства российского вмешательства в дела…

— По-моему, звучит как неудачный случай наведения, но продолжай, — скептически сказал Дик.

Я прошелся по делам одно за другим и объяснил, как все всегда сводилось к одним и тем же пяти именам.

— Вы на каком-либо этапе обсуждали это с Артуром, прежде чем составить это вместе? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.

— Как я мог? Большую часть времени я был в Директорате.

Дик повернулся к Артуру.

— Вы хотите сказать мне, что вы оба пришли к такому выводу?

Ему, очевидно, было трудно в это поверить.

Артур взял инициативу в свои руки и объяснил проблему с оборудованием. Дик спросил Ф. Дж., который до сих пор хранил молчание, о его мнении. Он сделал паузу, а затем заявил:

— Роджер отказался продлить расследование. Лично я думаю, что это ошибка. Если учесть отсутствие подписчиков и нехватку технических средств, то шансов найти ответ на этот вопрос действительно мало.

На Дика произвела впечатление разумная оценка Ф. Дж.

— Здесь есть два фактора, — сказал он после некоторого раздумья. — Мы должны провести это расследование, и нас должны увидеть, когда мы проводим это расследование, и это почти так же важно.

Он сказал нам, что, безусловно, придется внести некоторые изменения. Он считал, что расследование следует координировать из неофициального дома, а не из правительственного здания, и предложил нам воспользоваться конспиративной квартирой МИ-6 на Павильон-роуд, недалеко от Слоун-сквер.

— Я подумаю ночью о том, что я собираюсь сказать Роджеру, и вы услышите от него.

На следующий день Ф. Дж. сообщил нам, что Холлис дал разрешение на использование в этом деле группы сотрудников «наружки» МИ-6, хотя им по-прежнему не разрешалось выслеживать Митчелла за пределами лондонского железнодорожного вокзала, на случай, если их присутствие будет замечено. Нам разрешили провести допрос Уинтерборна и дали карт-бланш на установку замкнутой телевизионной системы за двусторонним зеркалом в офисе Митчелла. В тот день мы перевезли растущие папки через весь Лондон в невзрачную квартиру без мебели на верхнем этаже в маленьком домике на Павильон-роуд, которая на время расследования стала нашей штаб-квартирой.

На ранних стадиях расследования мы полностью пересмотрели обстоятельства бегства Филби, и это привело к одному важному открытию. Я попросил ЦРУ проверить их компьютерные записи о передвижении всех известных офицеров советской разведки по всему миру, и мы обнаружили, что Юрий Модин, офицер КГБ, которого мы сильно подозревали в том, что он был контролером Филби в 1940-х годах и который организовал дезертирство Берджесса/Маклина, посетил Ближний Восток в сентябре 1962 года, сразу после встречи Флоры Соломон с Артуром в Лондоне. Дальнейшая проверка показала, что Модин нанес предыдущий визит в мае того же года, вскоре после того, как в Леконфилд-хаус прибыли три досье Голицына, связанные с «Кембриджской пятеркой». Наконец, ЦРУ установило, что Модин не совершал других поездок за границу с начала 1950-х годов. Элеонор Филби, жена Кима, была опрошена в это время и рассказала нам, что Филби прервал семейный отпуск в Иордании в сентябре и с тех пор вплоть до своего исчезновения проявлял все возрастающие признаки алкоголизма и стресса. Для нас было очевидно, что Модин отправился в Бейрут, чтобы предупредить Филби о возобновлении его дела. Как только КГБ узнал об отъезде Голицына, это была очевидная предосторожность, но странным был тот факт, что Филби казался явно невозмутимым до окончания второго визита Модина в сентябре, который точно совпал со временем, когда дело против него стало неопровержимым.

Мы обратились к кассетам с так называемой «исповедью» Филби, которые Николас Эллиот привез с собой из Бейрута. В течение многих недель было невозможно слушать кассеты, потому что качество звука было настолько низким. В типичном стиле МИ-6 они использовали единственный низкокачественный микрофон в комнате с широко открытыми окнами. Шум уличного движения был оглушительным. Используя разработанный мной усилитель бинауральной записи, а также услуги Эвелин Макбарнет и молодого транскрибера [расшифровщик записей] по имени Энн Орр Юинг, у которого был лучший слух из всех транскриберов, нам удалось получить расшифровку порядка 80 % сказаного. Однажды днем мы с Артуром прослушали запись, внимательно сравнивая с текстом расшифровки. Ни у кого не было сомнений, слушая запись, что Филби прибыл на конспиративную квартиру хорошо подготовленным к очной ставке Эллиота. Эллиот сказал ему, что появились новые доказательства, что теперь он убежден в его вине, и Филби, который снова и снова отрицал все в течение десятилетия, быстро признался в шпионаже с 1934 года. Он ни разу не спросил, что это за новая улика.

Артуру было неприятно слушать запись, он все время щурил глаза и в отчаянии колотил кулаками по коленям, пока Филби разыгрывал череду смехотворных заявлений. Блант был на свободе, но Тим Милн, по-видимому, близкий друг Филби, который годами преданно защищал его, — нет. Все признание, включая подписанное заявление Филби, выглядело тщательно подготовленным, чтобы смешать факты и вымысел таким образом, дабы ввести нас в заблуждение. Я вспомнил свою первую встречу с Филби, его мальчишеское обаяние, заикание, то, как я сочувствовал ему, и второй раз, когда я услышал этот голос, в 1955 году, когда он уворачивался и уворачивался от следователей из МИ-6, добиваясь победы после неуклонно проигрывающей комбинации. И теперь был Эллиот, изо всех сил пытавшийся загнать в угол человека, для которого обман был второй кожей в течение тридцати лет. Это было не соревнование. К концу они звучали как два довольно подвыпивших диктора радио, их теплый, классический школьный акцент обсуждал величайшее предательство XX века.

— Все это было ужасно плохо обработано, — в отчаянии простонал Артур, когда запись закончилась. — Мы должны были послать туда команду и допросить его, пока у нас была такая возможность.

Я согласился с ним. Роджер и Дик не приняли во внимание, что Филби может дезертировать.

На первый взгляд, случайные поездки Модина, тот факт, что Филби, казалось, ожидал Эллиотта, и его искусное признание — все указывало в одном направлении — у русских все еще был доступ к источнику внутри британской разведки, который следил за ходом дела Филби. Лишь горстка офицеров имела такой доступ, главными среди них были Холлис и Митчелл.

Я решил нанести визит в GCHQ, чтобы узнать, можно ли сделать что-нибудь еще с помощью программы «ВЕНОНА», чтобы помочь делу Митчелла. Работа «ВЕНОНЫ» была выполнена внутри павильона под номером H72, которая образовывала ответвление от одной из главных улиц в центральном комплексе GCHQ. Работой руководил молодой криптоаналитик по имени Джеффри Садбери, который сидел в маленьком кабинете в передней части павильона. Позади него десятки лингвистов сидели под яркими лампами, возясь со спичками и надеясь получить переводы из тысячи анонимных групп чисел.

У нас с Садбери был долгий разговор о том, как можно продвинуть всю программу вперед. Основная проблема заключалась в том, что «ВЕНОНА» до тех пор подбиралась вручную, а компьютеры использовались только для определенных этапов работы, таких как поиск криптонима. Большая часть усилий была направлена на прямую атаку на каналы КГБ и ГРУ; каналы торгового трафика использовались везде, где они составляли основу совпадения, но в остальном большая их часть оставалась необработанной. Потребовалась комплексная компьютерная программа сопоставления, использующая новые компьютеры, которые стали доступны к началу 1960-х годов, в надежде, что можно будет найти больше совпадений.

Это было масштабное мероприятие. Насчитывалось более 150 тыс. сообщений о торговом трафике, и очень немногие были даже в «перфорированной» форме, пригодной для обработки с помощью компьютера. Одно это было огромной задачей. Обработчики данных должны были дважды пробивать каждую отдельную группу, чтобы «убедиться», что обработанный трафик не содержит ошибок. Затем первые пять групп каждого сообщения были сопоставлены компьютером со всем остальным трафиком, что потребовало примерно 10 миллиардов вычислений для каждого сообщения.

Когда я обсуждал проект с Уиллисом в Научном управлении, он отнесся ко всему этому скептически, поэтому я снова отправился к сэру Уильяму Куку в Исследовательское учреждение по атомному оружию вместе с Фрэнком Морганом. Я знал, что у AWRE [Научно-исследовательский центр по созданию атомного оружия] был самый большой компьютерный центр в стране, в то время больше, чем даже GCHQ. Я объяснил, что я хотел сделать. Нам потребовалось по меньшей мере три месяца работы на его компьютере, чтобы найти совпадения; как только это было сделано, мы могли передать их в АНБ и GCHQ для криптоаналитической работы по расшифровке совпадений. Повар, как всегда, был великолепен. Я рассказал ему о скептицизме Уиллиса, который он отмел.

— Это один из самых важных вкладов, который может внести AWRE, — сказал он, снимая телефонную трубку. Он немедленно связался с руководителем отдела обработки данных AWRE.

— Я хочу, чтобы ты немедленно приступил к одной важной работе. Я посылаю парня с подробностями. Тебе не обязательно знать, где он работает. Пожалуйста, делай, как он говорит… — сказал он в телефонную трубку.

За два месяца мы проверили каждое сообщение, и в течение следующих трех месяцев компьютеры AWRE работали на «ВЕНОНУ» по шесть часов в сутки.

Сначала казалось, что программа компьютеризации AWRE может преобразить британскую «ВЕНОНУ». На раннем этапе мы получили новое совпадение для сообщения сразу после существующего недельного трафика в середине сентября, который мы уже нарушили. Сообщение, когда его частично расшифровали, снова касалось Стэнли. Он не должен был иметь при себе никаких документов, которые могли бы изобличить его на следующей встрече с Кротовым. Затем, в окружении неразрывных групп, мелькнуло упоминание о кризисе в делах КГБ в Мексике. Кротову было сказано обратиться к Стэнли за подробностями, поскольку его «секция» занималась мексиканскими делами.

На момент написания этого сообщения Филби возглавлял иберийское отделение МИ-6, которое контролировало значительную часть испаноязычных стран, включая Мексику. Это был горький момент. Категорическое доказательство того, что Стэнли был Филби, появилось всего через несколько месяцев после того, как он дезертировал. Если бы мы раскрыли это несколькими годами раньше, мы могли бы арестовать Филби во время одной из его регулярных поездок в Лондон, чтобы посетить редакцию OBSERVER. Это лишь усилило опасения по поводу целостности МИ-5, поскольку принятое в 1954 году решение о закрытии программы «ВЕНОНА» выглядело крайне подозрительно. Когда мы проверили, мы обнаружили, что офицером, отдавшим приказ о закрытии, был тогдашний глава контрразведки Грэм Митчелл.

К сожалению, история Филби был единственной реальной помощью, которую программа компьютеризации оказала британским усилиям «ВЕНОНЫ». Совпадения были сделаны в мексиканском трафике КГБ и в других местах Южной Америки, которые представляли огромный интерес для ЦРУ и КККП, поскольку Мексика была основным районом, через который КГБ переправлял нелегалов в Северную Америку. Но спички, сделанные в британской «ВЕНОНЕ», были почти исключительно торговым трафиком для торговли трафиком, а не торговым трафиком для КГБ или ГРУ, в чем мы и нуждались. Криптоаналитические работы в павильоне H72 продолжались еще более интенсивно, чем раньше, но нового короткого пути не было.

Послужной список Митчелла тоже мало чем мог нам помочь. Родился в 1905 году, получил образование в Оксфорде, затем работал журналистом, а позже статистиком в центральном офисе консерваторов. Это действительно удивило меня, поскольку я вспомнил, что, споря с Митчеллом о деле Лонсдейла, он утверждал, что не может понять моих аргументов, поскольку он «не специалист по статистике». Он присоединился к МИ-5 в результате контакта, установленного через партию тори, и работал на стороне антифашистов во время войны, в последнее время также с некоторым участием в британской компартии. После этого его карьерный рост был стремительным, в конце 1940-х он стал главой отдела F (внутренняя подрывная деятельность), а в 1953 году первым главой контрразведки Дика Уайта, прежде чем Холлис назначил его своим заместителем в 1956 году. В карьере Митчелла были только две действительно поразительные вещи. Одной из них было то, как это было тесно связано с Холлисом. Они были ровесниками в Оксфорде, присоединились к МИ-5 примерно в одно и то же время и следовали друг за другом по служебной лестнице, занимая взаимодополняющие должности. Второй был тот факт, что Митчелл казался неуспевающим. Он был умным человеком, выбранным Диком Уайтом для преобразования D Branch. Ему явно не удалось сделать этого за те три года, что он занимал эту должность, и действительно, когда было принято во внимание решение о закрытии «ВЕНОНЫ», казалось, что он почти умышленно потерпел неудачу.

Интенсивное наблюдение за Митчеллом в офисе показало очень мало. Я обрабатывал его чернильную промокашку секретными письменными принадлежностями, и каждую ночь она проявлялась, чтобы мы могли проверять все, что он писал. Но там не было ничего, кроме бумаг, над которыми он обычно работал. Сотрудники «наружки» из МИ-6 непрерывно следили за трансляцией по замкнутому каналу. Это была неприятная задача, каждое утро Митчелл приходил и ковырял зубы зубочисткой перед двусторонним зеркалом, и снова повторял тщательный процесс перед обедом, после обеда, а затем еще раз перед тем, как отправиться домой. К концу дела я начал чувствовать, что единственными частями Митчелла, которые мы вообще хорошо знали, были задние части его миндалин.

Я договорился о том, чтобы кормить его бариевой пищей. Я раздал ему переплетенные тома моего анализа тайной советской радиосвязи со всеми их классификациями и графиками подсчета групп, которые я недавно обновил для GCHQ. Если Митчелл был шпионом, то это была своего рода бесценная разведданная, которую он не мог позволить себе игнорировать. Я наблюдал на мониторе, как Митчелл отрывисто просматривал отчет.

Позже Джеймс Робертсон, мой старый противник, который некоторое время руководил советской контрразведкой в 1950-х годах, пришел в его кабинет, и они начали говорить обо мне. Робертсон так и не простил меня за изменения, которые я внес в D Branch, когда он был там. Он думал, что я вспыльчивый новичок, которому следовало бы научиться уважать старших и тех, кто лучше, прежде чем осмеливаться давать советы. Они с Митчеллом обсудили мой радиоанализ. Ни один из них не понимал его цели.

— Этот чертов Райт, — едко сказал Робертсон, — он думает, что знает все. Хочет, чтобы ему подрезали крылья!

Митчелл глубокомысленно кивнул, и я не смог сдержать улыбку от иронии всего этого.

Но светлых моментов было немного, и они были далеко друг от друга в том, что было мрачным бдением, наблюдением и ожиданием человека, который выдаст себя по ту сторону зеркала. Только однажды я подумал, что он у нас в руках. Однажды в пятницу днем он начал рисовать на клочке бумаги. Он интенсивно концентрировался, возможно, минут двадцать, просматривая заметки на клочке бумаги, который достал из бумажника, а затем внезапно порвал клочок бумаги и выбросил его в мусорное ведро. Каждую ночь, с начала расследования, Холлис устраивал мне обыск в своем кабинете, а секретарше Холлиса было поручено хранить его сумку для сжигания, содержащую его секретные отходы, чтобы их тоже можно было проверить. В тот вечер я достал клочки бумаги из мусорного ведра и восстановил их. Это была карта Чобхэм-Коммон, недалеко от того места, где жил Митчелл, с точками и стрелками, идущими в разных направлениях. В середине карты были буквы «RV» и расположение двух машин, по одной в обоих концах дорожки через пустошь, которая проходила мимо места встречи.

В течение нескольких дней Павильон-роуд была пустынна, поскольку весь фокус расследования переместился на изолированное место на пустоши, указанное на карте Митчелла. Но Митчелл никогда не приближался к этому месту, как и никто другой.

Когда я впервые начал обыскивать офис Митчелла, Холлис сильно нервничал.

— Внутри находятся некоторые особо секретные документы, Питер, и я хочу, чтобы ты дал слово, что они останутся нераскрытыми.

Холлиса особенно беспокоили отчеты персонала и другие неловкие, а не секретные документы, которые по необходимости должны были проходить через стол заместителя генерального директора. Ему не стоило беспокоиться. В офисе Митчелла я не увидел ничего даже отдаленно интересного, что только утвердило меня в моем мнении, что работать под началом такого автократичного человека, как Холлис, должно быть, было одной из самых худших работ в мире.

Каждый вечер в течение нескольких месяцев мы с Холлисом встречались в нерабочее время. Сначала он выражал отвращение к необходимости совать нос в дела близкого коллеги, но я никогда не чувствовал, что это чувство было искренним. Когда я рассказал ему о частоте, с которой Митчелл ковырял в зубах на закрытом телевидении, он расхохотался как ненормальный.

— Бедняге следует сходить к приличному дантисту, — засмеялся он. Я, со своей стороны, чувствовал себя решительным, даже безжалостным. Я годами ждал возможности разобраться с проблемой проникновения и не испытывал особых угрызений совести.

Именно в те вечера я впервые узнал Холлиса как мужчину. Хотя я проработал на него почти восемь лет, мы редко разговаривали вне строгих рамок официального бизнеса. У нас были моменты напряженности, но в целом наши отношения были правильными. Только однажды у нас была серьезная конфронтация, когда я был в A2 с Хью Уинтерборном в конце 1950-х годов. Аргентинская делегация прибыла для переговоров о контракте на мясо с британским правительством. Холлис передал запрос от Министерства торговли о любых разведданных и поручил нам организовать микрофонное освещение Аргентинцы. Уинтерборн и я были возмущены. Это было явным нарушением меморандума Финдлейтера — Стюарта, который определял цели МИ-5 как строго связанные с национальной безопасностью. Остальные сотрудники A2 чувствовали себя точно так же, как и мы, и инструкции Холлиса были отклонены. В течение нескольких часов мы все ожидали массовых увольнений, но затем Холлис отозвал свои инструкции, и это больше никогда не обсуждалось. Единственная забастовка в истории МИ-5 закончилась полной победой забастовщиков.

Иногда, во время обысков в офисе Митчелла, Холлис рассказывал о своих ранних годах. Он рассказал мне о своих путешествиях по Китаю в 1930-х годах, где он работал в British American Tobacco.

— Там ужасные дела. Любой чертов дурак мог видеть, что японцы делают в Маньчжурии. Было совершенно очевидно, что мы потеряем Китай, если не будем действовать, — обычно говорил он.

Как и у многих старших офицеров МИ-5, корни его неприязни к американцам уходили в довоенный период. Он сказал, что американцы могли бы помочь на Дальнем Востоке, но отказались, потому что были охвачены изоляционизмом. Французы на Дальнем Востоке, по его словам, были изнеженными и предпочли бы видеть, как рушится все вокруг, чем помогать нам. Оставались только русские.

— Они наблюдали и ждали, — сказал он мне, — и они получили это в конце концов после войны, когда пришел Мао.

Он редко упоминал о своей семейной жизни, хотя многие люди в офисе знали, что у него был давний роман. Лишь изредка он говорил о своем сыне Адриане, который был одаренным шахматистом, что, очевидно, было для него источником большой гордости. (Адриан часто ездил в СССР участвовать в шахматных турнирах.)

Однажды мы говорили о деле, когда я высказал мнение, что, каким бы ни был результат, это продемонстрировало слабость нашей системы защиты. Холлис разозлился.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

Я сказал ему, что процедуры проверки новобранцев МИ-5 были явно менее строгими, чем те, которые Служба установила в других департаментах Уайтхолла.

— Посмотри на меня, — сказал я ему, — у меня до сих пор не было проверки с тех пор, как я поступил на службу в 1955 году.

На следующий день мне прислали анкеты, и этот вопрос больше никогда не обсуждался, хотя вскоре после этого процедура проверки изменилась, и кандидатам в будущем приходилось предоставлять больше поручителей, один из которых мог быть назначен Службой.

Самым запоминающимся в тех вечерах с Холлисом был его необычайный запас самых грязных шуток, которые я когда-либо слышал. Это было почти так, как если бы они были защитным механизмом, предлогом для разговора или еще одним способом облегчить бремя, когда он спустился с олимпийских высот власти, чтобы смешаться с войсками. Однажды я спросил его, где он накопил такой запас историй.

— Китай, — сказал он мне. — Все пили и рассказывали анекдоты. Это был единственный способ скоротать время.

Вначале я решил поискать на маленьком письменном столе в углу кабинета Митчелла и попросил у Холлиса ключ.

— Это был стол Гая Лидделла, — сказал он. — Он оставил его, когда я сменил его. Он стоял там годами…

Я попросил его согласия взломать замки двух ящиков, которые были заперты. Он согласился, и на следующий день я принес инструменты для взлома замков, и мы осмотрели внутренности двух ящиков. Они оба были пусты, но одно привлекло мое внимание. В пыли были четыре маленькие пометки, как будто какой-то предмет совсем недавно вытащили из ящика. Я подозвал Холлиса и показал ему пометки. Он казался таким же озадаченным, как и я, особенно когда я осмотрел механизм замка и обнаружил царапины, как будто ящик недавно открывали.

Холлис вернулся в свой кабинет через смежную дверь, которая вела между кабинетом Митчелла и его собственным. Я закончил обыск один.

«Только Холлис и я знали, что я собираюсь открыть этот ящик», — подумал я про себя, «и что-то определенно было перемещено. Может быть, даже магнитофон. Почему не Митчелл? Потому что он не знал. Только Холлис знал стол Гая Лидделла. Холлис занял у него кабинет помощника шерифа. Ключа нет? Такой человек, как Лидделл, не встанет из-за стола и не возьмет ключ. Только Холлис знал. Только Холлис…»

Я поднял глаза. Через дверь на меня уставился Холлис. Он ничего не сказал. Он просто уставился, а затем снова склонился над своим досье.

В течение летних месяцев 1963 года, когда приближалась отставка Митчелла, расследование продолжалось полным ходом. Но все дело было безнадежно скомпрометировано. Все это было слишком поспешно и слишком плохо спланировано. Из-за сжатых сроков и отсутствия поддержки Холлиса безопасность операции неизбежно начала трещать по швам. Митчелл понял, что что-то не так. Для начала он заметил, что поток бумаг через его папку входящих стал беспорядочным, поскольку Холлис попытался ограничить его доступ. Затем он начал предпринимать действия по уклонению от наблюдателей, возвращаясь к самому себе и практикуя стандартное контрнаблюдение. Не было никаких сомнений в том, что он знал, что за ним следят. На телевизионном мониторе Митчелл демонстрировал все признаки человека, находящегося в ужасном стрессе, как будто он погрузился в глубокую депрессию. В лучшие времена он был высоким, худощавым мужчиной, но к концу выглядел как мертвец с темными, запавшими глазами. Когда люди были с ним в комнате, он прилагал усилия, чтобы казаться нормальным, но как только он оставался один, он выглядел замученным.

— Почему они делают это со мной? — однажды он застонал, глядя на дверь офиса Холлиса.

В последний месяц все дело превратилось почти в фарс. При таких обстоятельствах не было никаких шансов что-либо выяснить, поэтому мы с Артуром надавили на Холлиса, чтобы он санкционировал допрос, чтобы так или иначе разрешить дело. Холлис отказался связывать себя обязательствами, но несколько дней спустя он без предупреждения появился в маленьком доме на Павильон-роуд.

— Я был у премьер-министра, — натянуто сказал он полудюжине из нас, кто был в комнате, — и, боюсь, о допросе не может быть и речи.

Краем глаза я видел, как Артур готовится к очередной вспышке гнева.

— Еще одно дезертирство на данном этапе было бы катастрофой, — продолжил он. Затем коротко поблагодарил нас всех за наши усилия и исчез внизу, к ожидавшей его машине. Это было типичное для Холлиса неумелое управление персоналом. Здесь были опытные офицеры, работавшие на пределе отчаяния, и он едва смог уделить нам две минуты. Грязная работа была сделана. Лучше предоставьте это грязным работникам!

К тому же это был наивный подход. Сотрудники «наружки» МИ-6, возглавляемые вспыльчивым молодым офицером по имени Стивен де Моубрей, были потрясены решением Холлиса и немедленно восприняли его как грубую попытку внутреннего подавления, то самое, в чем МИ-5 обвинила МИ-6 в связи с делом Филби. Более того, никакое закрытие не могло устранить тот факт, что дело Митчелла было завершено. Полный отчет о расследовании был написан Ронни Саймондсом, старшим офицером D1, назначенным для оформления документов по делу. В отчете Саймондса была изложена история утверждений о проникновении в МИ-5 и сделан вывод о высокой вероятности существования шпиона на высоком уровне внутри Службы. Это подняло очевидный вопрос о том, следует ли предупреждать американцев.

Отчет Саймондса был отправлен Холлису и Дику Уайту, и после частных консультаций между двумя вождями нас вызвали на еще один воскресный военный совет, на этот раз в доме Холлиса на Кэмпден-Хилл-сквер. Контраст между Диком Уайтом и Роджером Холлисом никогда не был так очевиден, как в их домах. Дом Холлиса представлял собой невзрачный таунхаус без книг, и он появился в дверях в своем темном костюме в тонкую полоску для буднего дня. Он провел нас в темноватый зал для завтраков и сразу перешел к делу. Он хотел услышать наше мнение. Он понял, что есть некоторая озабоченность по поводу американцев. Консультации никогда не были для Холлиса чем-то естественным, и теперь, когда это было навязано ему, в его голосе слышалось нечто большее, чем просто раздражение.

Артур едко сказал, что мы должны были найти способ рассказать им сейчас, на случай, если возникнет необходимость рассказать им позже, когда эффект, если дело против Митчелла когда-либо будет доказано, будет гораздо более травмирующим. Холлис был категорически против. Он сказал, что это разрушит альянс, особенно после Филби.

— Насколько нам известно, — напомнил я Холлису, — у американцев могут быть источники или информация, которая может помочь раскрыть дело. Но мы никогда не получим ее, если не спросим.

В течение следующего часа Холлис обсуждал проблему с нами двумя, страсти накалялись со всех сторон. Остальные в комнате — Ронни Саймондс, дежурный Артура по делу Митчелла, Хью Уинтерборн и Ф. Дж. — отчаянно пытались снизить температуру. Саймондс сказал, что хочет оставить свои варианты открытыми. Возможно, Митчелла следует допросить, но опять же, всегда можно считать вопрос закрытым. Что касается Америки, он сказал, что недостаточно хорошо знает тамошнюю сцену, чтобы иметь представление. Уинтерборн был тверд и рассудителен, поддерживая мнение Артура о том, что большей катастрофой было бы промолчать сейчас, чтобы потом обнаружить, что дело доказано. Ф. Дж. наконец разразился гневом.

— Мы, черт возьми, не государственная школа, ты знаешь. Мы все не обязаны «признаваться» американцам. Мы используем наш Сервис так, как считаем нужным, и я бы хотел, чтобы некоторые из вас помнили об этом!

Но даже Ф. Дж. признал, что существовала проблема, которую необходимо было решить. Он сказал, что в целом, по его мнению, было бы весьма разумно информировать американцев, вопрос в том, как это сделать. Холлис мог видеть, что он в меньшинстве, и внезапно объявил, что он сам посетит Вашингтон.

— Не лучше ли было бы сделать это на рабочем уровне? — спросил Ф. Дж., но челюсть Холлиса была крепко сжата, и хотя Артур попытался сдвинуть его с места, это явно было пустой тратой времени.

— Я слышал аргументы. Мое решение принято, — отрезал он, сердито глядя на Артура через стол.

Холлис почти сразу же уехал в Соединенные Штаты, где он проинформировал Джона Маккоуна, нового директора ЦРУ после смещения Аллана Даллеса после залива Свиней, и Гувера. Вскоре после этого Артур проинструктировал Бюро и Агентство на рабочем уровне. Он получил грубый прием. Американцы просто не смогли понять, как дело могло быть оставлено в таком безрезультатном состоянии. Здесь предположительно находился один из самых опасных шпионов двадцатого века, недавно ушедший в отставку с одного из главных контрразведывательных постов на Западе, и все же его даже не допросили. По их мнению, все это дело отдавало некомпетентностью, продемонстрированной МИ-5 в 1951 году, и в некотором смысле они были абсолютно правы.

Холлис вернулся, полный решимости раскрыть это дело. Он приказал Ронни Саймондсу написать новый обзор, и Саймондсу было специально дано указание не общаться и не сотрудничать ни с Артуром, ни со мной в исследованиях и составлении нового отчета.

Когда дело Митчелла было передано Саймондсу, я вернулся в Управление науки, где мне сообщили, что Уиллис внес изменения в процедуры. Он чувствовал, что Директорату больше не нужно вмешиваться в дела GCHQ, и хотел, чтобы я прекратил все контакты с организацией. Я был взбешен, я знал, что если МИ-5 не будет охотиться за объектами и сотрудничать с GCHQ, то вскоре ситуация вернется к тому отчаянному состоянию, которое существовало до 1955 года. Немногие офицеры в МИ-5 имели какое-либо реальное представление о том, что может для них сделать GCHQ, и в равной степени мало кто из сотрудников GCHQ удосужился подумать, что они могут сделать друг для друга, работа, которая, как я чувствовал, была жизненно важна для продолжения работы Директората. Но Уиллиса нельзя было сместить. Он хотел, чтобы я покинул Контрклан и присоединился к бюрократам. Это стало последней каплей. Я пошел к Холлису и сказал ему, что больше не могу продолжать работать в Директорате. Я сказал ему, что хочу присоединиться к ветке D, если это возможно, или же вернуться в ветку A. Дело Митчелла дало мне вкус к исследованиям, и я знал, что должность главы D3 все еще вакантна. К моему удивлению, Холлис немедленно предложил мне перевод в D3. Была лишь небольшая оговорка. Он хотел, чтобы я вернулся в Директорат, дабы закончить последний специальный проект для Уиллиса, прежде чем занять свой новый пост в январе 1964 года.

Специальный проект Уиллиса оказался одной из самых важных и противоречивых работ, которые я когда-либо выполнял для МИ-5. Он хотел, чтобы я провел всесторонний обзор, насколько мне известно, единственный, который когда-либо проводился внутри британской разведки, каждого клочка разведданных, предоставленных еще одним перебежчиком, появившимся на Западе в начале 1960-х годов, — Олегом Пеньковским.

В то время Пеньковский был жемчужиной в короне МИ-6. Он был старшим офицером ГРУ, который шпионил для МИ-6 и ЦРУ в 1961 и 1962 годах, предоставляя огромное количество разведданных о советских военных возможностях и намерениях. Это приветствовалось по обе стороны Атлантики как самое успешное проникновение советской разведки со времен Второй мировой войны. Пеньковский предупредил Запад о присутствии советских ракет на Кубе, и его информация о советском ядерном арсенале сформировала американский подход к последующему кубинскому ракетному кризису. Он также предоставил доказательства для идентификации российских ракет на Кубе. Но в конце 1962 года Пеньковский и британский бизнесмен Гревилл Уинн, который был его помощником в МИ-6, оба были арестованы КГБ и преданы суду. Уинну дали длительный тюремный срок (хотя в конечном итоге его обменяли на Гордона Лонсдейла и Крогеров), а Пеньковского, по-видимому, застрелили.

Я был вовлечен в дело Пеньковского в то время, когда оно велось. Пеньковский несколько раз посещал Лондон в качестве члена советской торговой делегации и провел серию тайных бесед с офицерами МИ-6 и ЦРУ в отеле Mount Royal. В то время Хью Уинтерборн отсутствовал в течение длительного периода по состоянию здоровья, а я исполнял обязанности А2, и МИ-6 попросила меня обеспечить техническое освещение лондонских операций Пеньковского. Я организовал непрерывное наблюдение за ним со стороны наблюдателей и установил сложную систему микрофонирования, необходимую для улавливания каждой капли разведданных, которые он выдавал во время напряженных ночных сессий с его диспетчерами.

Дело Пеньковского шло вразрез со всем, что утверждалось о проникновении МИ-5. Мы с Артуром часто обсуждали это во время дела Митчелла. Если имело место проникновение на высоком уровне, то Пеньковский должен был быть подставным лицом, потому что новости о нем были известны горстке высокопоставленных подозреваемых, включая Митчелла, на относительно ранней стадии. Когда я организовывал операцию в Маунт-Ройял, Холлис спросил меня имя агента, с которым встречалась МИ-6, и я назвал его ему. Камминг тоже просил, но поскольку его не было в списке идеологической обработки МИ-6, я отказался дать ему это. Это вызвало яростный скандал, и Камминг обвинил меня в том, что я стал слишком большим для своих ботинок. Казалось, его возмущал тот факт, что я не считал себя у него в долгу за ту роль, которую он сыграл, наняв меня на Службу.

Пеньковский, казалось, вписывался в самое далеко идущее из утверждений, выдвинутых Голицыным. Голицын сказал, что в декабре 1958 года Хрущев передал главу КГБ генерала Серова руководить ГРУ. Его заменой в КГБ был Александр Шелепин. Шелепин был гораздо более тонким, гибким человеком, чем Серов, который был приспешником Берии старого образца, человеком «с иголочки». Проблема, поставленная перед Шелепиным, заключалась в том, что Хрущев и Политбюро пришли к выводу, что тотальной войны с Западом не будет. Хрущев хотел знать, как Россия могла бы победить, не делая этого. Шелепину потребовалось шесть месяцев, чтобы изучить проблему. Затем он созвал в Москве большую конференцию с участием всех старших офицеров КГБ по всему миру и обсудил способы модернизации методов КГБ. Шелепин, по словам Голицына, хвастался, что в распоряжении КГБ было так много источников на Западе, что он выступал за возвращение к методам ОГПУ и «Треста» как средства маскировки реальной природы советских стратегических намерений.

В результате конференции Шелепина был сформирован отдел D Первого главного управления КГБ (ответственный за все зарубежные операции) — новый отдел, которому было поручено планировать мероприятия по обману или дезинформации в стратегическом масштабе. Отдел D был передан под контроль Агаянца, старого, очень уважаемого офицера КГБ. По словам Голицына, в 1959 году он обратился к другу, который работал в этом новом отделе, чтобы узнать, может ли он получить там работу. Друг признался ему, что департамент D планировал крупную операцию по дезинформации с использованием ГРУ, но что она не могла быть осуществлена в течение некоторого времени, потому что в ГРУ проникло ЦРУ, и это должно быть устранено в первую очередь. Этим проникновением почти наверняка занимался полковник Попов, высокопоставленный сотрудник ГРУ, который шпионил в пользу ЦРУ до того, как был схвачен, подвергнут пыткам и расстрелян в 1959 году.

На самом деле Голицын так и не вернулся, поскольку к тому времени он планировал свое дезертирство, поэтому он так и не узнал больше никаких подробностей о запланированном плане дезинформации, кроме того факта, что это было в основном техническое упражнение, и в нем были задействованы все ресурсы, доступные Первому главному управлению. Когда Голицын добрался до Запада, он начал размышлять о том, что китайско-советский раскол был планом Департамента D и что это была уловка, призванная ввести Запад в заблуждение. Некоторые поклонники Голицына, такие как Артур, верили (и продолжают верить) в этот анализ, но хотя в тот ранний период я был одним из горячих сторонников Голицына в англо-американском разведывательном сообществе, мне всегда казалось, что операция Пеньковского гораздо лучше подходит для выполнения задач, для которых был создан отдел D, чем изначально маловероятная китайско-советская гипотеза.

Стратегический обман стал немодной концепцией в западных разведывательных кругах, в основном из-за крайностей, к которым его подталкивали некоторые из его приверженцев, включая меня в первые дни. Но нет сомнений в том, что у него долгая и мощная история. Операции «доверия» ГПУ и ОГПУ в первые годы большевистского режима являются мощным напоминанием любому новобранцу КГБ о роли, которую эти операции могут сыграть. В 1920-х годах, когда большевистскому режиму угрожали несколько миллионов белых русских эмигрантов, Феликс Дзержинский, легендарный основатель современной советской разведывательной службы[40], руководил созданием фальшивой организации внутри России, целью которой было свержение большевистского режима[41]. «Трест» заручился поддержкой групп белой русской эмиграции за рубежом и разведывательных служб Запада, в частности МИ-6. Фактически Трест полностью контролировался ОГПУ, и они смогли нейтрализовать большую часть эмигрантской и враждебной разведывательной деятельности, даже похитив и ликвидировав двух высших белых лидеров, генералов Кутепова и Миллера, и Трест убедил британцев не нападать на советское правительство, потому что это было бы сделано внутренними силами.

Стратегический обман также сыграл важную роль в истории западной разведки, особенно в двойных операциях войны, которые позволили союзникам ввести немцев в заблуждение относительно наших намерений в День «Д».

Глядя на баланс разведданных в 1963 году, не было никаких сомнений в том, что у Советов были необходимые условия для начала масштабных мероприятий по дезинформации. У них было крупномасштабное и высокоуровневое проникновение на Запад, особенно в Великобританию и США, и они почти непрерывно владели ими после войны. Хисс, Маклин, ядерные шпионы, Филби, Берджесс, Блейк и многие другие дали им очень глубокие знания о тех самых организациях, которые нужно было обмануть. Во-вторых, и это часто упускается из виду, Советы имели непрерывное проникновение в западные организации радиотехнической разведки со времен войны, от Филби и Маклина до 1951 года, но ближе к началу 1960-х годов из-за дезертирства оперативников АНБ Мартина и Митчелла в 1960 году и самоубийства в 1963 году Джека Данлэпа, шофера АНБ, который выдал подробности десятков наиболее щекотливых бесед высокопоставленных чиновников АНБ в своей машине.

Когда я читал досье, ряд причин заставил меня поверить, что Пеньковский должен был быть тем обманом, о котором Голицын узнал в 1959 году. Первое, что поразило меня в Пеньковском, — это чистое совпадение его прибытия. Если когда-либо организация и нуждалась в триумфе, то это была МИ-6 в начале 1960-х годов. Она была потрясена двумя ударами Филби и Джорджа Блейка, ее моральный дух был отчаянно низок после дела Крэбба и катастрофических операций в Суэце, и Дик Уайт пытался его восстановить. Он отстранил от должности заместителя директора, уволил ряд старших офицеров, наиболее тесно связанных с режимом Синклера, и попытался ввести какое-то линейное руководство. Он так и не добился полного успеха. Дик не был особо одаренным администратором. Его достижения в МИ-5 были обусловлены глубоким знанием управления и его персонала и глубокими познаниями в области контрразведки, а не талантом управлять организациями.

Лишенный всего этого, он в первые годы в МИ-6 почти неизбежно руководствовался целесообразностью, а не четкой стратегией. Это никогда не было так хорошо проиллюстрировано, как его решением сохранить Филби в качестве агента-посредника на Ближнем Востоке, даже несмотря на то, что он считал его шпионом. Я спросил его об этом позже, и он сказал, что просто почувствовал, что увольнение Филби создаст больше проблем внутри МИ-6, чем могло бы решить. Глядя на МИ-6 в начале 1960-х, я вспомнил знаменитое замечание Ленина Феликсу Дзержинскому:

«Запад выдает желаемое за действительное, мы дадим им то, что они хотят думать»[42].

МИ-6 нужен был успех, и им нужно было верить в успех. В лице Пеньковского они его получили.

В деле Пеньковского было три конкретных аспекта, которые вызвали у меня большие подозрения. Первым был способ его вербовки. Ближе к концу 1960 года Пеньковский посетил американское посольство в Москве в связи со своей якобы работой, которая заключалась в организации обменных визитов с Западом по научным и техническим вопросам. Оказавшись в посольстве, он предложил предоставить разведданные американцам и был допрошен сотрудниками ЦРУ в их охраняемом комплексе. Он сказал им, что на самом деле он старший офицер ГРУ, работающий на ГКНИИР, совместную организацию КГБ и ГРУ по научно-технической разведке. Американцы решили, что Пеньковский был провокацией, и отказались от его предложения. К тому времени, когда я прочитал файлы, американцы обнаружили через другого перебежчика, Носенко, что комнаты, используемые для интервью с Пеньковским, были тайно прослушаны микрофонами КГБ. Было очевидно, что даже если Пеньковский был искренним, русские должны были узнать о его предложении шпионить для американцев.

В начале 1961 года Пеньковский предпринял еще одну попытку. Он подошел к канадскому бизнесмену по имени Ван Влит в его квартире в Москве. Ван Влит беседовал с Пеньковским в ванной комнате с включенными кранами воды, чтобы оградить их разговор от подслушивания. Не было никаких доказательств того, что квартира Ван Влита прослушивалась, но и он, и Пеньковский предполагали, что это так, из-за его связей с КККП. Позже, на суде над Пеньковским, доказательства против него были представлены в виде магнитофонных записей разговоров между Пеньковским и Гревиллом Вином[43], которые также происходили в ванных комнатах с работающими водопроводными кранами. Было ясно, что у русских были технические средства для противодействия этому типу контрперехвата.

Третий подход Пеньковского, к Винну, был успешным, и в результате им руководили совместно МИ-6 и ЦРУ. Но второй подозрительной областью в деле Пеньковского был тип разведданных, которые он предоставлял. Они были разделены на два типа: ARNIKA, которая была прямой разведкой, и RUPEE, которая была контрразведкой.

Материал RUPEE состоял в основном из идентификационных данных офицеров ГРУ по всему миру, почти все из которых были точными и большинство из которых уже были нам известны. Но помимо этого не было вообще никаких зацепок, которые идентифицировали бы каких-либо советских нелегалов на Западе или к прошлому либо нынешнему проникновению в западную службу безопасности. Для меня это не имело смысла; передо мной был человек, в некотором смысле выполняющий функцию, аналогичную моей, который провел годы на вершине ГРУ и находился в постоянном контакте с КГБ, и все же он, по-видимому, не получил ни следа разведданных об активах советской разведки на Западе. Я сравнил контрразведку Пеньковского с контрразведкой последнего крупного источника ГРУ, полковника Попова, который шпионил для ЦРУ внутри ГРУ в 1950-х годах. Попов предоставил удостоверения личности почти сорока разведчиков-нелегалов, действующих на Западе, прежде чем его схватили и расстреляли.

АРНИКА была другой; Пеньковский передал буквально тысячи документов, касающихся самых секретных советских военных систем. Но были две странности. Во-первых, он иногда передавал оригиналы документов. Мне казалось невероятным, что шпион рискнет передать настоящие оригиналы или что русские не пропустят их из файлов. Во-вторых, наиболее важные документы Пеньковского, которые позволили американцам идентифицировать российские ракеты на Кубе, были показаны ему его дядей, высокопоставленным командующим ракетными силами ГРУ[44]. Пеньковский утверждал, что скопировал документ, пока его дяди не было в комнате. И снова мне показалось, что это больше напоминает Джеймса Бонда, чем реальную жизнь.

Третьей областью, которая заставила меня заподозрить Пеньковского, была манера, в которой им управляли. Торговля была ужасающе безрассудной для такого чувствительного источника. Проблема заключалась в том, что его разведданные были настолько ценными, а во время кубинского ракетного кризиса настолько актуальными, что с него буквально проливали кровь за все, что можно было получить, при этом почти не предпринималось попыток защитить его или сохранить в качестве долгосрочного актива. Я подсчитал список рассылки разведданных Пеньковского. Семнадцать сотен человек в одной только Британии имели доступ к материалам Пеньковского за время, пока он баллотировался на пост. МИ-6, МИ-5, GCHQ, различные подразделения военной разведки, JIC, начальники служб и их штабов, Министерство иностранных дел, различные научно-исследовательские учреждения — у всех них были свои собственные списки людей, прошедших проверку по различным частям материалов Пеньковского, хотя мало кто видел весь спектр. Конечно, как и во всех сообщениях источников, в нем не было никакого намека на то, как были получены разведданные, но по любым стандартам это было удивительно большое распространение, и поднимался вопрос о том, были бы они обнаружены всегда бдительными советскими разведывательными службами, которые на тот момент, в 1963 году, продемонстрировали постоянную способность проникать в британскую службу безопасности на высоких уровнях.

Договоренности в Москве были еще более необычными. МИ-6 договорилась с Пеньковским о передаче экспонированных пленок миссис Чисхолм, жене местного офицера МИ-6 Рори Чисхолма, в московском парке. Этой процедуре следовали более дюжины раз, спустя долгое время после того, как и Пеньковский, и миссис Чисхолм обнаружили слежку КГБ за их передвижениями. К тому времени, когда я прочитал досье Пеньковского, мы также знали из допросов Джорджа Блейка в тюрьме, что личность Чисхолма как офицера МИ-6 была хорошо известна русским. Я был уверен в одном: даже МИ-5, с нашими скудными ресурсами и ограничениями, наложенными на нас обычаями и законом, не смогла бы не обнаружить операцию Пеньковского, если бы русские провели ее в Лондоне так же, как МИ-6 провела ее в Москве.

Когда я распространил свою статью о Пеньковском, она была встречена воплями возмущения. Операция была отмечена большим мужеством и отвагой и, на первый взгляд, казалась таким триумфом, что люди просто стали излишне эмоциональными, когда прозвучала критика. Гарри Шерголд, сотрудник, занимавшийся Пеньковским, однажды практически набросился на меня на встрече в МИ-6.

— Что, черт возьми, ты знаешь о работе агентов? — он зарычал. — Ты приходишь сюда и оскорбляешь память храброго человека, и ожидаешь, что мы этому поверим?

Конечно, остается вопрос, зачем русским посылать Пеньковского в качестве агента по дезинформации, если он был таковым? Ответ, я думаю, кроется в политике в отношении Кубы и контроля над вооружениями. В начале 1960-х у русских были две основные стратегические амбиции — сохранить Кастро на Кубе, в то время когда американцы делали все, что в их силах, чтобы сместить его путем государственного переворота или убийства, и усилить и развить советский потенциал создания межконтинентальных баллистических ракет (МБР), не вызывая подозрений на Западе. Это была эпоха «ракетного разрыва». Страх того, что СССР продвигается вперед в производстве ядерного оружия, был главной темой президентской избирательной кампании Джона Кеннеди 1960 года, и он обязал свою администрацию ликвидировать этот пробел. Советы отчаянно пытались убедить Запад в том, что ракетное отставание было иллюзией и что, если уж на то пошло, Советы отставали от Запада.

Одной из причин опасений по поводу советского ракетного потенциала был тот факт, что с точки зрения разведки Запад в то время был слеп, потому что наблюдательные полеты U2 были отменены после того, как в мае 1960 года был сбит Гэри Пауэрс, а фоторазведка над Советским Союзом снова стала доступна только после запуска первого спутника в конце 1962 года. В то время единственной разведывательной информацией, доступной Западу, был перехват телеметрических сигналов и радиопереговоров с ракетных полигонов в Советской Азии и, конечно же, с Пеньковского.

Суть информации Пеньковского заключалась в том, что советская ракетная программа была далеко не так развита, как до сих пор подозревал Запад, и что у них не было возможностей для МБР, только баллистические ракеты средней дальности, БРПЛ. Вооруженный этими знаниями, Кеннеди смог разоблачить советский блеф, когда американцы обнаружили строящиеся объекты БРПЛ на Кубе. Тот факт, что было замечено, что русские устанавливали на Кубе то, что, по словам Пеньковского, было их новейшими ракетами, имел тенденцию подтверждать американцам достоверность сообщения Пеньковского о том, что у русских нет возможностей для создания МБР. Хрущев был вынужден уйти, но достиг своей главной цели — окончательного согласия США с тем, что Куба останется невредимой.

Сообщение Пеньковского было позже подтверждено двумя перебежчиками из советской делегации в ООН, которые связались с ФБР в начале 1960-х годов, «Тор hot» и «Fedora», последний из которых, как и Пеньковский, предположительно был научным и техническим сотрудником. Оба агента, но особенно «Fedora», предоставили разведданные, которые подтверждали сообщение Пеньковского о том, что советская ракетная техника заметно уступала Западной. Федора предоставил чрезвычайно подробные разведданные о слабых сторонах советских ракетных акселерометров.

Уверенность, которую разведданные Пеньковского, а также «Tophat» и «Fedora» вселили в американцев, была решающим фактором в создании климата, который привел к переговорам SALT I[45] по контролю над вооружениями и эпохе разрядки, и это, я полагаю, было его целью. Он более десяти лет помогал усыплять подозрения на Западе и вводил нас в заблуждение относительно истинного состояния советских ракетных разработок.

В середине 1970-х климат начал меняться, начали появляться сомнения. Спутниковая фоторазведка была значительно улучшена, и когда точность советских МБР была проанализирована с использованием сложных измерений ударных кратеров, оказалось, что ракеты были намного точнее, чем было обнаружено с помощью телеметрии и радиоперехватов. Единственным объяснением было то, что в российские сигналы была внесена ошибка с намерением ввести в заблуждение американские системы обнаружения.

В то время как Пеньковский сохранил свой статус лучшего послевоенного достижения МИ-6, «Fedora» и «Tophat», по причинам, которые здесь слишком длинны, чтобы подробно описывать, были официально признаны всеми подразделениями разведывательного сообщества США провокациями. Информация «Fedora» об акселерометрах оказалась неверной, и были даже некоторые доказательства того, что русские установили поддельный третий гироскоп на свои ракеты, чтобы они казались менее точными, чем были на самом деле.

Подобные находки ставят под сомнение действительность предыдущих соглашений о контроле над вооружениями, а опасения по поводу способности США точно оценить советский ракетный потенциал, в конце концов, стали похоронным звоном для переговоров по ОСВ в конце 1970-х годов. В оборонном сообществе США росло осознание того, что инспекции на местах жизненно важны для любых будущих переговоров, уступка, на которую Советы решительно отказались пойти. Сегодня среди западных оборонных стратегов начинает формироваться консенсус в отношении того, что Запад действительно был слишком самоуверен в своей оценке ракетной мощи СССР в 1960-х годах и что Советский Союз использовал эпоху разрядки в качестве прикрытия для массированной военной экспансии. Идея о том, что Пеньковский сыграл в этом какую-то роль, теперь не так притянута за уши, как это когда-то звучало.

Когда я впервые писал свой анализ Пеньковского, Морис Олдфилд (впоследствии шеф МИ-6 в 1970-х), сыгравший ключевую роль в деле Пеньковского в качестве начальника резидентуры в Вашингтоне, сказал мне:

— Тебе предстоит затеять долгий спор с этим, Питер, на спине у Пеньковского много «К» и «Гонгов», — сказал он, имея в виду почести, оказанные тем, кто участвовал в операции против Пеньковского.

Возможно, сегодня не такой длинный ряд.