Как только я подключился к делу Митчелла, меня посвятили в величайшую контрразведывательную тайну западного мира — взлом кода «ВЕНОНА». Чтобы понять, чем была «ВЕНОНА» и ее истинное значение, вы должны немного разобраться в сложном мире криптографии. В 1930-х годах современные разведывательные службы, такие как советская и британская, приняли систему связи с одноразовой кодовой панелью (ключом). Это самая безопасная из известных форм шифрования, поскольку копии блокнота есть только у отправителя и получателя. Пока каждый лист используется только один раз и уничтожается, код невозможно взломать. Чтобы отправить сообщение с помощью одноразового шифроблокнота, адресат переводит каждое слово сообщения в четырехзначную группу цифр, используя кодовую книгу. Итак, если первое слово сообщения «защита», это может стать 3765. Затем цифра 3765 добавляется к первой группе на одноразовой панели, скажем, 1196, с использованием системы Фибоначчи, что составляет 4851. По сути, это двойное шифрование. (Система Фибоначчи также известна как китайская арифметика, где числа, превышающие 9, не переносятся вперед. Все системы шифрования работают по системе Фибоначчи, потому что перенос чисел вперед создает неслучайное распределение.)

Взлом кода «ВЕНОНА» стал возможным потому, что в первые годы войны у русских не хватало шифровальных материалов. Давление на их систему связи было таким сильным, что они изготовили дубликаты своих одноразовых шифроблокнотов и разослали их по разным посольствам на Западе. На самом деле шансы скомпрометировать их коммуникации были невелики. Количество сообщений, передаваемых по всему миру, было огромным, и русские действовали по пяти каналам — один для связи послов, один для ГРУ, другой для Военно-морского ГРУ, четвертый для НКВД-НКГБ и, наконец, канал для торговых перевозок, связанных с обширной программой переброски военной техники с Запада на Восток во время войны, которая сама по себе составляла около 80 процентов от общего количества советских сообщений. Набор блокнотов мог быть выдан КГБ в Вашингтоне для их связи с Москвой, и его дубликат мог быть каналом торговых перевозок между Мексикой и Москвой.

Вскоре после окончания войны блестящий американский криптоаналитик по имени Мередит Гарднер из Агентства безопасности Вооруженных сил США (предшественника АНБ) начал работу над обугленными остатками русской кодовой книги, найденной на поле боя в Финляндии. Несмотря на то что кодовая книга была неполной, в ней были группы для некоторых наиболее распространенных инструкций в радиосообщениях — для «Заклинания» и «Окончания заклинания». Они распространены, потому что любая кодовая книга имеет ограниченный словарный запас, и там, где адресанту не хватает соответствующей группы в кодовой книге — всегда так, например, с именами, — ему приходится произносить слово по буквам, добавляя слово «По буквам» и заканчивая словом «Конец по буквам», чтобы предупредить своего адресата.

Используя эти общие группы, Гарднер проверил предыдущий советский радиообмен и понял, что на некоторых каналах были дублирования, указывающие на то, что использовались одни и те же одноразовые шифроблокноты. Постепенно он «подобрал» трафик, который был зашифрован с помощью тех же шифроблокнотов, и начал пытаться взломать его. Поначалу никто не верил ему, когда он утверждал, что взломал советские шифры, и его восприняли всерьез только тогда, когда он добился крупного прорыва в посольском канале Вашингтон — Москва. Он расшифровал английскую фразу «Оборона не выигрывает войн!» которая представляла собой последовательность «По буквам / Конец по буквам». Гарднер узнал в ней книгу по стратегии обороны, опубликованную в США незадолго до даты отправки сообщения. В этот момент Агентство безопасности Вооруженных сил поделилось секретом с британцами, которые в то время были мировыми лидерами в области криптоанализа, и вместе они начали совместные усилия по взлому трафика, которые длились сорок лет.

Операция «Невеста» (как ее называли вначале), но позже «Наркотик» и «Венона», как ее стали называть в Британии, продвигалась мучительно медленно. Поиск совпадений среди массы доступного трафика занял достаточно времени. Но даже тогда не было уверенности, что сообщения на каждой стороне совпадения могут быть взломаны. Кодовая книга была неполной, поэтому взломщики использовали «сопутствующие» разведданные. Если, например, они находили совпадение между каналом КГБ Вашингтон — Москва и торговым каналом Нью-Йорк — Москва, можно было атаковать торговый канал, используя «сопутствующую информацию», собранную из транспортных манифестов, записей о грузе, времени отправления и прибытия, таблиц приливов и так далее, для определения даты сообщения. Эта информация позволила взломщикам кодов оценить, что может быть в торговом трафике. Как только на одной стороне матча были сделаны перерывы, это обеспечило больше групп для сборника кодов и помогло атаковать другой стороне.

Британцы и американцы разработали ключевое устройство для расширения интервалов «ВЕНОНА». Оно называлось «индекс окна». Каждый раз, когда слово или фраза выделялись, они индексировались везде, где они появлялись в сопоставленном трафике. Британцы начали индексировать эти расшифровки более продвинутым способом. Они разместили две неразгаданные группы с каждой стороны расшифрованного слова или фразы, и через некоторое время эти оконные индексы привели к повторениям, где за разными словами, которые были выделены, следовала одна и та же неразгаданная группа. Повторение часто давало достаточный залог для начала успешной атаки на группу, таким образом, расширяя индексы окна. Другой техникой было «перетаскивание». В тех случаях, когда появлялась последовательность или название «По буквам / Конец по буквам», а криптоаналитики не знали, каких букв в записанной последовательности не хватает, группы перетаскивались с помощью компьютера по остальным каналам, и на выходе выдавался список всех повторов. Затем криптоаналитики приступили бы к работе с обратной стороной повторяющихся совпадений и надеялись бы таким образом атаковать последовательность «По буквам / Конец по буквам».

Это было несовершенное искусство, часто продвигавшееся вперед всего на одно-два слова в месяц, а затем внезапно выплескивавшееся вперед, как в тот раз, когда американцы нашли полный текст записанной речи по каналу связи между Вашингтоном и посольством. Часто возникали ужасные новые трудности: одноразовые прокладки использовались неортодоксальными способами, вверх-вниз, или складывались, что делало процесс поиска совпадений бесконечно более проблематичным. С кодовыми книгами тоже возникали трудности. Иногда они менялись, и в то время как каналы посольства, ГРУ и торговли использовали простую кодовую книгу, расположенную в алфавитном порядке, скорее как словарь, чтобы взломщики кодов могли угадать из группы, в какой части кодовой книги это появилось, КГБ использовал специальную многотомную случайную кодовую книгу, которая превращала расшифровку совпадающих каналов КГБ в задачу по покорению разума. Усилия, затраченные на «ВЕНОНА», были огромными. В течение многих лет и GCHQ, и АНБ, и МИ-5 нанимали команды исследователей, рыскавших по миру в поисках «сопутствующих сообщений»; но, несмотря на усилия, менее 1 процента из 200 000 сообщений, которые у нас были, когда-либо были взломаны, и многие из них были взломаны всего на несколько слов.

Однако влияние материалов «ВЕНОНЫ» на британскую и американскую разведки было огромным, не только с точки зрения полученных контрразведкой данных, но и с точки зрения влияния, которое они оказали на формирование взглядов в секретном мире. К концу 1940-х годов по каналам КГБ Нью-Йорк/Москва и Вашингтон/Москва был достигнут достаточный прогресс, чтобы выявить масштабы массированной российской шпионской деятельности в США во время войны и сразу после нее. Более 1200 криптонимов засоряли трафик, которые, поскольку они нередко были частью последовательностей «по буквам / конец по буквам», часто были самыми простыми объектами, которые нужно изолировать в дорожном движении, даже если их невозможно взломать. Из этих 1200 более 800 были оценены как завербованные советские агенты. Вероятно, что большинство из них были контактами низкого уровня, которые являются основной валютой всех разведывательных сетей. Но некоторые из них имели большое значение. Четырнадцать агентов, по-видимому, действовали в УСС (предшественнике ЦРУ военного времени) или вблизи него, пять агентов имели доступ в той или иной степени в Белый дом. Самое разрушительное из всего — что у русских была целая цепочка агентов внутри американской программы разработки атомного оружия и еще одна, имевшая доступ почти ко всем важным документам, которые передавались между правительствами Великобритании и США в 1945 году, включая частные телеграммы, отправленные Черчиллем президентам Рузвельту и Трумэну.

Используя зацепки в расшифрованном трафике, некоторые из этих случаев были раскрыты. Маклин был идентифицирован как один из источников телеграмм Черчилля и многих других, помимо него; Клаус Фукс и Розенберги были разоблачены как некоторые из ядерных шпионов; в то время как сравнение географических подсказок в расшифровках с передвижениями Элджера Хисса, высокопоставленного чиновника Госдепартамента США, в течение длительного периода сделало его главным подозреваемым в качестве агента на самолете Гарримана. Но, несмотря на бешеные усилия контрразведки и криптоанализа, большинство криптонимов сегодня остаются неопознанными.

В Британии ситуация была столь же мрачной, но с одним существенным отличием. В то время как у американцев весь советский радиопоток проходил в США и из США во время и после войны, в Британии Черчилль приказал прекратить всю антисоветскую разведывательную работу на время военного союза, и GCHQ не начинал принимать трафик снова до самого конца войны. Следовательно, трафика было намного меньше, и в него был включен только один перерыв, на неделю с 15 по 22 сентября 1945 года, по каналу КГБ[39] Москва — Лондон.

Была серия сообщений, отправленных офицеру КГБ в лондонском посольстве Борису Кротову, который специализировался на управлении ценными агентами. Сообщения поступили во время некоторого кризиса для советских разведывательных служб на Западе. Молодой шифровальщик ГРУ в российском посольстве в Канаде Игорь Гузенко только что дезертировал, прихватив массу материалов, изобличающих шпионов в Канаде и США, а в Великобритании — ядерного шпиона Алана Нанна Мэя. Большинство сообщений Кротову из Московского центра касались инструкций о том, как обращаться с различными агентами, находящимися под его опекой. Всего было упомянуто восемь криптонимов, три из которых упоминались как «ценная агентура [шпионская сеть] Стэнли, Хикса и Джонсона», двое, которых обычно называли вместе как Дэвид и Роза, и три других. К концу недели все контакты с восемью шпионами были заморожены и сведены к встречам, за исключением особых обстоятельств, раз в месяц.

Когда меня внедрили в «ВЕНОНА», я помню, как впервые увидел копии канала КГБ «Москва — Лондон», передаваемого через GCHQ. Каждый раз, когда GCHQ изменял еще несколько слов в сообщении, они распространяли среди очень немногих пользователей копии новой расшифровки. На копиях стоял штамп «Совершенно СЕКРЕТНО UMBRA “ВЕНОНА”» и указывались адресат, дата и время сообщения, канал и направление (например, КГБ Москва/Лондон), а также приоритет сообщения (было ли оно обычным или срочным). Под ним было бы что-то вроде этого:

ТЕКСТ СООБЩЕНИЯ

ВАШЕ СООБЩЕНИЕ ОТ 74689 И 02985 47199 67789 88005 61971, КАСАЮЩЕЕСЯ ПО БУКВАМ H I C K S ENDSPELL 55557 81045 10835 68971 71129 В НАСТОЯЩЕЕ время СОБЛЮДАЕТСЯ КРАЙНЯЯ ОСТОРОЖНОСТЬ 56690 12748 92640 00471 ПО БУКВАМ S T A N L E Y ENDSPELL 37106 72885 ЕЖЕМЕСЯЧНО ДО ДАЛЬНЕЙШЕГО УВЕДОМЛЕНИЯ. ПОДПИСЬ К СООБЩЕНИЮ

(Это не дословная расшифровка; просто очень близкое приближение к задаче, с которой мы столкнулись.)

Из расшифровок было очевидно, что каждый из восьми криптонимов был важным шпионом, как из-за того, что русские заботились о защите их всех в сентябре 1945 года, так и потому, что мы знали, что Кротов специализировался на агентах такого типа. Но в трафике было очень мало улик, которые могли бы помочь нам идентифицировать их. GCHQ распространял только те переводы, которые они проверили, и включал дословно нераскрытые группы, где они происходили, но они нередко прилагали к копии отдельную страницу с примечаниями, дающими возможные переводы нечетной группы, которые еще не были проверены. Часто сообщение повторялось несколько раз, по мере того как появлялось больше групп, и оно повторно распространялось.

Мы были уверены, что «Стэнли» — должно быть, Филби. Голицын слышал кодовое имя «Стэнли» и связал его с операциями КГБ на Ближнем Востоке, но в трафике не было никаких доказательств этого. Следовательно, Хикс почти наверняка был Берджессом из-за упоминания АГЕНТУРЫ и из-за завуалированной ссылки на темперамент Хикса. Джонсон, вероятно, был откровенен, хотя, опять же, не было никаких доказательств этого. Но личности пяти других шпионов оставались загадкой. Маклин, очевидно, не был одним из них, поскольку он был в Вашингтоне в сентябре 1945 года. Последствия для расследования дела Митчелла были очевидны. Любой из пяти неопознанных криптонимов мог быть шпионом внутри МИ-5. Я помню, как удивлялся, читая дразнящие расшифровки, как, черт возьми, кто-то на вершине МИ-5 мог спать по ночам в течение дюжины лет с тех пор, как они были впервые расшифрованы.

Возможно, самым необычным во всей истории «ВЕНОНЫ» был тот факт, что она была закрыта по обе стороны Атлантики в 1954 году. После первоначального всплеска активности в конце 1940-х и начале 1950-х годов и последовавшей за этим череды судебных преследований криптоаналитический прогресс замедлился и фактически остановился. Сопоставление по руке достигло пределов человеческого мозга, а компьютеры тогда были недостаточно мощными, чтобы продвинуть программу намного дальше. Была и другая причина; в 1948 году русские начали изменять свои кодовые процедуры по всему миру, удаляя все дублирующиеся шифроблокноты. Последней жертвой этого стала австралийская операция «ВЕНОНА», которая достигла такого большого прогресса, что британцы и американцы практически непрерывно считывали русские шифры по мере подготовки сообщений. Австралийцам тогда ничего не сказали, но их посвятили в это несколько лет спустя, хотя, когда степень проникновения советского шпионажа, особенно в Департамент внешних сношений, стала очевидной, им предоставили разведданные в сокращенном виде, и это привело к созданию ASIO (Австралийской организации безопасности и разведывательной деятельности) с помощью МИ-5.

Причина изменения советских кодов стала очевидной в начале 1950-х годов. Секрет взлома был передан русским молодым сотрудником Агентства безопасности Вооруженных сил Уильямом Вайсбандом. На самом деле Вайсбанд не знал масштабов ошибки русских, и только когда Филби был подвергнут допросу в 1949 году, они осознали масштаб своей катастрофы, хотя другие люди, такие как Роджер Холлис, были подвергнуты идеологической обработке в 1948 году, когда матч внезапно прекратился в Австралии, после того как он вернулся с организации проведения ASIO. Хотя дублирующие одноразовые шифроблокноты были изъяты, русские ничего не могли сделать, чтобы помешать продолжению работы с трафиком, который они уже отправляли вплоть до 1948 года. Но благодаря назначению Филби в Вашингтон в 1949 году они смогли точно отслеживать достигнутый прогресс. Как только русские узнали о масштабах утечки «ВЕНОНЫ» и технические трудности с поиском новых совпадений возросли, это был только вопрос времени, когда приоритеты поменялись. В 1954 году большая часть работ была закрыта.

Много лет спустя я договорился с Мередит Гарднер о визите в Великобританию, чтобы он помог нам с британской «ВЕНОНОЙ». Он был тихим, образованным человеком, совершенно не подозревавшим о том благоговении, с которым к нему относились другие криптоаналитики. Он часто рассказывал мне, как работал со спичками в своем офисе, и о том, как молодой англичанин по имени Филби, куривший трубку, регулярно навещал его, заглядывал ему через плечо и восхищался достигнутыми им успехами. К концу 1960-х Гарднер был довольно печальной фигурой. Он очень остро чувствовал, что криптоаналитический взлом, который он сделал возможным, был делом математической красоты, и он был подавлен тем, как его использовали.

«Я никогда не хотел, чтобы из-за этого у кого-нибудь были неприятности», — обычно говорил он. Он был потрясен тем фактом, что его открытие почти неизбежно привело к электрическому стулу, и чувствовал (как и я), что Розенберги, хотя и виновны, должны были быть помилованы. По мнению Гарднера, «ВЕНОНА» была почти формой искусства, и он не хотел, чтобы это было запятнано грубым маккартизмом. Но взлом шифра оказал фундаментальное влияние на настроения времен холодной войны среди тех немногих офицеров, прошедших идеологическую обработку в британских и американских разведывательных службах. Это стало источником нового акцента на контрразведывательных расследованиях, который все больше проникал в западные разведки в течение десятилетий после того, как был сделан первый перерыв. Более конкретно, это показало всемирный масштаб советской шпионской атаки в то время, когда западное политическое руководство, по-видимому, проводило политику альянса и протягивало руку дружбы. Например, в британском трафике большая часть канала КГБ в течение той сентябрьской недели была занята сообщениями из Москвы, в которых подробно описывались договоренности о возвращении советским властям военнопленных союзников, таких групп, как казаки, и других, воевавших против Советского Союза. Многие сообщения представляли собой просто длинные списки имен и инструкций о том, что их следует задержать как можно скорее. К тому времени, когда я прочитал сообщения, все они были давно мертвы, но в то время многих офицеров разведки, должно быть, поразило ощущение, что в 1945 году не наступил мир; немецкий концентрационный лагерь просто сменили на советский ГУЛАГ.

В 1959 году было сделано новое открытие, которое снова оживило «ВЕНОНУ». GCHQ обнаружил, что шведская служба радиосвязи перехватила и сохранила значительный объем нового трафика военного времени, включая некоторые радиосообщения ГРУ, отправленные в Лондон и из Лондона в первые годы войны. GCHQ убедил шведов отказаться от своего нейтралитета и передать материалы для анализа. Обнаружение материалов шведского HASP стало одной из главных причин возвращения Артура в D1. Он был одним из немногих офицеров МИ-5 с непосредственным опытом работы с «ВЕНОНОЙ», тесно сотрудничая с ней во время расследований Фукса и Маклина.

Были большие надежды на то, что HASP преобразит «ВЕНОНУ», предоставив больше информации о неизвестных криптонимах и, что не менее важно, предоставив больше групп для кодовой книги, что, в свою очередь, привело бы к дальнейшим перерывам в уже имеющихся материалах «ВЕНОНА». Более того, поскольку стали доступны новые мощные компьютеры, имело смысл заново открыть всю программу (я никогда не был убежден, что усилия следовало прекратить в 1950-х годах), и темпы постепенно увеличивались, при энергичной поддержке Артура, вплоть до начала 1960-х годов.

На самом деле в материалах HASP, касающихся Британии, не было никаких немедленных открытий. Большая часть материалов состояла из обычных отчетов офицеров ГРУ о разрушениях от бомб в различных частях Британии и оценок британского военного потенциала. Существовали десятки криптонимов, некоторые из которых были интересными, но давно умерли. Например, Дж. Б. С. Холдейн, который работал на экспериментальной станции подводных лодок Адмиралтейства в Хасларе, исследуя методы глубокого погружения, предоставлял детали программ британской компартии, которые передавали их в ГРУ в Лондоне. Другим шпионом был достопочтенный Оуэн Монтегю, сын лорда Суэйтлинга (не путать с Юэном Монтегю, который организовал знаменитую операцию по обману «Человек, которого никогда не было» во время войны). Он был независимым журналистом, и из трафика было ясно, что русские использовали его для сбора политической информации в Лейбористской партии и, в меньшей степени, в компартии Британии.

Самым необычным в трафике ГРУ было сравнение с трафиком КГБ четырьмя годами позже. Офицеры ГРУ в 1940 и 1941 годах были явно низкого калибра, деморализованы и бегали повсюду, как безголовые цыплята, после сталинских чисток 1930-х годов. К 1945 году они уступили место новому поколению профессиональных офицеров советской разведки, таких как Кротов. Организация управления агентами была явно высококвалифицированной и прагматичной. Большое внимание уделялось защите агентов для их долгосрочного использования. Там, где в процедурах ГРУ, казалось, была слабая дисциплина, к 1945 году трафик показал, что контроль осуществлялся из московского центра, и сравнение каналов КГБ и посольств довольно ясно продемонстрировало важность. КГБ проник внутрь Российского государства. Это в некотором смысле было самым прочным наследием прорыва «ВЕНОНЫ» — это дало нам представление об огромной машине КГБ с сетями по всему Западу, готовой к холодной войне, в то время как Запад готовился к миру.

Когда я закончил изучать материалы по «ВЕНОНЕ» в специальном защищенном кабинете, где они хранились на пятом этаже, я перешел в кабинет к Эвелин Макбарнет, сотруднику Артура по исследованиям, которая уже была занята этим делом. Расследование Митчелла началось в неудобное время для D Branch. Холлис сместил Фернивала Джонса с его поста на должность главы подразделения C, готовясь к его назначению заместителем генерального директора после ухода Митчелла на пенсию. Ф. Дж. заменил Малкольм Камминг. Это не было популярным назначением среди ярких молодых людей из отделения D, которые трудились, развивая достижения по делу Лонсдейла. Сам Артур надеялся, что ему, возможно, предложили эту работу. Он, безусловно, заслужил это с точки зрения достижений, но он никогда не был популярен за ту позицию, которую занял в начале 1950-х годов. Его считали грубым, темпераментным, слишком не желающим с радостью терпеть дураков, что, к сожалению, было необходимым условием для продвижения по Службе. Когда расследование дела Митчелла было санкционировано, Холлис решил не подвергать Камминга идеологической обработке, который теоретически был потенциальным подозреваемым. Надзор за расследованием был возложен на Ф. Дж., который руководил всем из штаб-квартиры филиала «С» на Корк-стрит.

Эвелин Макбарнет была странной женщиной, с большим родимым пятном, проходящим по одной стороне ее лица. Подобно тепличному растению, она прожила всю свою жизнь в замкнутом пространстве офиса и не имела никакого ощутимого существования снаружи.

— Вы масон? — спросила она меня почти сразу, как я вошел в ее кабинете.

— Нет, — ответил я, — и я этого не одобряю.

— Я не думала, что ты похож на шпиона, но тебе лучше присоединиться, если хочешь добиться успеха в этом заведении, — мрачно сказала она мне.

Эвелин всегда верила, что в МИ-5 были советские агенты. Она много лет проработала в контрразведке в качестве офицера-исследователя, намного дольше, чем Артур или я. Она была ходячим справочником офисной жизни и проницательным, хотя и несколько болезненным, судьей характеров.

— Я всегда знала, что должно быть проведено расследование, — сказала она мне, но у нее было тревожное убеждение, что ход расследования был предопределен. Она была уверена, что худшее еще впереди.

— Артур никогда не продержится долго, если будет настаивать на этом вопросе, — сказала она мне, — и ты тоже, если будешь ассоциировать себя с ним.

— Что, черт возьми, ты имеешь в виду, Эвелин? — спросил я с искренним удивлением.

Она открыла свой сейф и достала маленькую тетрадь в черной обложке.

— Прочти это, — сказала она мне.

Я открыл книгу. Она была аккуратно исписана женской рукой. Я быстро пролистал страницы. В ней перечислялись подробности дел 1940–1950-х годов, о некоторых из которых я знал смутно, а о других — нет, которые автор собрал из реестра МИ-5. Каждое из них содержало прямое утверждение о проникновении в МИ-5 или МИ-6.

— Чье это? — спросил я в ужасе.

— Энн Ласт, моя подруга. Раньше она работала со мной, — сказала Эвелин. — Она сделала это после ухода Берджесс и Маклина, потом она ушла, чтобы создать семью, вы знаете. Она вышла замуж за Чарльза Элвелла. Перед отъездом она дала мне книгу и сказала, что я пойму.

— Знает ли Артур..?

— Конечно.

— Но ты показывала это кому-нибудь еще?

— И тебя тоже порубят..?

Я продолжал читать. Имя Максвелла Найта часто фигурировало на первых нескольких страницах. Во время войны он был убежден, что в МИ-5 есть шпион, и сообщил об этом в протоколе, хотя никаких действий предпринято не было. Были буквально десятки обвинений. Многие из них были причудливыми комментариями, взятыми из отчетов агентов; но другие были более конкретными, как показания Игоря Гузенко, молодого русского шифровальщика, который перешел на сторону канадцев в 1945 году и чье дезертирство вызвало такую тревогу за одну неделю работы британской «ВЕНОНЫ» с КГБ. По словам Энн Ласт, Гузенко заявил на своем допросе, что внутри МИ-5 был шпион под кодовым именем Элли. Он узнал об Элли во время службы в Москве в 1942 году от своего друга, Любимова, который обрабатывал радиосообщения, касающиеся Элли. В прошлом Элли было что-то русское, он имел доступ к определенным досье, обслуживался с помощью «дубоксов», или «мертвых почтовых ящиков», и его информация часто попадала прямо к Сталину. Заявление Гузенко было подшито вместе со всеми остальными его материалами, но затем, по необъяснимой причине, осталось пылиться.

— Люди ему не поверили, — сказала Эвелин, — они сказали, что он ошибся. Внутри МИ-5 не могло быть шпиона…

На последней странице было что-то вроде «последней воли и завещания». «Если в МИ-5 проникнут, — говорилось в нем, — я думаю, что это, скорее всего, Роджер Холлис или Грэм Митчелл».

— Как, черт возьми, мы можем это расследовать? — я ахнул. — Нам придется перевернуть все вверх дном, чтобы сделать это должным образом.

— Так говорили в 1951 году, — с горечью сказала Эвелин.

Книга Энн Ласт была лишь первым из многих секретов, которыми Эвелин поделилась со мной в первые недели нашей совместной работы. Постепенно она рассказала большую часть забытой истории МИ-5, истории, которые вы никогда не слышали на кассетах формата А2: истории о сомнениях и подозрениях, необъяснимых действиях и любопытных совпадениях. Вскоре я узнал, что ни в коем случае не был первым человеком, который заподозрил, что в офис кто-то глубоко проник. Страхи были такими же старыми, как офисная мебель.

В тот вечер я присоединился к толпе пассажиров, идущих по Керзон-стрит в сторону Парк-Лейн, моя голова гудела от того, что я узнал от Эвелин. Это была последовательная непрерывная цепочка обвинений, каждое из которых предполагало наличие шпиона в офисе, простиравшаяся с 1942 года по сегодняшний день. Слишком долго они оставались нерасследованными, неоспоримыми. На этот раз погоня будет долгой, трудной и безжалостной. Я остановился, чтобы оглянуться на Леконфилд-хаус.

«На этот раз, — подумал я, — на этот раз не будет ни наводок, ни дезертирства. Этот не ускользнет…»