1961. Снаружи, на улицах Лондона, люди все еще говорили, что им «никогда не было так хорошо», в то время как в Вашингтоне новый молодой президент был занят созданием мифического Камелота культуры и совершенства. Но в подземном мире секретной разведки очертания бурного десятилетия уже становились ясными. На протяжении 1950-х годов американские и британские службы вели холодную войну с ясностью цели и целеустремленностью. Это не была тонкая война, и было очень мало осложнений. Но в начале 1960-х годов из сердца советской разведывательной машины на Запад начала прибывать волна перебежчиков, каждый из которых рассказывал о проникновении в систему безопасности Запада. Их истории часто были противоречивыми и запутанными, и их результатом стал медленный паралич британской и американской разведок, поскольку сомнения и подозрительность просачивались сквозь систему.

Первый перебежчик прибыл в декабре 1961 года. Я был в своем офисе через несколько недель после возвращения из поездки в Вашингтон, когда вошел Артур с сигаретой в одной руке и экземпляром «ТАЙМС» в другой. Он передал мне журнал, аккуратно сложенный поперек корешка.

— Звучит интересно… — сказал он, указывая на небольшой абзац, в котором упоминался советский майор по фамилии Климов, который явился в американское посольство в Хельсинки со своей женой и ребенком и попросил убежища.

Вскоре до нас дошли слухи, что Климов на самом деле был майором КГБ и что он пел как птичка. В марте 1962 года дрожь возбуждения прошла по офисам филиала D. Артур курил энергичнее, чем обычно, его детское личико горело энтузиазмом, когда он расхаживал взад и вперед по коридорам. Я знал, что информация Климова наконец-то поступила.

— Это перебежчик, не так ли? — спросил я его однажды.

Он провел меня в свой кабинет, закрыл дверь и кратко рассказал мне историю. Климов, сказал он, на самом деле был Анатолием Голицыным, высокопоставленным офицером КГБ, который работал в Первом Главном управлении, ответственном за операции против Великобритании и США, и в Информационном департаменте в Москве, прежде чем занять должность в Хельсинки. На самом деле Голицын был в предыдущем списке наблюдения ЦРУ во время более раннего зарубежного турне, но его не узнали под прикрытием его новой личности, пока он не представился в Хельсинки.

После первоначального подведения итогов ЦРУ отправило в МИ-5 список из десяти «серий» (досье), в каждой из которых перечислялось утверждение Голицына о проникновении в британскую службу безопасности. Полный список изначально был у Артура. Патрик Стюарт, исполняющий обязанности главы D3 (анализ), провел предварительный анализ серий и составил список подозреваемых, соответствующий каждому из них. Затем отдельные серии были распределены между разными сотрудниками отдела D1 (расследования) для детального расследования, и меня попросили предоставить техническую консультацию по мере необходимости расследования.

Три из первых десяти серий сразу задели за живое. Голицын сказал, что ему известно о знаменитой «Кембриджской пятерке» — шпионах, завербованных в Британии в 1930-х годах. Они все знали друг друга, сказал он, и все знали, что остальные были шпионами. Но Голицын не смог опознать никого из них, кроме того факта, что у одного было кодовое имя «Стэнли» и он был связан с недавними операциями КГБ на Ближнем Востоке. Главная роль идеально подошла Киму Филби, который в настоящее время работал в Бейруте в газете OBSERVER. Он сказал, что двое из пяти других, очевидно, были Берджесс и Маклин. Мы подумали, что четвертым может быть сэр Энтони Блант, инспектор Queen’s Pictures и бывший офицер МИ-5 военного времени, который попал под подозрение после дезертирства Берджесса и Маклина в 1951 году. Но личность пятого была полной загадкой. В результате трех серий Голицына, касающихся «Кембриджской пятерки», Дела Филби и Бланта были эксгумированы и назначена повторная оценка.

Двумя наиболее актуальными и точными зацепками в этих первых десяти сериях были номера 3 и 8, в которых упоминались военно-морские шпионы, указывающие, как и в случае с Хоутоном, на важность, которую русские придавали получению подробной информации о подводных лодках Великобритании и НАТО и противолодочных возможностях. Серия 3 была вербовкой, предположительно произведенной в офисе британского военно-морского атташе в посольстве в Москве под личным руководством генерала Грибанова, главы Второго главного управления, ответственного за внутренние разведывательные операции в Советском Союзе. В операции был задействован советский сотрудник британского посольства по имени Михайловский, и шпион предоставил рукописные заметки к секретным документам, которые проходили через его стол. Затем в 1956 году, сказал Голицын, шпион вернулся в Лондон, чтобы работать в Военно-морском разведывательном управлении, и его контроль КГБ перешел к Департаменту иностранных операций.

По словам Голицына, второй военно-морской шпион, номер 8, был более высокопоставленной фигурой. Голицын утверждал, что видел пронумерованные копии трех документов НАТО, два из которых были засекречены «совершенно секретно». Он увидел их случайно, работая в отделе НАТО Информационного отдела КГБ, который готовил программные документы для Политбюро по вопросам НАТО. Голицын был в разгаре подготовки доклада о военно-морской стратегии НАТО, когда из Лондона пришли три документа. Другими словами, обычно все материалы, поступавшие Голицыну, были засекречены переписью (пересказаны своими словами), чтобы скрыть источник, но из-за срочности его доклада ему предоставили оригинальные копии документов. ЦРУ проверило Голицына. Ему были показаны три документа, о которых идет речь, с подробным описанием планов расширения базы подводных лодок «Клайд Поларис» и реорганизации военно-морской дислокации НАТО в Средиземном море, вперемешку с пачкой других документов НАТО. Он сразу же определил правильные три и даже объяснил, что в документе Клайда, который он видел, было четыре набора цифр для списка рассылки, в то время как в копии, которую мы ему показали, было шесть наборов. Когда был проверен оригинальный список тиражей, было обнаружено, что такая копия действительно существовала, но мы не смогли ее найти. Патрик Стюарт проанализировал распространение трех документов, и старший военно-морской командир, ныне в отставке, оказался единственным заслуживающим доверия кандидатом. Дело было передано в отдел D1 (расследования).

В течение нескольких месяцев после прибытия Голицына указал еще на три источника в сердце советской разведывательной машины внезапно и, по-видимому, независимо предложили свои услуги Западу. Первые двое, офицер КГБ и офицер ГРУ, оба работающие под прикрытием в советской делегации в ООН, обратились в ФБР и предложили действовать в качестве агентов на месте. Им дали кодовые имена «Fedora»[36] и «Top Hat»[37]. Третье проникновение произошло в Женеве в июне 1962 года. Старший офицер КГБ Юрий Носенко связался с ЦРУ и предложил свои услуги.

Вскоре Носенко дал бесценную зацепку в охоте на британских военно-морских шпионов. Он утверждал, что вербовка Грибанова была получена путем гомосексуального шантажа и что агент предоставил КГБ «все секреты НАТО» от «лорда военно-морского флота». Комбинация НАТО и вербовки Грибанова привела МИ-5 к объединению двух серий 3 и 8. Был один очевидный подозреваемый, клерк в офисе лорда Каррингтона, Джон Вассалл. Вскоре было установлено, что Вассалл был практикующим гомосексуалистом, который жил не по средствам в роскошной квартире на Долфин-сквер. МИ-5 столкнулась с классической проблемой контрразведки. В отличие от любого другого преступления, шпионаж не оставляет следов, и доказать это практически невозможно, если шпион признается или будет пойман с поличным. Меня спросили, есть ли какой-либо технический способ доказать, что Вассалл забирал документы из Адмиралтейства. В течение некоторого времени я экспериментировал с Фрэнком Морганом над схемой маркировки секретных документов с использованием ничтожных количеств радиоактивного материала. Идея заключалась в том, чтобы установить счетчик Гейгера у входа в здание, где работал предполагаемый шпион, чтобы мы могли определить, удалялись ли какие-либо помеченные документы. Мы попробовали это с Вассалом, но это не увенчалось успехом. В Адмиралтействе было слишком много выходов, чтобы мы могли быть уверены, что прикрываем тот, которым воспользовался Вассал, а показания счетчика Гейгера часто искажались светящимися наручными часами и тому подобным. В конечном итоге схема была свернута, когда руководство высказало опасения по поводу рисков облучения людей.

Я начал поиск решения этой проблемы. Из тестов ЦРУ было очевидно, что у Голицына была почти фотографическая память, поэтому я решил провести еще один тест, чтобы посмотреть, сможет ли он вспомнить какие-либо подробности о типе фотографической копии документов НАТО, которые он видел. Благодаря этому можно было бы определить, передавал ли он оригиналы, чтобы они скопировали и вернули ему. Я сделал двадцать пять фотографий первой страницы документа НАТО о базе Клайд, каждая из которых соответствует методу, который, как мы знали, русские в прошлом рекомендовали своим агентам, или которые сами русские использовали внутри посольства и переправляли их Голицыну через ЦРУ. Как только Голицын увидел фотографии, он выбрал ту, которая была сделана с помощью фотоаппарата Praktina FX с двумя ламповыми вспышками. Мы организовали негласный обыск квартиры Вассалла, когда он был на работе. В нижнем ящике бюро мы нашли спрятанную камеру для копирования документов Praktina FX, а также другой фотоаппарат, популярный у шпионов, — Minox. В тот вечер он был арестован, было получено разрешение на ордер на обыск. В основании углового стола был обнаружен потайной ящик, в котором находилось 35-миллиметровых кассет для фотопленки, на которых были запечетлены 176 секретных документов. Вассалл быстро признался в том, что был скомпрометирован гомосексуализмом в Москве в 1955 году, и был признан виновным и приговорен к восемнадцати годам тюремного заключения.

Пока разведданные от толпы новых перебежчиков собирались по кусочкам в Лондоне и Вашингтоне, я столкнулся с собственным личным кризисом. Дело Лонсдейла вновь пробудило проблему технических ресурсов для МИ-5 и МИ-6. Хотя программа AWRE [Научно-исследовательский центр по созданию атомного оружия], которую я и Фрэнк Морган разработали в 1958 году, имела выдающийся успех, мало что еще изменилось. Попытка удовлетворить потребности разведывательной службы в контексте общего оборонного бюджета провалилась, особенно в области передовой электроники. Мы быстро вступали в новую эру спутниковой и компьютерной разведки. Было очевидно, что масштаб и диапазон операций Комитета по радиационным операциям потребуют гораздо более интенсивных технических и научных исследований и разработок, чем это было возможно до сих пор. Наконец-то все поняли, что старая нерагламентированная система, которую я изо всех сил пытался изменить с 1958 года, должна быть всесторонне реформирована. И МИ-5, и МИ-6 нуждались в собственных учреждениях, собственных бюджетах и собственном персонале. Вскоре после дела Лонсдейла я снова обратился к сэру Уильяму Куку с одобрения обеих служб и попросил его провести тщательный обзор наших требований. Мы провели несколько дней вместе, посещая различные оборонные учреждения, которые в настоящее время обслуживали нас, и он написал подробный отчет, один из самых важных в послевоенной истории британской разведки.

Суть доклада Кука заключалась в том, что Центр связи в Ханслопе, штаб-квартира Службы радиобезопасности военного времени, а с тех пор центр связи МИ-6 для ее зарубежных агентурных сетей, должен быть радикально расширен, чтобы стать исследовательским учреждением, обслуживающим как МИ-5, так и МИ-6, с особым акцентом на виды передовой электроники, необходимой как для разведывательных, так и для контрразведывательных комитетов. Кук рекомендовал, чтобы новый персонал для Ханслопа был набран из Королевской военно-морской научной службы. Для меня это была самая важная реформа из всех с момента прихода в МИ-5. Я лоббировал устранение искусственного барьера, который отделял технические подразделения разведывательных служб от остальной научной гражданской службы. Этот барьер был полностью разрушительным, он лишил разведывательные службы лучших и наиболее одаренных молодых ученых и на личном уровне означал, что мне пришлось отказаться от почти двадцатилетней пенсии, которую я получал в Адмиралтействе, чтобы принять предложение МИ-5 работать на них. Я постоянно давил на Кука по этому вопросу, пока он писал свой отчет, и он признал, что мои аргументы были правильными. В результате его доклада пятьдесят ученых были переведены в Ханслоп с сохранением их пенсий и возможностью перевода обратно, если они того пожелают в будущем. Поскольку я был первым ученым, на меня не распространялись эти новые механизмы, хотя в то время я не был чрезмерно обеспокоен. Я верил, что, когда придет время, Служба, как они и обещали, возместит ущерб. К сожалению, мое доверие было прискорбно неуместным.

Была еще одна рекомендация Кука. Он хотел, чтобы МИ-5 и МИ-6 разместили сотрудников объединенной штаб-квартиры в отдельных помещениях, контролируемых главным ученым, для планирования и надзора за новой программой исследований и разработок для обеих служб. Это был смелый новый шаг, и, признаюсь, я хотел получить эту работу больше всего на свете. По правде говоря, я чувствовал, что заслужил ее. Большая часть технической модернизации, которая произошла с 1955 года, была в основном по моему наущению, и я потратил долгие годы на борьбу за бюджеты и ресурсы для обеих Служб. Но этому не суждено было сбыться. Виктор Ротшильд энергично лоббировал меня, но Дик Уайт сказал ему, что враждебность внутри МИ-6, вызванная его собственным переводом из МИ-5, все еще слишком велика, чтобы надеяться убедить его высокопоставленный технический персонал служить под началом любого назначенца из МИ-5. В конце концов ситуация разрешилась на заседании Комитета Коулмора. Когда обсуждались выводы Кука, Гектор Уиллис, глава Научной службы Королевского военно-морского флота, тут же вызвался занять пост начальника нового научного управления, уйдя ради этого из RNSS, и Холлис с Уайтом, зная о бюрократическом влиянии, которое принесет с собой Уиллис, с благодарностью согласились. Я стал совместным заместителем главы Директората вместе с Джонни Хоуксом, моим коллегой по МИ-6, который руководил Ханслоп для МИ-6 и разработал шифровальную машину МИ-6 Rockex.

Мы с Уиллисом хорошо знали друг друга. Он был приятным северянином, маленьким, почти мышиного вида, с белыми волосами и черными бровями. Он всегда одевался элегантно, в костюмы цвета перца с солью и жесткие воротнички. Я работал под его началом во время войны над кабельной схемой «лидер» и противолодочной борьбой. Он был хорошим математиком, намного лучшим, чем я, с первоклассной технической изобретательностью. Но хотя мы оба были по сути инженерами, у нас с Уиллисом были диаметрально противоположные взгляды на то, как должно управляться новое управление. Я рассматривал роль ученого/инженера в разведке как источник идей и эксперименты, которые могли дать результаты, а могли и не дать. Какого бы успеха я ни добился с 1955 года, он был достигнут благодаря экспериментам и импровизации. Я хотел, чтобы Директорат был мощным центром, охватывающим и расширяющим виды прорывов, которые дал нам Комитет по радиационным операциям. Уиллис хотел интегрировать научную разведку в Министерство обороны. Он хотел, чтобы Директорат был пассивной организацией, филиалом огромной инертной оборонной контрактной индустрии, производящей ресурсы для своих конечных пользователей по запросу. Я пытался объяснить Уиллису, что разведка, в отличие от оборонных контрактов, не является работой в мирное время. Это постоянная война, и вы сталкиваетесь с постоянно меняющейся целью. Не стоит планировать на десятилетия вперед, как это делают ВМС, когда вводят корабль в эксплуатацию, потому что к тому времени, когда пройдет два-три года, вы можете обнаружить, что ваш проект попал к русским. Я процитировал Берлинский туннель — десятки миллионов долларов, вложенных в один грандиозный проект, а позже мы узнали, что он с самого начала был раздут русским секретарем Комитета по планированию Джорджем Блейком. Я согласился с тем, что мы должны разработать запас простых устройств, таких как микрофоны и усилители, которые работали бы и имели достаточный срок годности, но я выступал против разработки сложных устройств, которые чаще всего разрабатывались комитетами и которые, вероятно, были бы излишними к тому времени, когда они начнут реализовываться, либо потому, что русские узнали о них, либо потому, что война переместилась на другую территорию.

Уиллис никогда не понимал, к чему я клонил. Я чувствовал, что ему не хватает воображения, и он, конечно, не разделял моей неугомонной страсти к возможностям научного интеллекта. Он хотел, чтобы я остепенился, забыл ту жизнь, которой жил до сих пор, надел белый халат и контролировал текущие контракты. Я был вынужден покинуть Леконфилд-хаус и переехать в штаб-квартиру Директората на Букингемских воротах. Последняя половина 1962 года, наступившая так скоро после волнений и достижений 1961 года, несомненно, была самым несчастливым периодом в моей профессиональной жизни. В течение семи лет я наслаждался редкой свободой передвижения по МИ-5, вовлекая себя во всевозможные сферы, всегда активный, всегда работающий над текущими операциями. Это было все равно, что сменить окопы на службу в ополчении. Как только я перешел в новый офис, я понял, что там для меня нет будущего. Отрезанный от Леконфилд-хауса, я бы вскоре погиб в безвоздушной, вызывающей клаустрофобию атмосфере. Я решил уйти, либо на другую должность в МИ-5, если руководство согласится, либо в GCHQ, где я проводил некоторые зондажи, если они не согласятся.

Артур был ужасно внимателен в то время. Он знал, что я злюсь, и использовал любой предлог, который мог, чтобы вовлечь меня в текущую работу с Голицыным. Весной 1962 года он нанес длительный визит в Вашингтон и провел обстоятельный допрос майора КГБ. Он вернулся с еще 153 сериями (досье), которые заслуживали дальнейшего расследования. Некоторые из сериалов были относительно безобидными, как его утверждение о том, что популярная в то время музыкальная звезда была завербована русскими из-за ее доступа в лондонское высшее общество. Другие были правдой, но мы смогли их удовлетворительно объяснить, например баронет, которого, по утверждению Голицына, гомосексуальный шантаж преследовал после того, как КГБ сфотографировал его в действии на заднем сиденье такси. Баронет был допрошен, признал факт инцидента и убедил нас в том, что он отказался поддаться уловке КГБ. Но подавляющее большинство материалов Голицына было мучительно неточными. Часто это казалось правдой, насколько это было возможно, но затем терялось в двусмысленности, и частью проблемы была явная склонность Голицына выдавать свою информацию урывками. Он видел в этом свой заработок, и, следовательно, те, кому приходилось иметь с ним дело, никогда не знали, когда они искали особенно плодотворную на вид зацепку, может ли перебежчик рассказать им что-то еще.

Меня попросили помочь с одним из самых странных досье Голицына, который на данный момент пошел прахом, «Дело Соколова Гранта». Во многих отношениях это было типично для трудностей, с которыми мы столкнулись при работе с его материалами для разбора полетов. Голицын сказал, что российский агент был внедрен в Саффолк рядом с аэродромом, на котором были установлены батареи новейших управляемых ракет. Он был уверен, что агент был спящим, вероятно, для саботажа в случае международного кризиса. Мы связались с королевскими ВВС и определили Стреттсхолл, недалеко от Бери-Сент-Эдмундс, как наиболее вероятный аэродром. Затем проверили списки избирателей в районе Стреттсхолл, чтобы посмотреть, сможем ли мы найти что-нибудь интересное. Через несколько дней мы наткнулись на русское имя, Соколов Грант. Мы сверились с Реестром и обнаружили, что у него есть досье. Он был русским беженцем, который прибыл в Великобританию пять лет назад, женился на англичанке и занялся фермерством на арендованной земле рядом с аэродромом.

Дело было передано Чарльзу Элвеллу для расследования. Были проведены проверки писем и телефонов, а также сделаны запросы в местную полицию, которые оказались пустыми. Меня попросили произвести обыск в его доме, когда Соколов Грант и его жена отправились на север в отпуск, чтобы посмотреть, нет ли там каких-либо технических улик, которые могли бы изобличить его. Я поехал в Бери Сент-Эдмундс с Джоном Сторером, невысоким, седовласым, улыбчивым мужчиной из отдела М GCHQ, который организовывал полеты самолета по программе «Стропила» и анализировал в результате сигналы. Соколов Грант жил в симпатичном фермерском доме из красного кирпича времен королевы Анны, который находился в некотором упадке. Из сада за домом был виден конец взлетно-посадочной полосы, протянувшейся через колышущиеся поля ячменя. Сцена казалась такой идеальной, такой идиллической, что трудно было что-то заподозрить. Но это было то, что всегда поражало меня в шпионаже: он всегда разыгрывался в таких обычных английских сценах.

Джон Сторер отправился обыскивать хозяйственные постройки в поисках признаков подпольных радиосистем, в то время как я снял защелку и вошел в дом. В доме был невероятный беспорядок. По всем коридорам и переходам вдоль стен выстроились кучи хлама. Книги были сложены горками в комнатах нижнего этажа. Сначала я подумал, что, возможно, они переезжают, пока не заметил толстый слой пыли поверх всего. В кабинете за комнатой стояли бок о бок два письменных стола. Тот, что слева, представлял собой огромный стол с откидной крышкой, забитый так, что его невозможно было закрыть. То, что справа, было маленьким бюро. Я открыл крышку, и оно оказалось совершенно пустым. Я выдвинул ящики. Они тоже были пусты, без следа пыли. Очевидно, что все это было недавно опустошено. Я немного посидел в полированном виндзорском кресле, уставившись на два стола, пытаясь понять, почему один такой полный, а другой такой пустой. Было ли содержимое одного из них перенесено в другой? Или один из них был опустошен, и если да, то почему? Было ли это подозрительно или это было только то, чем казалось, — пустой стол в доме, заваленном хламом?

Я начал с бумаг на другом столе, но в основном это были дела фермы. Джон Сторер ничего не нашел снаружи, и мы ушли. На тщательный обыск места потребовалось бы двадцать человек в неделю. В конце концов, Чарльз Элвелл отправился к Соколову Гранту и задал несколько вопросов его соседям. Он вернулся довольный, заявив, что с ним все в порядке. Он был популярен в округе, а его жена была дочерью местного сквайра. Мы предположили, что Голицын видел имя Соколова Гранта в списке наблюдения КГБ, отмеченного как человек, к которому они намеревались приблизиться, но на самом деле так и не приблизились.

Вскоре после этого Соколов Грант и его жена покинули этот район. Вероятно, информация о наших расследованиях просочилась в деревню, и он, по-видимому, хотел начать все сначала. Но при всей своей кажущейся бессмысленности история Соколова Гранта всегда имела для меня символическое значение: обычный человек, внезапно попавший под подозрение и так же внезапно снова оправданный, его жизнь полностью изменилась из-за того, что человек, которого он никогда не встречал, сказал что-то в затемненной комнате на другом конце света. Тихий сельский мир Саффолка сталкивается с тайным миром предательства, где не существует такого понятия, как совпадения, и где подозрение может вспыхнуть при виде пустого стола.

Наиболее засекреченными из всех досье Голицына были те, которые предполагали проникновение в МИ-5. Впервые я узнал о них от Артура вскоре после его возвращения из Вашингтона. Голицын сказал, что видел специальный сейф в штаб-квартире КГБ, где хранились документы британской разведки. Он видел указатель к документам, хранящимся в сейфе, и был уверен, что там были самые свежие материалы из МИ-5. Он также утверждал, что КГБ получил от британской разведки документ, который они назвали «Техника». В нем подробно описывалось техническое оборудование для британской разведки. Он не смог внимательно изучить его, поскольку его вызвали только для того, чтобы посмотреть, сможет ли он перевести небольшой отрывок из него. Но, очевидно, это был важный документ, поскольку получение перевода требовало большой срочности. Он сказал, что в лондонском посольстве другие меры безопасности. Не было никакого специального сотрудника службы безопасности (известного как офицер «СК» [советские колоны]). Голицын предположил, что в нем не было необходимости, потому что проникновение МИ-5 было настолько полным. Потом было дело Крэбба. Он сказал, что КГБ получил предварительное предупреждение о миссии Крэбба против крейсера «Орджоникидзе».

В августе 1962 года, когда МИ-5 была занята перевариванием массы материалов о Голицыне, у нас произошел крупный прорыв с тремя оригинальными досье о Филби. Виктор Ротшильд познакомился с Флорой Соломон, русской эмигранткой-сионисткой, на вечеринке в доме Вейцманов в Израиле. Она сказала ему, что была очень возмущена статьями Филби в OBSERVER, которые были антиизраильскими. Затем она призналась, что знала, что Филби был секретным агентом с 1930-х годов. С большим трудом Виктору удалось убедить ее встретиться с Артуром Мартином в Лондоне, чтобы рассказать ему свою историю. Меня попросили использовать микрофон в квартире Виктора, где должно было проходить интервью. Я решил установить временную звукозапись, что заставило Виктора нервничать.

— Я не доверяю вам, ублюдки, снимать SF[38]! — сказал он мне и заставил пообещать лично контролировать установку и демонтаж. Виктор всегда был убежден, что МИ-5 тайно прослушивала его, чтобы выяснить подробности его интимных связей с израильтянами, и его скрытность вызывала много добродушного веселья в офисе. Но я дал Виктору слово и встретился с техниками Генерального почтового отделения во второй половине дня перед собеседованием, тщательно проверяя, как они модифицировали телефонную трубку. Позже, когда собеседование было закончено, я торжественно наблюдал, как они снова демонтировали оборудование для прослушивания.

Я прослушал интервью в Леконфилд-хаусе на седьмом этаже. Флора Соломон была странной, довольно ненадежной женщиной, которая никогда не говорила правды о своих отношениях с такими людьми, как Филби, в 1930-х годах, хотя она явно имела на него зуб. С большим убеждением она рассказала Артуру свою версию. Она сказала, что очень хорошо знала Филби до войны. Он ей нравился, и когда он работал в Испании журналистом в «ТАЙМС», он пригласил ее на ланч во время одной из своих поездок в Лондон. Во время ужина он сказал ей, что выполняет очень опасную работу во имя мира — ему нужна помощь. Поможет ли она ему в выполнении задания? Он работал на Коминтерн и русских. Было бы здорово, если бы она присоединилась к делу. Она отказалась присоединиться к делу, но сказала ему, что он всегда может прийти к ней, если будет в отчаянии.

Артур воздержался от расспросов. Это была ее история, и для нас мало имело значения, играла ли она в действительности, как мы подозревали, нечто большее, чем пассивную роль, которую она описывала в 1930-е годы. Время от времени она становилась взволнованной.

— Я никогда не дам публичных показаний, — сказала она своим скрипучим голосом. — Слишком велик риск. Вы видите, что случилось с Томасом с тех пор, как я поговорила с Виктором, — сказала она, имея в виду тот факт, что один из друзей Филби, Томас Харрис, арт-дилер, недавно погиб в загадочной автомобильной аварии в Испании.

— Это просочится, я знаю, что это просочится, — визжала она, — и что тогда будет делать моя семья?

Но хотя она заявляла о страхе перед русскими, она, казалось, испытывала двойственные чувства к самому Филби. Она сказала, что он по-прежнему ей небезразличен, а позже рассказала о том, как ужасно он обращался со своими женщинами. Хотя она никогда не признавалась в этом, я предположил, слушая ее, что она и Филби, должно быть, были любовниками в 1930-х годах. Годы спустя она мстила за отказ, который почувствовала, когда он переехал в новую пару простыней.

Вооруженные информацией Голицына и Соломона, Дик Уайт из МИ-6 и Роджер Холлис согласились, что Филби следует снова допросить в Бейруте. С августа 1962 года и до конца года Эвелин Макбарнет составляла объемистый отчет, готовясь к очной ставке. Но в последнюю минуту план изменился. Изначально планировалось, что Артур отправится в Бейрут. Он расследовал дело Филби с самого его начала в 1951 году и знал о нем больше, чем кто-либо другой. Но ему сказали, что Николас Эллиот, близкий друг Филби, только что вернулся из Бейрута, где он находился в резидентуре. Вместо него пойдет шеф. Теперь Эллиотт был убежден в виновности Филби, и считалось, что он мог бы лучше сыграть на чувстве порядочности Филби. Те немногие из нас в МИ-5, кто был посвящен в это решение, были потрясены. Хотя, что вполне естественно, сыграло свою роль не просто проявление шовинизма. Мы в МИ-5 с самого начала никогда не сомневались в виновности Филби, и теперь, наконец, у нас были доказательства, необходимые для того, чтобы загнать его в угол. Друзья Филби в МИ-6, главный среди них Эллиот, постоянно заявляли о его невиновности. Теперь, когда доказательства были неизбежны, они хотели сохранить их у себя. Выбор Эллиота также сильно раздражал. Он был сыном бывшего директора Итона и обладал вялыми манерами представителя высшего общества. Но решение было принято, и в январе 1963 года Эллиот вылетел в Бейрут, вооруженный официальным предложением о неприкосновенности.

Он вернулся неделю спустя с триумфом. Филби признался. Он признался в шпионаже с 1934 года. Он подумывал о возвращении в Великобританию. Он даже написал признание. Наконец-то долгая загадка была разгадана.

Многие люди в тайном мире постарели в ту ночь, когда услышали признание Филби. Мне было почти сорок пять. Одно дело — подозревать правду; совсем другое — услышать ее из уст мужчины. Внезапно в игре стало совсем мало веселья; Рубикон был перейден. Это было не то же самое, что поймать Лонсдейла. Там была игра в казаков-разбойников. Обнаружить, что такой человек, как Филби, человек, который вам мог бы нравиться, с которым вы могли бы пить или которым восхищаетесь, предал все. Подумать о разоблаченных агентах и проваленных операциях. Юность и невинность ушли, и начались темные века.

Несколько дней спустя Артур остановил меня в коридоре. Он казался странно спокойным для такого напряженного, почти гиперактивного человека. Это было почти так, как если бы он стал свидетелем серьезной дорожной аварии.

— Ким ушел, — тихо сказал он.

— Боже милостивый, как..?

Артур слабо улыбнулся.

— Это прямо как в 1951 году, когда мальчики ушли… — ответил он.

Дезертирство Филби оказало травмирующее воздействие на моральный дух в высших эшелонах МИ-5. До этого теории о проникновении в МИ-5 вынашивались тайно. Впоследствии они превратились в открыто выражаемые опасения. Казалось настолько очевидным, что Филби, как и Маклин до него в 1951 году, был предупрежден кем-то другим, пятым человеком, все еще находящимся внутри. И конечно, возможность существования пятого человека полностью согласуется с показаниями Голицына о группе из пяти человек. Берджесс, Маклин, Филби, почти наверняка Блант и пятый. Кто-то, кто пережил 1951 год, кто остался незамеченным, кто даже сейчас наблюдал за разворачивающимся кризисом.

Мы с Хью Уинтерборном часто говорили на эту тему. Он был убежден, что мы проникли на высокий уровень.

— Я просто не могу поверить, что мы настолько явно некомпетентны, какими кажемся, — обычно говорил он.

Операция «Хор», в ходе которой мы обнаружили, что русские заблокировали отверстие для нашего зондирующего микрофона, оказала большое влияние на его мышление, и даже восемь лет спустя он оживленно рассказывал об этом. Были и другие инциденты, которые навели его на подозрения. Мы установили SF на телефоны китайского посольства, и почти сразу же русские обошли вокруг и отключили его. Затем было дело Фалбера. После операции «Party piece» МИ-5 отправилась на охоту за досье Британской компартии, в которых перечислялись секретные платежи, произведенные партии Советами. Мы подозревали, что, возможно, они могли храниться в квартире Рубена Фалбера, который недавно был назначен кассиром советских фондов. Фалбер — видный член компаррии, поэтому, когда он дал объявление о найме арендатора для проживания в квартире на первом этаже его дома, мы внедрили туда агента. Почти сразу же, когда мы планировали ограбить квартиру выше, Фалбер выселил агента, не объяснив последнему причин.

Но когда волна беспокойства прокатилась по Леконфилд-хаусу, я все еще был заперт в Управлении науки. Я решил провести собственное внештатное расследование. В течение нескольких месяцев я медленно извлекал файлы из реестра. Сначала я достал досье по операциям микрофонирования, в которых я участвовал в середине 1950-х, — операции «Хор» в Лондоне, «Росяной червь» и «Свиной корень» в Канаде, «Крот» в Австралии. Все, что были неудачными для нас. Я тщательно изучил все случаи. Каждый из них потерпел неудачу, и хотя сложны гипотезы, чтобы объяснить, что могло привести к каждому провалу, вероятность того, что каждый из них был раскрыт шпионом внутри МИ-5, также была серьезной. Затем были дела, которые занимали Уинтерборна. И снова можно было найти альтернативные объяснения. Возможно, мы действовали неуклюже. Возможно, Фалбер просто угадал личность нашего агента, но мне очень трудно в это поверить. Утечка информации была столь же возможна. Затем я достал досье по каждому из дел о двойных агентах, в которых участвовал в 1950-х годах. Всего их было более двадцати. Каждое из них ничего не стоило. Конечно, в основном виноваты были наши радиоприемники tradecraft и Watcher, но дело Тислера оставило в глубине моего сознания мучительные сомнения. Тест Лулакова — Морроу не исключил возможности человеческого источника, находящегося за пределами контроля наших радиоприемников Watcher. Затем был Лонсдейл и, наконец, Филби. Снова та же картина. Ни одна операция не увенчалась успехом, как и планировалось, и все они в той или иной степени свидетельствовали о российском вмешательстве.

В любой загадке есть момент, когда форма ответа внезапно становится ясной. В течение тех несчастливых месяцев на Букингемских воротах, зимой 1962/63 годов, когда я просматривал досье, перепроверяя сложные детали почти восьмилетней лихорадочной работы, все это внезапно стало совершенно очевидным. То, что до тех пор было гипотезой, стало догматом веры. Шпион существовал; вопрос был только в том, кто? Еще несколько недель ушло на тщательную проверку дат, когда досье завели, а когда перестали заполнять. Когда к ним начался доступ и когда он закончился. И всегда все сводилось к одним и тем же пяти именам: Холлис, Митчелл, Камминг, с натяжкой Уинтерборн и я сам. Я знал, что это был не я. Хью Уинтерборн никогда по-настоящему не подходил, и я знал, что это не мог быть он. Камминга я отверг с самого начала. У него никогда бы не хватило хитрости провернуть это. После чего остались Холлис и Митчелл. Был ли это Холлис, отчужденный, заурядный автократ, с которым у меня были вежливые, но отдаленные отношения? Или Митчелл, его заместитель, человек, которого я знал менее хорошо? В нем была скрытность, своего рода лукавство, которое заставляло его избегать зрительного контакта. Он был умным человеком, достаточно умным, чтобы шпионить. Я знал, что мой выбор будет основан на предубеждении, но в душе я предпочел Митчелла.

В начале 1963 года я понял, что один из двух мужчин знал, что я делаю. Когда я начинал свои частные расследования, я обычно помещал папки в свой сейф поверх меленьких карандашных пометок, чтобы можно было определить, перемещались ли они. Однажды утром я пришел, и они были перемещены. Только два человека имели доступ к моему сейфу: генеральный директор и заместитель, у которого хранились копии всех комбинаций. Сгущались тени; предательство бродило по коридорам.

После бегства Филби Артур стал странно отстраненным. Я видел, что он был чем-то озабочен, но он ловко отклонял все мои попытки выяснить, что он делает. Я провел с ним несколько вечеров в его квартире недалеко от вокзала Юстон, и хотя мы обсуждали Голицына в общих чертах, он отказался отвечать на дальнейшие расспросы, которые он проводил. Убежденный, что меня могут уволить в любой момент или по крайней мере каким-то образом закрыть доступ, я начал под предлогом посещать офис Артура в нерабочее время, принося с собой файлы, которые я использовал при внештатном расследовании тридцати восьми дел.

«Вы думаете, это важно?» Я бы спросил, привлекая его внимание к небольшой двусмысленности в расследовании дела о двойном агенте или необъяснимого прекращения дела о микрофонировании. Артур неизменно молча смотрел на то, что я ему показывал, благодарил меня и больше ничего не говорил. Наконец, однажды ночью Артур сказал мне:

— Ты знаешь, кто это, не так ли, Питер?

— Ну, это либо Роджер, либо Грэм, — ответил я.

Он сказал, что проводит расследование в отношении Митчелла. Он сказал мне, что, по его мнению, произошла утечка информации, которая привела к дезертирству Филби. Он тоже пришел к выводу, что это был либо Роджер, либо Грэм, но он не знал, кто именно, поэтому после того, как Филби дезертировал, он пошел к Дику Уайту и изложил ему всю проблему. Дик был его наставником, человеком, который отдал ему голову в конце 1940-х, и Артур никогда не забывал о своем долге. Дик попросил его вернуться и увидеться с ним на следующий день, когда у него будет время подумать об этом. Что Артур и сделал. Дик был очень благоразумен. Он был уверен, что Роджер не мог быть шпионом, но он чувствовал, что это возможно для Митчелла. Он посоветовал Артуру рассказать Холлису о своих страхах, и в результате Холлис поручил Артуру начать расследование в отношении заместителя генерального директора. Он делал это в течение короткого времени, пока мы с ним не обменялись идеями.

— Как долго тебя это беспокоило? — спросил он.

— Со времен Тислера.

Артур открыл ящик своего стола и достал маленькую бутылочку скотча. Он налил нам обоим по маленькой порции в свои кофейные чашки.

— Ты сказал Роджеру?

Я сказал ему, что поднимал этот вопрос дважды раньше, один раз после Тислера и один раз после Лонсдейла. Оба раза я был прерван. Он казался удивленным.

— Полагаю, вы догадались, что я делаю?

— Это Митчелл, не так ли?

— Кто-то сказал Ким, когда бежать, — сказал он, едва отвечая на мой вопрос. — Я уверен в этом. Только кто-то на месте Грэма мог знать достаточно, чтобы сделать это.

Артур сказал мне самому встретиться с Холлисом.

— Скажи ему, что мы поговорили и что я предложил тебе увидеться с ним. Это единственный способ.

Я позвонил в офис Холлиса и, к своему удивлению, почти сразу получил назначение. Я поднялся на лифте на пятый этаж и подождал, пока над его дверью загорится зеленый огонек. Меня проводила его секретарша. Холлис сидел, выпрямившись, за своим столом под эркером, работая над одним досье, с одной стороны которого лежал ряд карандашей, каждый из которых был тщательно заточен до точного острия. Я продвигался вперед, пока не оказался в нескольких футах от другой стороны стола. Он не поднял глаз. Я ждал почти минуту в тишине, пока предшественники Холлиса злобно смотрели на меня со стены. Я все еще ждал. Его ручка все еще царапала папку.

— Чем я могу тебе помочь, Питер? — наконец он спросил.

Сначала я сильно заикался. Последний час был напряженным.

— Я разговаривал с Артуром Мартином, сэр.

— О? — в его голосе не было и следа удивления.

Он все еще работал над досье.

— Я провел еще один анализ, сэр, и он сказал, что я должен прийти и показать его вам.

— Отнеси это на стол, будь добр…

Я отступил обратно через комнату и сел за огромный полированный стол для совещаний. Холлис присоединился ко мне и начал читать в тишине. Время от времени он задавал вопросы по поводу моего анализа. Но я чувствовал, что сегодня он не был противником. Это было почти так, как если бы он ожидал меня.

— Ты знал, что он уходит на пенсию через шесть месяцев? — спросил он, закончив читать.

— Митчелл? — спросил я в искреннем замешательстве. Насколько я знал, ему оставалось служить по меньшей мере еще пару лет.

— Он попросил об этом некоторое время назад, — сказал Холлис. — Я не могу изменить это сейчас. Я дам тебе столько времени, чтобы доказать это. Ты можешь присоединиться к Мартину, а я разберусь с Уиллисом.

Он вернул мне папку.

— Я не обязан говорить тебе, что мне это не нравится. Ты и так это знаешь. Ни одно слово из этого расследования не должно просочиться наружу, понял?

— Есть, сэр!

— Вам нужно знать прошлое Митчелла, — сказал он, возвращаясь к своему столу и карандашам. — Я позабочусь о том, чтобы Артур получил его послужной список.

— Благодарю вас, сэр.

Он уже снова писал, когда я выходил.