Несмотря на тайные сомнения, высказанные внутри МИ-5 по поводу происхождения дела Лонсдейла, оно было расценено как выдающийся триумф в кругах американской разведки. Никогда прежде нелегальная сеть не подвергалась мониторингу во время ее функционирования, и в Вашингтоне проявили большой интерес к работе Комитета по радиационным операциям, который координировал новый набор методов.

Агентство национальной безопасности США (АНБ) уже узнало о работе Комитета по радиационным операциям от GCHQ и позавидовало тесным отношениям, установившимся между GCHQ и ее родственными тайными службами, МИ-5 и МИ-6. Какими бы серьезными ни были проблемы в Британии, в Вашингтоне они были бесконечно хуже. Гувер яростно выступал против создания ЦРУ после войны и сохранял открытую враждебность к нему на протяжении 1950-х годов. ЦРУ, его высшие чины, в основном состоящие из выпускников Лиги плюща, относились к G-men с высокомерным презрением. Единственной политикой, которая объединяла две организации, была их общая решимость помешать АНБ везде, где это возможно. Они оба утверждали, что АНБ было незащищенной организацией, обвинение получило обоснование в 1959 году, когда два криптоаналитика АНБ перебежали в Советский Союз, выдав жизненно важные секреты.

Луис Торделла был заместителем главы АНБ и эффективно руководил организацией почти двадцать лет. (Глава АНБ назначается на должность по ротации в Вооруженных силах.) Он прекрасно знал, что настоящей причиной враждебности ФБР и ЦРУ было недовольство контролем АНБ над SIGINT. Он также знал, что обе организации были заняты оспариванием его монополии. ЦРУ начало свою собственную сверхсекретную операцию SIGINT, сотрудники D и ФБР также были активны в той же области. В мае 1960 года, как раз когда начиналось расследование дела Лонсдейла, Эл Бельмонт посетил Лондон, и я взял его с собой в Челтенхэм, чтобы продемонстрировать операцию «Поглощение» против египетского шифра и операцию «Частокол» против французского шифра, которая находилась на ранних стадиях. Бельмонт был очень впечатлен и немедленно прислал Дика Миллена, который провел со мной две недели, изучая технические детали операции «Частокол». Вскоре после этого ФБР провело аналогичную успешную операцию против шифровальной машины французского посольства в Вашингтоне.

Торделла отчаянно хотел создать собственный Комитет по радиационным операциям под контролем АНБ, и в октябре 1961 года он пригласил Хью Александера, Хью Денхэма, Рэя Фроули и меня в Вашингтон вместе с Кристофером Филпоттсом, начальником резидентуры МИ-6, на специальную конференцию для обсуждения прорывов в британском шифровании. Он также пригласил представителей ЦРУ и ФБР в надежде, что, выслушав наши описания работы ROC, они оценят преимущества более тесного сотрудничества.

Я с самого начала понял, что эта конференция была бесценной возможностью для британских секретных служб реабилитироваться в глазах всего американского разведывательного истеблишмента. К 1961 году ЦРУ было доминирующим голосом разведки в Вашингтоне, и хотя влиятельные фигуры там рассматривали англо-американский разведывательный альянс как сентиментальную роскошь во все более несентиментальной холодной войне, я был уверен, что если бы мы могли продемонстрировать им на рабочем уровне технические достижения, достигнутые с 1956 года, мы убедили бы их, что нас стоит развивать.

Хью Александер, как и я, знал, что мы идем на риск. Не было никаких гарантий, что американцы расскажут нам что-нибудь в ответ на конференции; более того, было вполне вероятно, что они этого не сделают. Очевидные соображения безопасности тоже были. Но потенциальная выгода была огромной. По крайней мере мы могли бы убрать тень, бросаемую на отношения англо-американской разведки со времен дела Филби/Берджесса/Маклина. Что более важно, у Хью Александера были планы по развитию подразделения Комитет по радиационным операциям, занимающегося взломом шифров, а у меня — по развитию подразделения контрразведки, что было бы возможно только при ресурсах и поддержке американцев. Как и в случае с разработкой атомной бомбы во время Второй мировой войны, нам нужно было убедить американцев воплотить наши идеи в жизнь. В долгосрочной перспективе мы получили бы выгоду, поскольку разведданные возвращались бы к нам через соглашение об обмене между GCHQ и АНБ.

Конференция проходила в специально подметенных помещениях штаб-квартиры АНБ в Форт-Миде, штат Мэриленд, — огромной оранжерее, окруженной заборами из электрической проволоки и увенчанной переплетенными, пораженными артритом стеблями сотен антенн и приемных тарелок, соединяющих ее с сотнями прослушивающих постов АНБ, разбросанных по всему миру. Луис Торделла и его ведущий криптоаналитик Арт Левинсон присутствовали от имени АНБ. ФБР послало Дика Миллена и Лиш Уитмен; ЦРУ представляли Джим Энглтон и человек, похожий на быка, по имени Билл Харви, который недавно вернулся в Вашингтон, чтобы руководить персоналом D, после проведения операции по Берлинскому туннелю.

Харви уже был живой легендой в ЦРУ за свое пьянство и ковбойские замашки. Он начал свою карьеру, занимаясь советской контрразведкой для ФБР, пока Гувер не уволил его за пьянство. Он быстро воспользовался своими бесценными знаниями из ФБР и применил их для работы на молодое ЦРУ, став вместе с Энглтоном одним из самых влиятельных американских агентов в тайной войне против КГБ. Большую часть 1950-х годов он служил в Берлине, руководил агентами, рыл туннели и сражался с Советами везде, где это было возможно. Для него холодная война была такой же реальной, как если бы это был рукопашный бой. Но при всей своей грубой агрессии Харви был умен, с нюхом шпиона. Именно он первым указал на Филби в США после бегства Берджесса и Маклина. Харви обладал удивительной памятью на детали дезертирства и дела десятилетней давности, и именно он раньше всех остальных соединил воедино противоречивые нити карьеры человека из МИ-6. В то время как другие остановились в сомнениях, Харви преследовал Филби с неумолимой местью, и этот инцидент вызвал у него вспышку мстительных антибританских настроений.

Пятидневная конференция началась неблагоприятно. Торделла стремился к свободному обмену идеями и обсудил один или два лабораторных эксперимента, которые АНБ проводило с целью изучения возможных способов взлома шифров посольства в Вашингтоне, подчеркнув, что в соответствии с уставом ФБР они не могли выйти за пределы экспериментальной стадии. Ребята из ЦРУ и ФБР неловко молчали, не желая обсуждать технические разработки друг перед другом, или в АНБ, или, в случае ЦРУ, перед нами. Энглтон делал подробные записи, в то время как Харви развалился в кресле с плохо скрываемой враждебностью, время от времени громко храпя, особенно после обеда.

— Компания [ЦРУ] находится здесь только для того, чтобы слушать, — отрезал он в первое утро. — Мы не обсуждаем наши секреты на открытом заседании!

Ситуация начала улучшаться, когда я прочел доклад, посвященный успеху операции «Поглощение» против египтян и достижениям, которых мы добились с тех пор в области радиосвязи шифровальных шумов и того, чего можно было добиться, используя нашу новую линейку микрофонов. Я продолжал излагать подробности операции «Частокол», и, наконец, обсуждение потекло рекой. Даже Харви заерзал на своем стуле и начал слушать.

На третий день Ричард Хелмс, тогдашний директор ЦРУ по планированию, занял место председателя для обсуждения способов применения этих новых методов к российским шифрам. Я решительно утверждал, что мы должны были предсказать следующее поколение шифровальных машин, которые разработают русские, и немедленно начать работу по их взлому. Присутствующие, не являющиеся учеными, были настроены скептически, но я указал, что мы делали именно это во время войны в исследовательской лаборатории Адмиралтейства, когда мы предсказали новое поколение немецких торпед и мин и смогли противостоять им, как только они вступили в действие. К концу обсуждения АНБ и GCHQ обязались начать работу против новой российской шифровальной машины класса «Альбатрос».

Хью Александера гораздо больше интересовали последствия для криптоанализа нового поколения компьютеров, разрабатываемых в Америке. Он был одержим теорией, которая утверждала, что выдача действительно случайных чисел, даже в электронном виде, как в шифровальной машине, была математически невозможна. Александер считал, что если удастся разработать достаточно мощные компьютеры, то никакой код, независимо от того, насколько хорошо он зашифрован, не будет безопасным, и в течение следующего десятилетия обширная совместная исследовательская программа начала исследовать всю область. (Согласно отчету 1986 года в газете GUARDIAN, достижения в этой теории с 1980 года произвели революцию в криптоанализе, как и предсказывал Александер.)

Как и ожидалось, ЦРУ почти ничего не сообщило нам о состоянии своей технической разведки. У них создалось впечатление, что нам нельзя доверять их секреты, но мы подозревали, что, вероятно, были другие причины их скрытности. Почти наверняка отдел D Харви был создан для того, чтобы обойти условия соглашения между Великобританией и США, в котором оговаривался общий обмен разведданными SIGINT между АНБ и GCHQ. Если американцы хотели организовать шифровальную атаку и не хотели делиться продуктом с нами, или если они хотели действовать против Великобритании либо какой-либо страны Содружества, как мы были уверены, что они это делали, штаб D был очевидным местом, откуда это можно было сделать.

Тем не менее конференция стала важной вехой в англо-американских разведывательных отношениях. Впервые за десятилетие все шесть разведывательных служб сели и подробно обсудили, как они могли бы сотрудничать по широкому кругу проблем. Были запущены крупные совместные исследовательские программы, особенно в компьютерной области, и мы сделали первый шаг к разрушению стен недоверия.

Прежде чем я покинул Лондон, Артур Мартин договорился, чтобы я проинформировал ЦРУ о технической стороне дела Лонсдейла и, в частности, о разработке «Стропил». В Леконфилд-хаусе по этому поводу возникло некоторое замешательство, потому что, хотя мы с самого начала проинформировали ФБР о «Стропилах», ЦРУ ничего не знало. Холлис согласился, что им следует провести полную идеологическую обработку, как только будет завершено дело Лонсдейла, особенно с учетом того, что именно их информация от «Снайпера» в первую очередь привела нас к Лонсдейлу. Брифинг был запланирован после окончания конференции Торделлы и проходил в одной из огромных хижин Ниссена, которые ЦРУ временно занимало рядом с зеркальным бассейном в центре Вашингтона, пока строилась их штаб-квартира в Лэнгли. Джим Энглтон провел меня в большой конференц-зал и показал на трибуну перед по меньшей мере двумя сотнями офицеров ЦРУ.

— Ты уверен, что все эти люди имеют допуск к материалам по SIGINT? — я зашипел на Энглтона.

— Просто расскажи историю, Питер, и позволь нам позаботиться о безопасности, — ответил он. — Многие люди хотят это услышать!

Я нервно встал и, борясь со своим заиканием, говоря медленно и обдуманно, начал описывать начало дела Лонсдейла. Через час я повернулся к доске, чтобы объяснить сложные технические детали операции «Стропила».

— Конечно, с нашей точки зрения, «Стропила» представляет собой новое крупное оружие контрразведки. Теперь мы в состоянии без вопросов установить, когда советские агенты на местах получают тайные передачи из Москвы, и, более того, мы можем использовать это для определения частоты их передач…

Мой рассказ о «Стропилах» не заинтересовал слушателей. Сначала люди просто перешептывались. Затем я заметил пару человек, разговаривающих друг с другом в первом ряду в полный голос. Я понял, что что-то не так, когда заметил Харви, сидящего с одной стороны сцены. Он что-то говорил Энглтону, сердито жестикулируя в моем направлении.

— Есть какие-нибудь вопросы? — спросил я, неуверенный в том, что смог заинтерсовать аудиторию.

— Да! — крикнул кто-то сзади. — Когда, черт возьми, ты говоришь, ты разработал это «Стропило»?»

— Весна 1958 года.

— И какое, черт возьми, сегодня число…?

Я заикнулся, на мгновение потеряв дар речи.

— Я скажу вам, — снова крикнул он, — сейчас 1961 год!

— Адский способ управлять альянсом, — прокричал кто-то еще.

Я резко сел. Люди начали расходиться. Вопросов больше не было.

Энглтон и Харви подошли позже. Было невозможно скрыть ярость Харви.

— Послушай, Питер, — сказал Джим, изо всех сил стараясь быть вежливым. — Вся эта тема требует гораздо большего обсуждения, и я действительно не считаю уместным продолжать ее на таком большом форуме. Мы с Биллом хотели бы, чтобы ты поужинал с нами сегодня вечером. Мы найдем безопасное место, где сможем поговорить.

Джо Берк, технический специалист Энглтона, забрал меня из моего отеля в тот вечер. Он не вступал в разговор со мной. Мне показалось, что ему приказали не общаться со мной. Мы пересекли мост Джорджа Вашингтона, миновали Арлингтонское кладбище и выехали в сельскую местность Вирджинии.

— Новая штаб-квартира, — сказал Берк, указывая направо.

Не было ничего, кроме деревьев и сгущающейся темноты.

Проехав час, мы подъехали к отдельно стоящему деревянному дому, находящемуся в стороне от дороги. В задней части была большая веранда со столом и стульями, полностью закрытая сеткой от мух. Был теплый влажный вечер позднего лета. Аромат сосен и стрекот сверчков доносились с предгорий Аппалачей. Энглтон вышел на веранду и холодно поприветствовал меня.

— Извините за сегодняшний день, — сказал он, но не предложил никаких объяснений. Мы сели за стол, и к нам присоединился глава западноевропейского отдела ЦРУ. Он был вежлив, но не более того. Через несколько минут перед домом с визгом тормозов затормозила другая машина. Хлопнули двери, и я услышал голос Билла Харви, спрашивающий, где мы находимся внутри дома. Он распахнул хлипкую металлическую дверцу от москитов и вышел на веранду, сжимая в руке бутылку Jack Daniel’s. Очевидно, он был пьян.

— Теперь ты, липовый ублюдок, — взревел он, грохнув бутылкой о стол, — давай узнаем правду об этом деле!

Я сразу понял, что это подстроено. Обычно Гарри Стоун сопровождал меня на любое серьезное обсуждение дел МИ-5, но он был в больнице, выздоравливал после сердечного приступа.

— Это в высшей степени несправедливо, Джим, я думал, это званый ужин, — сказал я, поворачиваясь к Энглтону.

— Это так, Питер, — сказал он, наливая мне солидную порцию скотча в граненый стакан.

— Я не собираюсь позволять запугивать себя, — категорично ответил я.

— Нет, нет, — тихо сказал Энглтон, — мы просто хотим услышать это снова… с самого начала. Есть много вещей, которые мы должны прояснить.

Я рассказал историю Лонсдейла во второй раз, и к тому времени, когда я закончил, Харви больше не мог сдерживаться.

— Вы ненадежные ублюдки! — рявкнул он. — Вы приходите сюда и просите, чтобы мы заплатили за ваши исследования, и все это время у вас в рукаве припрятана такая штука, как «Стропила»…

— И в чем проблема…

— Ты ни хрена не видишь!

Харви резко открыл вторую бутылку Jack Daniel’s.

— Проблема, Питер, в наших операциях, — сказал Энглтон. — Чертовски много наших агентов используют высокочастотные радиоприемники, и если у Советов есть «Стропила», многие из них, должно быть, раскрыты…

— У Советов есть это? — спросил Энглтон.

— Раньше не было, но я уверен, что теперь они это сделали, — сказал я, рассказав недавний случай, когда польский источник МИ-6 в УБ описал совместное польско-советское шпионское расследование. Ближе к концу, когда они приближались к подозреваемому агенту, КГБ подогнал фургон к многоквартирному дому, где жил шпион. УБ, согласно источнику МИ-6, никогда не разрешалось заглядывать внутрь фургона, но он знал достаточно, чтобы догадаться, что это как-то связано с радиообнаружением.

— Господи Иисусе, — прошипел Харви, — это значит, что вся наша польская организация проиграла…!

— Но мы отправили эти отчеты источников в ваш польский отдел, — сказал я. — Кем бы ни был агент, он не был одним из наших, поэтому мы предположили, что это, должно быть, был один из ваших. Он должен был по крайней мере предупредить вас, что радиосвязь с Польшей уязвима.

— Мы проверим это утром, — сказал глава западноевропейского подразделения, выглядя покрасневшим.

— Кто еще знает о «Стропилах»? — спросил Харви.

Я сказал ему, что мы полностью проинформировали ФБР и канадскую КККП о ходе нашей разработки.

— Канадцы! — взорвался Харви, в гневе стукнув кулаком по столу. — Ты мог бы с таким же успехом сказать гребаным папуасам, как канадцам!

— Боюсь, мы смотрим на это иначе. Канадцы — надежные члены Содружества.

— Ну, ты должен сказать им, чтобы они достали другую шифровальную машину, — сказал он, когда Энглтон, опасаясь, что Харви в ярости выдаст секреты персонала D, сильно пнул его под столом.

Спор продолжался и продолжался; запугивание, очевидно, было тщательно спланировано. Они хотели заставить меня почувствовать себя виноватым, сказать что-нибудь нескромное, о чем я мог бы пожалеть позже, рассказать им больше, чем следовало. Мы дали вам «Снайпера», сказали они, и посмотрите, что вы делаете взамен. Мы согласны потратить миллионы долларов на исследования для вас, и как вы нам отплатите? Харви проклинал и бесился по поводу каждой слабости, каждой ошибки, каждой беспечности, которую американцы проглядели со времен войны: Филби, Берджесса, Маклина, отсутствия руководства, дилетантизма, отступления от Империи, наступления социализма. Энглтон мрачно прочитал мне лекцию о необходимости уважать американское превосходство в альянсе, если мы хотим получить доступ к их источникам.

— Просто помни, — прорычал Харви, — ты гребаный попрошайка в этом городе.

Я справился с ударами. Да, у нас был плохой послужной список в контрразведке, но теперь Артур вернулся, и Лонсдейл был только началом. Нет, мы не были обязаны рассказывать вам о «Стропилах» с самого начала. Это был наш секрет, и мы поступали с ним так, как считали нужным.

— Я пришел сюда и только что поделился с вами делом своей жизни — «Поглощение», «Частокол», «Стропила» — всем. Вы пять дней сидели напротив меня в АНБ и ничего мне не сказали. В чем тут разница? Правда в том, что ты просто взбешен, потому что мы украли у тебя преимущество…!

Харви был весь надутый и багровый, как индюшачий петух, по вискам струился пот, пиджак распахнут, обнажая полированную наплечную кобуру и пистолет, его огромный живот вздымался от выпитого. Было уже четыре часа утра. С меня было достаточно на одну ночь, и я ушел. Я сказал Энглтону, что программа на следующий день отменена. Я плохо оценил то, что произошло. Это было их дело — заключить мир.

На следующий день Энглтон без предупреждения зашел ко мне в отель. Он был очарователен и рассыпался в извинениях. Он возложил вину за вчерашнюю сцену на Харви.

— Он слишком много пьет и думает, что парню придется попотеть, чтобы узнать правду. Теперь он тебе верит. Он видит в тебе угрозу, вот и все.

Он пригласил меня на ужин. Сначала я отнесся настороженно, но он сказал, что понимает мою точку зрения и надеется, что я понимаю его, и с энтузиазмом рассказал о своих планах помочь ресурсами. Напряжение вскоре исчезло. Он предложил отвезти меня к Луису Торделле, чтобы убедить его помочь с контрразведывательной частью Комитета по радиационным операциям, а на следующий день прислал машину, чтобы отвезти меня в Форт-Мид. Технически я не должен был посещать АНБ без сопровождения кого-либо из GCHQ, поэтому меня провели через боковой вход и быстро доставили в офис Торделлы на верхнем этаже. Мы пообедали там, и я в третий раз изложил дело Лонсдейла.

В конце Торделла спросил, чем он может помочь, и я объяснил, что главная слабость заключалась в том, что, несмотря на прорыв, предложенный моей классификацией незаконных трансляций из Москвы, GCHQ недостаточно освещал трафик. После Лонсдейла произошли существенные улучшения, но у нас все еще было только от двенадцати до пятнадцати радиопозиций, перехватывающих эти сигналы, что означало, что мы на самом деле только отбирали их. Нам требовалось не менее 90 процентов дубля, чтобы добиться реального прогресса в классификации. Торделла был в восторге от возможностей и согласился гарантировать всемирный 100-процентный контроль, по крайней мере в течение двух лет. Он сдержал свое слово, и вскоре разведданные хлынули обратно в GCHQ. Молодой криптоаналитик GCHQ по имени Питер Мэричерч (ныне директор GCHQ) изменил мои трудоемкие рукописные классификации, обработав тысячи трансляций на компьютере и применив «кластерный анализ», чтобы выделить сходства в трафике, что сделало классификации бесконечно более точными. В течение нескольких лет эта работа стала одним из важнейших инструментов западной контрразведки.

На обратном пути в Вашингтон я был в приподнятом настроении. Мой визит в Вашингтон не только обеспечил американскую поддержку той части работы Комитета по радиационным операциям, которая связана с поглощением, но и заручился их обязательством руководить контрразведкой. Я почти забыл о стычке с Харви, пока Энглтон снова не поднял эту тему.

— Харви хочет снова тебя увидеть.

Я выразил удивление.

— Нет, нет — он хочет спросить вашего совета. У него проблема на Кубе, и я сказал ему, что вы могли бы помочь.

— Но как насчет той ночи? — я спросил.

— О, не беспокойся об этом. Он просто хотел знать, можно ли тебе доверять. Ты прошел тест.

Энглтон был типично эллиптичен и отказался от дальнейших объяснений, сказав, что договорился пообедать с Харви через два дня, и тогда я узнаю больше.

1961 год был пиком одержимости ЦРУ Кубой. Вторжение в залив Свиней недавно провалилось, и мы с Энглтоном регулярно обсуждали эту тему, поскольку в 1950-х годах я принимал активное участие в кампании МИ-5 по борьбе с повстанцами против лидера партизан киприотов-греков полковника Гриваса. Когда я посетил Вашингтон в 1959 году, Ричард Хелмс и Ричард Биссел, ответственные за операции в Юго-Восточной Азии, попросили меня прочитать лекцию о моем опыте группе старших офицеров, занимающихся борьбой с повстанцами. Уже тогда было очевидно, что у ЦРУ были планы на Кубе, где Фидель Кастро был занят созданием коммунистического государства. Бисселл впоследствии взял на себя руководство операцией в заливе Свиней, но когда она провалилась, в Вашингтоне стало общеизвестно, что его дни сочтены, поскольку Кеннеди провел чистку среди всех, кто был ответствен за фиаско Кубы.

Когда я пришел в ресторан два дня спустя, Харви встал, чтобы поприветствовать меня, и крепко пожал руку. Он выглядел хорошо вымытым и менее обрюзгшим, чем обычно, и никак не упоминал о событиях двух предыдущих ночей. Он был жестким человеком, который не уступал и не ожидал пощады. Он сказал мне, что изучает кубинскую проблему и хотел услышать от меня о кипрской кампании.

— Я пропустил ваш брифинг в 1959 году, — сказал он без тени иронии.

Впервые я оказался вовлечен в Кипр вскоре после того, как поступил на службу в МИ-5, когда директор отдела Е (по делам колоний) Билл Мэган прислал мне несколько документов об эскалации конфликта. Архиепископ киприотов-греков Макариос возглавлял энергичную кампанию за полную независимость, поддерживаемую греческим правительством, Коммунистической партией АКЕЛ и ЭОКА, партизанской армией, возглавляемой полковником Гривасом. Британия, стремившаяся сохранить Кипр в качестве военной базы, сопротивлялась, и к 1956 году вступило в силу полномасштабное военное положение: 40 тыс. британских военнослужащих были скованы несколькими сотнями партизан Гриваса.

Британская политика на Кипре была полной катастрофой. Министерство по делам колоний пыталось вести политические переговоры в условиях ухудшающейся ситуации с безопасностью, полагаясь на армию для поддержания порядка. Гриваса нужно было найти, изолировать и нейтрализовать, прежде чем у политических переговоров появится шанс, но, хотя армия начала массовые поиски, им не удалось его найти. Изучая документы, я был убежден, что МИ-5 может действовать намного лучше, чем армия, и я сказал Мэгану, что уверен, что со временем мы сможем точно определить местонахождение Гриваса, отслеживая его сообщения таким же образом, как я планировал наши атаки против русских.

Мэган немедленно отвел меня к сэру Джеральду Темплеру, который руководил успешной кампанией по борьбе с повстанцами в Малайе и был большим сторонником использования разведданных для решения колониальных проблем. Темплер с энтузиазмом отнесся к моему плану и согласился лоббировать Министерство по делам колоний от имени МИ-5. Но Министерство по делам колоний оставалось непреклонным; они хотели проводить свою собственную политику безопасности и не хотели привлекать МИ-5. Внутри МИ-5 также не было большого энтузиазма по поводу того, что они оказались втянутыми в то, что быстро становилось неразрешимой ситуацией. Холлис, в частности, был против того, чтобы вмешиваться в колониальные дела без четкого приглашения от Министерства. Его позиция заключалась в том, что МИ-5 была внутренней организацией, и пока он предоставлял офицера связи с Министерством обороны для консультирования армии, это было все.

В 1958 году Гривас активизировал свою партизанскую кампанию в попытке помешать решительным усилиям по достижению политического решения, предпринимаемым новым губернатором сэром Хью Футом. Армия начала еще один массированный поиск Гриваса, на этот раз в горах Пафоса, но он снова ускользнул от сети. Фут продолжал настаивать на политическом решении, но согласился обратиться в МИ-5, поскольку ситуация быстро ухудшалась. С самого начала мы были в гонке: сможем ли мы найти Гриваса до того, как Министерство по делам колоний заключит ветхую сделку?

Мэган был убежден, что в досье местного специального отделения должно существовать достаточно разведданных о местонахождении Гриваса и что они просто были неправильно интерпретированы. Проблема заключалась в том, как до них добраться. ЭОКА тщательно внедрился в местное специальное отделение, и изучение досье станет опасным занятием, как только станет известна личность человека из МИ-5. Один из наших офицеров уже был застрелен на главной улице Никосии.

Мэган был замечательным человеком, который провел много времени на Северо-Западной границе и в Персии, где жил один с местными жителями в палатках, говорил на их языках и готовил себе еду на кострах из коровьего навоза. Он не понаслышке знал об опасностях терроризма и, вместо того чтобы делегировать опасную миссию младшему офицеру, настоял на том, чтобы отправиться туда самому, при поддержке местного офицера связи с Кипром, полковника Филипа Кирби Грина, высокого, похожего на солдата офицера безграничной храбрости и прямоты, который в свободное время также был выдающимся художником. Вскоре после этого я должен был последовать за ним, чтобы спланировать и выполнить техническую сторону операции, которой было присвоено кодовое название «Солнечный свет».

Было бы слишком грубо сказать, что «Солнечный свет» была операцией по убийству. Но это означало то же самое. План был прост: найти Гриваса и вызвать массовую концентрацию солдат. Мы знали, что он никогда не сдастся, и, как двое из его доверенных лейтенантов, которых армия недавно загнала в угол, он погибнет в перестрелке.

Я прибыл в Никосию 17 января 1959 года и отправился в штаб-квартиру Специального отдела, чтобы изучить анализ файлов, проведенный Мэганом. Кампания Гриваса была явно хорошо организована. Было множество примеров хорошо скоординированных террористических ударов и гражданских беспорядков по всему острову. Поэтому он должен был поддерживать регулярную связь со своими оперативными сотрудниками. Было маловероятно, что EOKA использовала бы для этого телефонную или почтовую систему, даже несмотря на то, что они обе были тщательно взломаны. Средства связи основывались на системе курьеров, и из изучения файлов было очевидно, что это были в основном женщины, путешествующие на общественном транспорте. Мы нанесли на карту каждое наблюдение и перехват, и общая картина показала, что Лимассол является центром коммуникационной сети EOKA. Также были группы наблюдений в деревнях Ераса и Полодхиа, в нескольких милях от Лимассола. Наилучшей гипотезой было то, что у Гриваса были штаб-квартиры в каждой из этих деревень.

Первым шагом было установить безопасное прослушивание телефона во дворце Макариоса. Мы были уверены, что Макариос и, вероятно, ЭОКА в определенное время пользовались защищенной линией, зная, что шпионы их почтового отделения автоматически предупредят их о наличии прослушивания.

Мы решили установить скрытое прослушивание на одном из воздушных кабелей, ведущих во дворец, используя радиопередатчик, который питался от телефонной сети, чтобы передавать сигнал на наш ожидающий приемник в миле или двух от нас. Джон Уайк, лучший технический оператор МИ-6 и человек, который на самом деле установил краны внутри Берлинского туннеля, так чтобы ноги полицейских были всего в нескольких дюймах над его головой, вышел, чтобы помочь мне. Вся операция была сопряжена с опасностью. Уайку пришлось взобраться на телефонный столб в полной темноте, на виду у дороги, которую постоянно патрулировали вооруженные телохранители Макариоса и партизаны ЭОКА. Он просверлил отверстие в верхней части шеста, чтобы скрыть электронику, и сделал скрытое подключение к телефонному кабелю. Внизу я выбрал его инструменты и передал их ему. Каждые пять минут мы замирали, когда мимо проходил патруль, ожидая в любой момент услышать винтовочную стрельбу. Два часа спустя наши нервы были на пределе, tap был успешно установлен и обеспечил нам необходимое базовое покрытие Макариоса.

Но настоящей целью «Солнечного света» было найти Гриваса. Я был уверен, что он, должно быть, использует радиоприемники для прослушивания коммуникаций британской армии, и был в курсе каждого случая, когда предпринимались усилия по его поиску. Я решился на двустороннюю атаку. Во-первых, мы должны были интенсивно искать антенну, которую он использовал со своим приемником. Во-вторых, я планировал подсунуть ему радиоаппаратуру с установленным в ней радиомаяком, который привел бы нас прямо к нему. Мы знали, что Гривас получал значительную часть своих военных поставок от египтян, которые продавали британское оборудование, конфискованное ими после Суэцкой войны, по бросовым ценам. МИ-6 завербовала торговца оружием из числа киприотов-греков, который приобрел партию приемников в Египте, которые я модифицировал, включив в них маячок, и мы попытались передать их в штаб-квартиру Гриваса.

Первая часть операции «Солнечный свет» прошла успешно. Поскольку Кирби Грин был широко известен в Службе, мы с Мэган провели серию утренних разведок района Лимассола в поисках антенны. Это была опасная работа — бродить по пыльным боковым улочкам и по выжженным солнцем рыночным площадям, притворяясь случайными прохожими. Старики под плетеными навесами взирали на нас, когда мы проходили мимо. Маленькие мальчики подозрительно посмотрели на нас и исчезли в переулках. Я чувствовал, как по спине стекает пот, и испытывал жуткое ощущение, что невидимая винтовка постоянно нацелена на меня откуда-то из-за терракотовых крыш и древних кремневых стен.

В Ерасе я заметил шип на вершине пирамидальной крыши церкви. На первый взгляд это был громоотвод, установленный на изоляторе, проходящем через крышу. Там также была металлическая полоска, уходящая в землю. Но когда я внимательно рассмотрел проводник в полевой бинокль, я увидел, что полоска была отсоединена от шипа. Очевидно, она была модифицирована для использования в качестве антенны. Довольно глупо мы попытались подобраться поближе, и, откуда ни возьмись, появилась разъяренная толпа местных детей и начала забрасывать нас камнями. Мы поспешно отступили и направились в Полодию, где была аналогичная обстановка. Тогда я был уверен, что мы были правы, определив две деревни как центр операций Гриваса.

Я начал лихорадочно работать над радиомаяками. Мы подсчитали, что на завершение работы «Солнечный свет» потребуется шесть месяцев, но как раз в тот момент, когда мы включили максимальную передачу, в конце февраля 1959 года Министерство по делам колоний поспешно урегулировало кипрскую проблему на конституционной конференции в Ланкастер-хаусе. Ковер грубо выдернули у нас из-под ног, и весь план операции «Солнечный свет» сорвался в одночасье. Мэган был в ярости, особенно когда Гривас появился именно в том районе, который мы предвидели, и был доставлен самолетом в Грецию, готовый продолжать оказывать пагубное влияние на остров. Мэган чувствовал, что урегулирование было в лучшем случае временным и что немногие из нерешенных проблем были решены. По его мнению, краткосрочная целесообразность Министерства по делам колоний приведет к долгосрочным страданиям. Он оказался прав.

Незадолго до того, как мы покинули Кипр, у нас с Мэган была напряженная встреча с губернатором, сэром Хью Футом. Он был рад, что наконец-то его освободили, и дал понять, что всегда рассматривал «Солнечный свет» как решение последней инстанции, которое будет реализовано только в случае провала дипломатии. Он, казалось, был неспособен понять, что разведданные, чтобы быть эффективными, должны быть встроены в дипломатию с самого начала. Оглядываясь назад, я уверен, что если бы нам позволили осуществить операцию «Солнечный свет», когда мы впервые лоббировали ее в 1956 году, мы могли бы нейтрализовать Гриваса с самого начала. Тогда Министерство по делам колоний, а не EOKA, смогло бы диктовать условия мира, и история этого трагического, но прекрасного острова, возможно, пошла бы другим курсом за последние тридцать лет.

Весь кипрский эпизод произвел неизгладимое впечатление на британскую колониальную политику. Британия деколонизировалась наиболее успешно, когда мы сначала разгромили военный мятеж, используя разведданные, а не силу оружия, прежде чем вести переговоры о политическом решении, основанном на политическом руководстве побежденного повстанческого движения, и с британской силой оружия для поддержания установленного правительства. По сути, это то, что произошло в Малайе и Кении, и обе эти страны остались нетронутыми.

Основная проблема заключалась в том, как устранить колониальную власть, гарантируя при этом, что местные вооруженные силы не заполнят вакуум. Другими словами, как вы можете создать стабильный местный политический класс? Министерство по делам колоний хорошо разбиралось в сложных, академических, демократических моделях — конституция здесь, парламент там, — очень немногие из которых имели хоть малейший шанс на успех. После кипрского опыта я написал статью и отправил ее Холлису, изложив свои взгляды. Я сказал, что мы должны принять большевистскую модель, поскольку она была единственной, которая успешно сработала. Ленин лучше, чем кто-либо другой, понимал, как получить контроль над страной и, что не менее важно, как его сохранить. Ленин считал, что политический класс должен контролировать людей с оружием и разведывательную службу, и с помощью этих средств мог гарантировать, что ни армия, ни другой политический класс не смогут бороться за власть.

Феликс Дзержинский, основатель современной советской разведывательной службы, специально создал ЧК (предшественницу КГБ) с учетом этих целей. Он учредил три главных управления[33]. Первое Главное управление[34] — для работы против тех людей за границей, которые могли бы организовать заговор против правительства. Второе главное управление — для работы против тех, кто мог бы организовать заговор внутри Советского Союза. Третье главное управление[35], которое проникло в вооруженные силы, чтобы гарантировать, что военный переворот не может быть спланирован.

Холлис и остальные директора МИ-5 с ужасом встретили мою статью. Они сказали мне, что это «цинично», и это даже не было передано в Министерство по делам колоний, но, оглядываясь назад на прошлую четверть века, военной диктатуры удалось избежать только там, где во вновь созданных странах применялась версия принципов Ленина.

Эти идеи также горячо оспаривались ЦРУ, когда я читал им лекции в 1959 году. Хелмс категорически заявил мне, что я выступаю за коммунизм для стран третьего мира. Он чувствовал, что у нас было решающее преимущество в разведданных, которого им не хватало. Мы были постоянной колониальной державой, тогда как во время мятежей, с которыми они столкнулись на Дальнем Востоке и Кубе, они таковыми не были, и поэтому они чувствовали, что единственной политикой, которую они могли проводить, было военное решение. Именно это мышление в конечном итоге привело США к войне во Вьетнаме.

Более того, это сразу привело их в залив Свиней, и когда два года спустя Харви выслушал мой кипрский опыт, он был поражен параллелью между двумя проблемами: оба маленьких острова с партизанскими силами, возглавляемыми харизматичным лидером. Его особенно поразило мое мнение о том, что без Гриваса EOKA потерпела бы крах.

— Что бы британцы делали на Кубе? — спросил он.

Я немного беспокоился из-за того, что меня втянули в кубинские дела. Мы с Холлисом обсуждали это до моего приезда в Вашингтон, и он не скрывал своего мнения о том, что ЦРУ допустило ошибку в Карибском бассейне. Он чувствовал, что от этой темы следует держаться подальше, если это вообще возможно. Я беспокоился, что если я сделаю предложения Энглтону и Харви, то вскоре обнаружу, что ЦРУ цитирует их по всему Вашингтону как взвешенный британский взгляд на вещи. Не потребовалось бы много времени, чтобы слухи об этом просочились обратно в Leconfield House, поэтому я дал им понять, что говорю неофициально.

Я сказал, что мы попытаемся использовать все имеющиеся у нас там активы — альтернативных политических лидеров и тому подобное.

— Мы все это делали, — нетерпеливо сказал Харви, — но они все во Флориде. После залива Свиней мы потеряли практически все, что у нас было внутри…

Харви попытался узнать, не знаю ли я, есть ли у нас что-нибудь в этом районе, ввиду британского колониального присутствия в Карибском бассейне.

— Сомневаюсь в этом, — сказал я ему, — в Лондоне говорят: держись подальше от Кубы. У шестой может что-то быть, но тебе придется уточнить у них.

— Как бы вы справились с Кастро? — спросил Энглтон.

— Мы бы изолировали его, настроили людей против него…

— Вы бы убили его? — перебил Харви.

Я сделал паузу, чтобы сложить салфетку. Официанты бесшумно скользили от стола к столу. Теперь я понял, почему Харви нужно было знать, что мне можно доверять.

— У нас, безусловно, была бы такая возможность, — ответил я, — но я сомневаюсь, что мы стали бы использовать ее в наши дни.

— Почему бы и нет?

— Мы больше этим не занимаемся, Билл. Мы прекратили это пару лет назад, после Суэца.

В начале Суэцкого кризиса МИ-6 с помощью лондонского отделения разработала план убийства Насера с использованием нервно-паралитического газа. Иден первоначально дал свое одобрение операции, но позже отменил его, когда получил согласие от французов и израильтян на участие в совместных военных действиях. Когда этот курс провалился и он был вынужден отказаться, Иден повторно активировал вариант убийства. К этому времени практически все агенты МИ-6 в Египте были арестованы Насером, и была разработана новая операция с использованием египетских офицеров-ренегатов, но она с прискорбием провалилась, главным образом потому, что тайник с оружием, который был спрятан на окраине Каира, оказался плохо замаскированным.

— Ты участвовал? — спросил Харви.

— Косвено, — честно ответил я, — с технической стороны.

Я объяснил, что со мной консультировались по поводу плана Джон Генри и Питер Диксон, два офицера технической службы МИ-6 из лондонского отделения, ответственные за его составление. Диксон, Генри и я все присутствовали на совместных совещаниях МИ-5/МИ-6, на которых обсуждались технические исследования для разведывательных служб в Портон-Дауне, правительственном исследовательском учреждении по химическому и биологическому оружию. Вся область химических исследований была активной областью в 1950-х годах. Я сотрудничал с МИ-6 в совместной программе по расследованию того, в какой степени галлюцинаторный препарат диэтиламид лизергиновой кислоты (ЛСД) можно использовать на допросах, и в Портоне проходили обширные испытания. Однажды я даже вызвался стать подопытным кроликом. И МИ-5, и МИ-6 также хотели узнать гораздо больше о передовых ядах, которые тогда разрабатывались в Портоне, хотя и по разным причинам. Мне нужны были противоядия на случай, если русские применят яд к перебежчику в Британии, в то время как МИ-6 хотела использовать яды для операций за границей.

Генри и Диксон оба обсуждали со мной применение ядов против Насера и спросили моего совета. Нервно-паралитический газ, очевидно, представлял наилучшую возможность, поскольку его было легко ввести. Они сказали мне, что у лондонской резидентуры был агент в Египте с ограниченным доступом к одной из штаб-квартир Насера. Их план состоял в том, чтобы разместить баллончики с нервно-паралитическим газом внутри вентиляционной системы, но я указал, что для этого потребуется большое количество газа и это приведет к массовым жертвам среди персонала Насера. Это была обычная операция МИ-6 — безнадежно нереалистичная, — и я даже отдаленно не удивился, когда Генри позже сказал мне, что Иден отказался от операции. Шансы на то, что он изменит свое решение, были еще меньше, чем в случае с Бастером Крэббом.

Харви и Энглтон подробно расспрашивали меня о каждой части Суэцкой операции.

— Мы разрабатываем в Фирме [ЦРУ] новые возможности для решения подобных проблем, — объяснил Харви, — и мы находимся на рынке в поисках необходимого опыта.

Всякий раз, когда Харви становился серьезным, его голос понижался до низкого монотонного тона, а словарный запас переходил в разновидность придушенного бюрократического синтаксиса, любимого вашингтонскими чиновниками. Он веско объяснил, что им нужен персонал, способный отрицать, и улучшенные технические средства — на жаргоне Харви «механизмы доставки». Они были особенно заинтересованы в SAS. Харви знал, что SAS действовала на советской границе в 1950-х годах, отслеживая сигналы советских ракет с помощью мобильных приемников до того, как на смену им пришли спутники, и что у них был приказ не попадаться, даже если это означало, что им придется с боем выпутываться из неприятностей.

— Они не работают внештатно, Билл, — сказал я ему. — Ты мог бы попытаться подобрать их на пенсии, но для этого тебе придется встретиться с Шестым.

Харви выглядел раздраженным, как будто я намеренно был бесполезен.

— Вы не думали обратиться к Стивенсону? — спросил я. — Многие старожилы говорят, что он занимался подобными делами в Нью-Йорке во время войны. Очевидно, использовал какой-то итальянский, когда не было другого способа вычислить немецкого шпиона-перевозчика. Возможно, мафия, насколько я знаю…

Энглтон что-то нацарапал в своем блокноте и бесстрастно поднял глаза.

— Французы! — радостно воскликнул я. — Ты их пробовал? Знаешь, это больше в их стиле, Алжир и так далее.

Еще одна пометка в блокноте.

— А как насчет технической стороны дела — у вас было какое-нибудь специальное оборудование? — спросил Харви.

Я сказал ему, что после того, как план с газовыми баллончиками провалился, МИ-6 изучила кое-какое новое оружие. Однажды я поехал в Портон, чтобы посмотреть демонстрацию сигаретной пачки, которая была модифицирована Институтом исследований и разработок взрывчатых веществ для стрельбы дротиком с ядовитым наконечником. Мы торжественно надели белые халаты, и доктор Ладелл, тамошний ученый, который руководил всей работой МИ-5 и МИ-6, отвел нас в одно из животноводческих помещений за Портоном. Овцу на поводке вывели в центр ринга. Один бок был выбрит, чтобы обнажить грубую розовую кожу. Помощник Ладелла вытащил пачку сигарет и шагнул вперед. Овца вздрогнула, ее удержал поводок, и я подумал, что, возможно, устройство дало осечку. Но затем колени овцы начали подгибаться, и она начала закатывать глаза и пускать пену изо рта. Животное медленно оседало на землю, жизнь покидала его, пока профессионалы в белых халатах обсуждали преимущества современного нового токсина вокруг трупа. Это был единственный раз в моей жизни, когда столкнулись две мои страсти — к животным и к интеллекту, и в тот момент я понял, что первая была намного сильнее любви. Тогда я также знал, что убийство не было политикой в мирное время.

Помимо этого, я мало что мог предложить Харви и Энглтону, и я начал чувствовать, что рассказал им более чем достаточно. Вид записной книжки Энглтона начинал меня нервировать. Они казались такими решительными, такими убежденными в том, что это правильный способ справиться с Кастро, и слегка расстроенными, что я больше ничем не мог им помочь.

— Поговори с Джоном Генри или Диксоном — они, вероятно, знают больше меня, — сказал я, когда мы прощались на улице. На следующий день я должен был улететь обратно в Британию.

— Ты ведь не что-то скрываешь от нас из-за этого, не так ли? — внезапно спросил Харви. Очертания его пистолета снова были видны под курткой, я мог сказать, что он думал о «Стропилах».

Я поймал такси.

— Я говорил тебе, Билл: мы вышли из этой игры. Мы младший партнер в альянсе, помнишь? Теперь это твоя ответственность.

Харви был не из тех людей, которые смеются над шуткой. Если уж на то пошло, Энглтон тоже не был таким.