— «Снайпер» говорит, что у русских есть два очень важных шпиона в Британии: один в британской разведке, другой где-то на флоте.

Был апрель 1959 года, и офицер ЦРУ Гарри Роман инструктировал группу офицеров МИ-5 и МИ-6 в конференц-зале на четвертом этаже штаб-квартиры МИ-6 на Бродвее об одном высокопоставленном перебежчике. «Снайпер» был анонимным источником, который ранее в этом году начал отправлять в ЦРУ письма, написанные на немецком языке, с подробной информацией об операциях польской и советской разведки.

— Он почти наверняка из UB [Польской разведывательной службы], — сказал Роман. — Его немецкий странный, а польские штучки изнутри первоклассные.

«Снайпер» (которому в МИ-5 дали кодовое имя «Лавиния») окрестил своих шпионов Лямбда-1 и Лямбда-2. О втором мало что было известно, помимо того факта, что он служил в Варшаве в 1952 году и был шантажирован шпионажем после того, как УБ обнаружило его деятельность на черном рынке. Однако Лямбда-1 выглядела более обнадеживающей. В одном из своих писем Снайпер привел достаточно подробностей, чтобы мы смогли идентифицировать три документа МИ-6, которые он видел.

Первым был «Список наблюдения» за Польшей с подробным описанием польских граждан, которых варшавское отделение МИ-6 считало возможными или желательными объектами для вербовки. Вторым документом был ежегодный отчет польского отдела МИ-6 «R6», в котором обобщались разведданные, полученные британской разведкой по этой стране. Третий документ был фрагментом «RB» — ежегодного отчета МИ-6, распространяемого среди резидентур за рубежом, в котором подробно описывались последние научно-технические исследования и операции МИ-6.

Берлин и Варшава были наиболее вероятными станциями (резидентурами) МИ-6, где произошла утечка этих важных разведданных, и мы составили список из десяти человек на этих станциях, которые имели доступ ко всем трем документам. Записи всех десяти были исследованы, и все были оправданы, включая одного по имени Джордж Блейк, подающего надежды молодого офицера МИ-6, сыгравшего ключевую роль в Берлинском туннеле. Блейк, пришли к выводу МИ-5 и МИ-6, никак не мог быть шпионом. Лучшим объяснением утечки, в отсутствие какого-либо заслуживающего доверия кандидата-человека, была кража сейфа резидентуры МИ-6 в Брюсселе, которая произошла два года назад. К сожалению, точной информации о содержимом сейфа до ограбления не было. Были доказательства того, что один, а возможно, и два документа, которые видел «Снайпер», находились в сейфе, но нет уверенности, что все три были там. Весной 1960 года, когда все десять офицеров МИ-6 были оправданы, МИ-5 и МИ-6 официально сообщили американцам, что кража с взломом была источником Лямбда-1 «Снайпера».

В марте 1960 года «Снайпер» неожиданно прислал дополнительную информацию о Лямбда-2. Его звали что-то вроде Хьютон, и «Снайпер» подумал, что он был завербован русскими и выполнял их задания, когда вернулся в Лондон для работы в военно-морской разведке. Только один человек подходил под описание «Снайпера»: Гарри Хоутон, который работал в подразделении подводного оружия в Портленде, Дорсет, и служил в Варшаве в 1952 году, прежде чем поступить на службу в военно-морскую разведку. Когда Хоутона проверили в картотеке МИ-5, отделение D, к своему ужасу, обнаружило, что он уже был внесен в список. За несколько лет до этого жена Хоутона обратилась к офицеру службы безопасности в Портленде и рассказала ему, что ее муж бросил ее ради девушки, которая работала на базе. Она утверждала, что Хоутон встречался с иностранцами, регулярно ездил в Лондон, чтобы встретиться с иностранцем, которого она не могла опознать, и хранил большие суммы денег в жестяной банке в садовом сарае.

Офицер службы безопасности переслал отчет в Отдел безопасности Адмиралтейства, сообщив, что это, вероятно, злонамеренное обвинение брошенной жены. Адмиралтейство передало его в подразделение С МИ-5, где оно попало на стол молодому офицеру по имени Данкум Ваг. Он поискал Хоутона в картотеке, не нашел никакой записи и пришел к выводу, что первоначальная оценка сотрудника службы безопасности была правильной. Он решил отклонить обвинение. Он отправил документ руководителю своего отделения C, который отправил соответствующий ответ в Портленд, и дело было закрыто.

Холлис и Фернивал Джонс (который в то время был главой отделения С) были отчаянно смущены открытием, что вероятным шпионом был Хоутон. Но времени на взаимные обвинения было мало, поскольку дело быстро набирало обороты. Расследованием занималось польское отделение D2, и вскоре они выяснили, что Хоутон раз в месяц посещал Лондон со своей девушкой Этель Джи. Наблюдателям было поручено освещать июльский визит Хоутона, и они видели, как он встретился с мужчиной на Ватерлоо-роуд, передал сумку для переноски и получил конверт взамен. Все внимание немедленно сосредоточилось на человеке, с которым встретился Хоутон. За ним проследили до его машины, белого «Студебеккера», и сотрудники «наружки» визуально идентифицировали его как офицера польской разведки, дислоцированного в Лондоне. Но проверка регистрационного номера автомобиля показала, что он принадлежит канадцу по имени Гордон Арнольд Лонсдейл, который занимался арендой музыкальных автоматов. Сотрудники «наружки» были отправлены в польское посольство, чтобы перепроверить польского офицера, и смущенно вернулись, сказав, что допустили ошибку.

Лонсдейл был взят под усиленное наблюдение. У него был офис на Уордор-стрит и квартира в Белом доме, недалеко от Риджентс-парка. Оба были снабжены «жучками», и поблизости были установлены посты визуального наблюдения. По сути, он жил жизнью лондонского плейбоя, часто выезжая за границу и преследуя череду гламурных девушек, привлеченных его легкими деньгами и приятной внешностью.

В следующий раз Хоутон и Джи посетили Лондон в начале августа и снова встретились с Лонсдейлом, на этот раз в кафе рядом с театром «Олд Вик». Сотрудники «наружки» внимательно следили за ними, даже проскользнули за соседний столик. Лонсдейл сказал Хоутону и Джи, что в сентябре встречи не будет, поскольку он находится с деловым визитом в США, но что он уверен, что вернется вовремя, чтобы встретиться с ними в первое воскресенье октября. Если бы он не появился, кто-нибудь другой, кого они знали, пришел бы на его место.

27 августа за Лонсдейлом следили от его квартиры на шестом этаже Белого дома до Мидленд-банка на Грейт-Портленд-стрит, где он сдал на хранение чемодан и сверток в коричневой бумаге. Вскоре после этого он исчез. Генеральный директор обратился к председателю Midland Bank и получил разрешение на вскрытие банковской ячейки Лонсдейла. Вечером в понедельник, 5 сентября, чемодан и посылка были изъяты из банка и доставлены в лабораторию МИ-5 в соборе Святого Павла. Содержимое было разложено на столе на козлах и тщательно изучено Хью Уинтерборном и мной. После многих лет попыток мы наткнулись на настоящую вещь — полный набор инструментов профессионального шпиона. Там были Minox и Praktina, специализированные миниатюрные камеры для копирования документов. Minox содержал экспонированную пленку, которую мы проявили и скопировали перед заменой в камере. Фотографии казались достаточно безобидными: снимки Лонсдейла и улыбающейся женщины, сделанные в городе — после тщательного анализа мы пришли к выводу, что это, вероятно, Прага. Была также книга о том, как научиться печатать на машинке, которая, как я сразу понял, должна быть связана с секретным письмом. Направив узкий луч горизонтального света вдоль краев каждой страницы, я выделил мельчайшие углубления, где Лонсдейл использовал страницы в качестве копирки для своих невидимых секретных сообщений. Книга для машинописи была отправлена доктору Фрэнку Моргану в AWRE и стала бесценной в продвижении его исследовательской программы по новым методам обнаружения тайнописи.

Самым интересным объектом была зажигалка Ronson, помещенная в деревянную чашу. Мы сделали рентген зажигалки, используя метод Моргана, который показал, что основание было полым и содержало несколько мелких предметов. Они были удалены с помощью резиновой присоски и пинцета и оказались двумя наборами миниатюрных одноразовых шифроблокнотов, один из которых явно использовался в настоящее время. Там также был список ссылок на карты на сложенном листе бумаги, основанный на книге карт Лондона, которой пользовались наши сотрудники «наружки».

С тех пор, как началась операция «Стропилы», я изучил все, что смог найти о советской тайной радиосвязи, и как только я увидел шифровальные блокноты Лонсдейла, я смог определить, что они советского производства. Это был не офицер польской разведки — это была полномасштабная операция КГБ. Поскольку Лонсдейл поддерживал радиосвязь с Москвой, мы знали, что если мы сможем скопировать его блокноты и отследить его сигналы, то сможем расшифровывать их по мере поступления. К сожалению, в чемодане Лонсдейла не было планов передачи сигналов, дающих представление о том, когда и на какой частоте прослушивать его передачи, среди тысяч сообщений, которые каждую неделю поступали из Москвы. Операция «Стропилы» дала нам жизненно важный прорыв. Мы решили расположиться в квартире по соседству с Лонсдейлом в Белом доме, а с помощью оборудования, используемого в «Стропилах», мы могли бы определить, когда и на какой частоте он слушает свой приемник.

Скопировать шифроблокноты, не вызвав подозрений Лонсдейла, было намного сложнее. Без доступа к каждому листу блокнотов мы не смогли бы расшифровать его трафик. Я знал от Комитета по радиоконтрразведке, что швейцарская разведывательная служба недавно обнаружила одноразовый блокнот КГБ, поэтому я договорился с МИ-6 спросить швейцарцев, готовы ли они разрешить нам позаимствовать его. Они согласились, и я поехал в лондонский аэропорт, чтобы встретить самолет королевских ВВС, который специально слетал за ним для нас. Швейцарский блокнот был очень похож на блокнот Лонсдейла; каждый край был покрыт тонкой пленкой клея, чтобы скреплять страницы вместе. Мы разобрали его и проанализировали клей. Он был незападным, но сотрудники Генерального почтового отделения были уверены, что смогут что-нибудь придумать.

Вечером в субботу, 17 сентября, мы снова зашли в банк, забрали чемодан и отнесли его в собор Святого Павла. Блокноты были аккуратно разобраны, и каждая страница сфотографирована по отдельности. Затем оригиналы были помещены в специально изготовленный зажим, который плотно скреплял их, чтобы мы могли повторно покрыть края нашим новым клеевым раствором. Ранним воскресным утром мы отнесли чемодан обратно в банк и стали ждать возвращения Лонсдейла.

Несколько дней спустя мне позвонил Тони Сейл. Его голос звучал явно взволнованно.

— Есть кое-что, что ты должен увидеть. Некоторые записи «Львиной бороды»…

«Львиная борода» — кодовое название, данное операции «Непрерывная стропила» в советском посольстве. Я взял такси до Кенсингтон Парк Гарденс и нырнул в наш безопасный дом на соседней улице. Тони Сейл встретил меня в холле и передал лист распечатки «Львиной бороды».

— Есть идеи, что это такое? — спросил он, указывая на два внезапных всплеска активности приемников внутри посольства в сентябре.

— Какие это даты?

— Кажется, 6 сентября, это был вторник, а другое — в прошлое воскресенье — это 18-е, — ответил он.

— Боже милостивый, — ахнул я, — это даты банковских операций!

Сотрудники «наружки» участвовали в обеих операциях с чемоданом Лонсдейла в банке. Со смесью паники и отчаяния я отнес распечатки обратно в Леконфилд-хаус и сопоставил точное время работы русского приемника с записями об операциях «наружки». Данные «Львиной бороды» и время работы «наружки» совпали. Русские, должно быть, догадались, что мы вышли на след Лонсдейла.

Я запросил все записи «Львиной бороды» за два с половиной года и тщательно проверил их все, чтобы узнать, были ли другие примеры, когда русские использовали свои приемники в середине вечера субботы или понедельника. Не было ни одного случая, кроме этих двух, когда русские прослушивали с полуночи до 5 утра.

Я отнес материал Фернивалу Джонсу, и мы отправились прямо в офис Холлиса. Он воспринял новость спокойно и согласился, что доказательства утечки выглядят убедительными. Он поручил Фернивалю Джонсу начать другое срочное расследование в отношении службы «наружки», и ввиду того факта, что Лонсдейл почти наверняка был нелегалом КГБ, передал контроль над делом от D2 (чехи и поляки) Артуру Мартину из D1 (советская контрразведка).

На первый взгляд, отъезд Лонсдейла за границу стал лучшей проверкой того, были ли наши подозрения обоснованными. Мы все согласились, что если он останется в стороне, это докажет, что он знал, что мы вышли на него. Если бы он вернулся, это означало бы, что мы были в безопасности. Лонсдейл сказал Хоутону, что попытается вернуться на их встречу 1 октября. В Леконфилд-хаусе начала нарастать напряженность, поскольку расследование Фернивала Джонса в очередной раз не дало результатов. Хоутон ездил в Лондон, но никто не приехал, чтобы встретиться с ним. Даже Фернивал Джонс казался заметно потрясенным, поскольку дни проходили без каких-либо признаков подозрительной деятельности Лонсдейла. Затем 17 октября наш наблюдательный пункт напротив офиса Лонсдейла на Уордор-стрит зафиксировал, как он входил в здание. Сомнения и подозрительность, которые становились все сильнее, растаяли, когда мы бросили нашу энергию на охоту.

Вскоре Лонсдейл вернулся к своей старой жизни, запустив свой бизнес по продаже музыкальных автоматов, познакомившись с Хоутоном и встречаясь с большим количеством привлекательных девушек. Он не должен был возвращать свою квартиру до начала ноября, но где он остановился, оставалось загадкой. Каждую ночь он покидал свой офис на Уордор-стрит и направлялся на запад. Мы с Артуром установили строгий контроль над операциями Watcher после возвращения Лонсдейла. Мы были полны решимости больше не допускать ошибок. Открытое наблюдение было запрещено, и на все операции было наложено строгое радиомолчание. Джим Скардон взорвался от этого очевидного вторжения в его империю. Он не знал об операции «Стропила» и не мог понять, почему радиосвязь была запрещена. Он пожаловался Фернивалу Джонсу, но ему твердо сказали, что для новой политики есть веские причины.

Мы с Артуром поняли, что было бы невозможно следовать за обученным и опытным офицером разведки, таким как Лонсдейл, на любом расстоянии, не предупредив его об этом факте, поэтому мы разработали новую полустатическую технику. Каждую ночь команда «наружки» подбирала его и следовала за ним на небольшом расстоянии, прежде чем отделиться. На следующий день новая группа «наружки» подобрала Лонсдейла там, где предыдущая группа прекратила преследование, и прошла еще одно короткое расстояние, и так далее, на последовательно увеличивающемся расстоянии от его офиса на Уордор-стрит. Вся операция заняла две недели, и мы даже наняли жен и добровольцев из Службы в дополнение к персоналу Watcher, чтобы мы никогда не использовали одни и те же лица дважды. В конце концов мы выследили Лонсдейла до 45 Крэнли Гарденс, Райслип, на западе Лондона. Лонсдейл, очевидно, остановился у обитателей маленького домика, Питера и Хелен Крогер, новозеландской пары, которые держали небольшой книжный магазин, специализирующийся на американских антикварных книгах. Мы установили стационарный наблюдательный пункт в доме напротив и ждали, уверенные, что никто из жильцов не знает о нашем присутствии.

В середине ноября Лонсдейл вернулся в свою квартиру, незадолго до этого забрав свой чемодан из Мидлендского банка. Мы немедленно договорились с техником GCHQ, Артуром Спенсером, о переезде в квартиру по соседству, чтобы начать наши «Стропильные» работы. В течение следующих трех месяцев Спенсер едва переступал порог крошечной квартиры. Мы установили бесконтактный отвод на сетевом питании приемника Лонсдейла, который был подключен к бесшумному звуковому сигналу. Спенсер носил зуммер в качестве наушника, так что даже если Лонсдейл ночью воспользуется своим радиоприемником, зуммер предупредит его. Всякий раз, когда раздавался звонок, Спенсер настраивал приемники «Стропил», находил частоту, которую слушал Лонсдейл, и оповещал GCHQ на Палмер-стрит. Затем Палмер-стрит передавала сигнал в штаб-квартиру GCHQ в Челтенхеме. Там, используя нашу копию одноразового блокнота Лонсдейла, криптоаналитик GCHQ по имени Билл Коллинз расшифровывал сообщение и передавал его обратно в Лондон Артуру и мне в Леконфилд-хаус по зашифрованной телексовой связи.

Когда Лонсдейл впервые получил сообщение, Билл Коллинз не смог его расшифровать. В трафике не было группы индикаторов. Группа индикаторов — это группа по умолчанию, другими словами, группа из шифроблокнота без кодированной добавки. Получатель использует это, чтобы понять, какую из страниц шифроблокнота использовал отправитель, чтобы его можно было расшифровать. (После ареста Лонсдейла мы обнаружили, что группа индикаторов на самом деле была зашифрована с использованием его реальной даты рождения.)

Мы с Артуром начали задаваться вопросом, возможно, Лонсдейл осознал, что его блокноты были взломаны, и использовал новый набор, привезенный им из-за границы. Единственное, что мы могли сделать, — это ограбить его квартиру и снова проверить зажигалку внутри, чтобы убедиться, что шифроблокноты использовались. Мы с Уинтерборном зашли туда в тот день, когда Лонсдейл ездил в Саффолк по своим делам с музыкальными автоматами. Это была маленькая квартирка, довольно удручающе спартанская, в которой едва хватало места, кроме кровати. Мы открыли зажигалку. Шифроблокноты были все еще там, а новые страницы были вырваны, так что они, очевидно, все еще использовались. Когда я внимательно присмотрелся, я понял, что Лонсдейл использовал больше строк, чем было необходимо, чтобы зашифровать сообщение, которое он получил из Москвы. Когда сообщение было уменьшено на несколько лишних строк, оно было прочитано удовлетворительно.

В течение следующих двух месяцев мы успешно отслеживали раз в две недели сообщения Лонсдейла из Москвы. Большинство из них касались «Шаха», криптонима КГБ для Хоутона. Лонсдейлу были даны конкретные инструкции о том, как с ним обращаться, какие вопросы задавать и какие документы ему следует попытаться раздобыть в Портленде. Но другие сообщения были личными, содержали семейные новости о его жене и детях, оставшихся в России. Они хотели, чтобы он вернулся домой после пяти лет службы под прикрытием.

В понедельник, 2 января, Холлис председательствовал на полном пересмотре дела. Артур решительно настаивал на том, что мы должны позволить делу продолжаться. Он инстинктивно чувствовал, что Лонсдейл был слишком ценным нелегалом, чтобы руководить просто одним шпионом, Хоутоном. Мы все еще очень мало знали о Крогерах и их доме на Крэнли-Гарденс, 45, помимо того факта, что вскоре после того, как Лонсдейл переехал к нам, в доме были установлены высококачественные решетки и оконные замки, включая доступ на крышу. Насколько мы знали, Лонсдейл мог быть лишь частью гораздо более крупной сети. Фернивал Джонс и я поддержали Артура, и Холлис согласился обратиться в Адмиралтейство (чьи секреты Хоутон предавал) с просьбой разрешить оставить Хоутона в покое еще на три месяца. Адмиралтейство согласилось, и Артур решил свести к минимуму любой дальнейший риск, проведя расследование без какой-либо формы физического наблюдения, полагаясь просто на наш перехват радиопереговоров Лонсдейла, который приведет нас к дальнейшим шпионам.

Два дня спустя наш план был грубо нарушен. Запечатанное сообщение было доставлено Холлису Кливом Крамом, офицером ЦРУ, прикомандированным к американскому посольству в Лондоне для связи с МИ-5. В сообщении МИ-5 говорилось, что «Снайпер» проинформировал ЦРУ о своем намерении дезертировать в Соединенные Штаты на следующий день, 5 января. Мы снова собрались в кабинете Холлиса. На самом деле был только один вариант действий. Хоутон, Лонсдейл и, предположительно, также Крогеры были предупреждены о дезертирстве. Мы должны были арестовать их до того, как они были бы отозваны. К счастью, Хоутон должен был встретиться с Лонсдейлом в январе в субботу, 7 января, и мы также знали, что Лонсдейл должен был получить свое радиообращение рано утром того же дня, так что мы бы знали, послала ли ему Москва предупреждение.

Организация арестов была невероятным достижением логистики, и в течение следующих трех дней я почти не спал. Чарльз Элвелл, оперативный сотрудник Хоутона, был отправлен в Портленд, готовый провести обыск в доме Хоутона, как только ему доложат, что аресты успешно завершены. Билл Коллинз приехал из Челтенхэма и обосновался на Палмер-стрит, готовый расшифровать сообщение Лонсдейла, как только оно поступит. Специальное отделение было выставлено на дежурство у квартиры Лонсдейла, готовое произвести немедленный арест, если сообщение из Москвы заставит его поспешить в укрытие.

В пятницу вечером мы с Артуром собрались в операционном зале на третьем этаже Леконфилд-хауса, готовые к всенощному бдению. Это был небольшой офис, выкрашенный в жутковато-коричневый цвет для гражданской службы. Это могло быть тюремной камерой. Вдоль одной стены тянулась кровать с металлическим каркасом, посередине стоял маленький столик. Кабели тянулись по полу толстыми, спутанными пучками. Телефоны связывали нас со штаб-квартирой специального подразделения, GCHQ и генеральным директором, а маленький динамик передавал нам каждый звук в квартире Лонсдейла в Белом доме.

Артур сидел, сгорбившись над столом, и непрерывно курил. Хью Уинтерборн был напряжен и взволнован и говорил очень мало. Фернивал Джонс тоже был там, без обуви, полулежал на кровати в подтяжках. Хотя он был директором отделения D, он испытывал сильную преданность к войскам и был полон решимости довести дело с нами до конца. Он даже сходил в паб на Шепердс Маркет и принес нам бутерброды. Мы пили скотч до рассвета, когда пепельницы наполнились.

Мы слушали, как Лонсдейл поздно возвращался с беззаботного вечера в городе. Он был с девушкой. Я незаметно приглушил громкость, когда до нас донеслись звуки их страстных занятий любовью. Когда в квартире все стихло, я спросил Артура, как долго, по его мнению, Лонсдейл будет сидеть в тюрьме.

— По меньшей мере пятнадцать, — ответил он.

Хью Уинтерборн выглядел обеспокоенным. Он был религиозным человеком и не находил радости в мысли о загубленной человеческой жизни. Я налил себе еще выпить.

— Я не могу не думать о его жене и детях… — неубедительно сказал я. Они знали, что я имел в виду. Они, как и я, видели перехваченные сообщения Лонсдейла: разговоры о доме, семейных трудностях, днях рождения и детях, которые скучали по своему отцу. Лонсдейл, при всем его профессионализме, был очень человечным шпионом. Как и многие мужчины, уехавшие по делам, он тосковал по дому и искал утешения в компании других женщин.

— Не то чтобы он предатель… не такой, как Хоутон. Он просто делает свою работу, как мы.

— Хватит! — Фернивал Джонс сердито вскочил с кровати. — Он пошел на это с широко открытыми глазами. Он мог бы приехать как дипломат. Он знал, чем рискует. Он заслуживает всего, что получает!

Я промолчал. Но эта мысль была у всех нас внутри. Мы слишком много наблюдали за Лонсдейлом за последние два месяца.

Ближе к утру Лонсдейл разбудил девушку и убедил ее уйти. Он сказал, что у него срочное дело, которым нужно заняться, что в некотором смысле было правдой. Когда она ушла, мы слышали, как он достал рацию и приготовил блокноты для приема сообщения из Москвы. Несколько минут радио потрескивало, и карандаш Лонсдейла нацарапал расшифровку. Мы могли сказать, что предупреждения не было, по тому, как он неторопливо зашел в ванную, весело напевая себе под нос по-русски. Через несколько минут зазвонил зеленый телефон, и Билл Коллинз передал нам текст сообщения по зашифрованной линии. Это был обычный репортаж, больше разговоров о семье, больше новостей из дома. Не было никакого предупреждения или тревоги.

Специальному отделению было приказано подготовиться к аресту, поскольку Лонсдейл получил посылку от Хоутона в тот день днем. В пять часов зазвонил телефон специального отделения.

— Последний акт закончен, — произнес голос. «Последний акт» было кодовым именем Лонсдейла. Его тюремное представление вот-вот должно было начаться.

Хью Уинтерборн отправился на обыск квартиры Лонсдейла, пока мы с Артуром ждали новостей об аресте Крогеров. В семь, усталые, но в приподнятом настроении, мы поехали в Рейслип на моей машине. К тому времени, как мы добрались до Крэнли-Гарденс, там царил хаос. Полиция была повсюду, обыскивая дом почти наугад. Я пытался взять себя в руки, но это было бесполезно. Артур тщетно протестовал, когда детектив достал пластиковый пакет с химикатами.

— Извините, сэр, боюсь, это улика, — сказал полицейский. — Теперь это уголовное дело, и если вы, ребята, хотите его увидеть, вам придется действовать по своим каналам.

Полицейской операцией руководил детектив-суперинтендант Джордж Смит из Специального отдела, человек, известный в МИ-5 своей способностью к саморекламе. Перед арестами мы подчеркнули Смиту, что нам необходимо на сорок восемь часов отключить любые новости об арестах, чтобы мы могли отслеживать следующую радиопередачу, поступающую из Москвы. Но через несколько часов по Флит-стрит распространился слух, что крупная шпионская сеть разгромлена, и Смит начал инструктировать избранных репортеров о роли, которую, по его утверждению, он сыграл в операции. В московском эфире не было трафика.

Несмотря на тщательный обыск, начатый полицией, было очевидно, что дом был битком набит шпионским оборудованием. В зажигалке, похожей на ту, которой пользовался Лонсдейл, были спрятаны два набора шифроблокнотов. Имелись графики передачи сигналов трех отдельных типов из Москвы, секретные письменные принадлежности и оборудование для изготовления микроточек с использованием хромовой кислоты и скотча. Миссис Крогер даже пыталась уничтожить содержимое своей сумочки, содержащее подробности встреч со шпионами, спустив их в унитаз, но бдительная женщина-констебль остановила ее. Самой интересной находкой из всех был план сигналов для специальных высокоскоростных передач из Москвы. Спрятанный в банке для приготовления пищи, мы нашли бутылку магнитного оксида железа, используемого для распечатки азбуки Морзе из высокоскоростного сообщения на ленту, чтобы его можно было прочитать без переноса на сложный магнитофон и замедления. Это был новый метод, и он объяснял, почему мы не смогли обнаружить никаких передач в дом Крогеров за месяцы до арестов.

Ближе к концу вечера полиция начала расходиться, оставив нас искать среди обломков под бдительным присмотром пары молодых констеблей. Мы обыскивали дом девять дней. В последний день мы обнаружили передатчик. Он был спрятан в углублении под кухонным полом вместе с камерами и другим радиооборудованием. Все было тщательно спрятано во влагостойких герметичных упаковках, и вся система, очевидно, была рассчитана на хранение в течение значительного периода времени.

В следующую среду Холлис собрал всех в своем офисе и поздравил их с триумфом. Новая команда D Branch под руководством Мартина Фернивала Джонса и Артура Мартина подверглась самому суровому испытанию и впервые полностью переиграла русских с тех пор, как Максвелл Найт разгромил кольцо «Вулвич Арсенал» в 1938 году. Ключ к успеху Lonsdale, как и к достижениям в операциях «Поглощение» и «Частокол», заключался в новых методах, над разработкой которых я работал с GCHQ и AWRE. «Стропила», рентгеновские снимки и копирование шифроблокнотов позволили МИ-5 вести дело с позиции силы. Я был безмерно горд поимкой нелегальной резидентуры. Впервые я сыграл важную роль в деле о контрразведке и показал руководству МИ-5, что это возможно. В результате было признано, что рабочая нагрузка, проходящая через Комитет по радиационным операциям, была просто слишком велика, и он был разделен на два отдельных подразделения. Клан осуществлял все тайные операции против зашифрованных целей здесь и за рубежом, в то время как Контрклан контролировал всю контрразведывательную часть ROC, такую как «Стропила».

Холлис попросил меня подготовить подробный отчет, показывающий роль, которую сыграли в деле Лонсдейла новые методы, с целью поощрения аналогичных подходов к контрразведке в будущем. Я начал с посещения Олд-Бейли, где проходил суд над Лонсдейлом, Крогерами, Хоутоном и Джи. Последняя пара выглядела бледнолицей, бросая взгляды на обшитый деревянными панелями зал суда со скамьи подсудимых.

Лонсдейл и Крогеры казались совершенно равнодушными к происходящему. Крогеры время от времени шептались друг с другом или передавали записки; Лонсдейл ничего не сказал до конца, когда произнес короткую речь, утверждая, что Крогеры ничего не знали о его деятельности. Вскоре американцы опознали Крогеров как Морриса и Лону Коэн, разыскиваемых ФБР в связи с делом о ядерном шпионаже Розенберга. Это было более чем немного неловко для меня; за несколько месяцев до арестов я встретился с Элом Бельмонтом из ФБР в Вашингтоне и проинформировал его о ходе расследования. Тогда он поинтересовался, не могут ли Крогеры оказаться Коэнами. Но я не воспринял его бесцеремонное предположение всерьез и не смог проверить. Личность Лонсдейла оказалась гораздо большей загадкой, и прошел год, прежде чем мы однозначно идентифицировали его как Конана Трофимовича Молоди, сына известного советского ученого и опытного офицера КГБ, который в 1955 году принял личность Гордона Лонсдейла, давно умершего канадца из Финляндии.

Я начал свой анализ дела Лонсдейла с просьбы GCHQ предоставить мне досье по любому известному делу о советском шпионаже, такому как дело Лонсдейла, в котором были задействованы тайные радиопередачи. Они подготовили документ объемом в сотню страниц. В нем сначала перечислялись детали рассматриваемого агента — когда он начал и закончил, каковы были его цели, на какую службу он работал и так далее. Затем они подготовили подробное изложение графиков сеансов радиосвяи. И наконец, трафик, который агент получал из Советского Союза, включая номера сообщений, количество их групп, детали используемых систем шифрования и даты, когда они были изменены.

Я распределил эту массу материалов, во-первых, по категориям: КГБ и ГРУ. Во вторых, по типам агентов: одиночки; спящие[30]; разведчики-нелегалы[31], активно управляющие одним или несколькими источниками; резиденты-нелегалы — управляющие группой других нелегалов, и так далее. К своему удивлению, я обнаружил, что изменения в радиопотоке отражали различные типы агентов. Например, изучив процедуры оперативной радиосвязи, такие как типы используемых позывных, можно было определить, был шпион из КГБ или ГРУ. Аналогичным образом, анализируя количество групп и длину сообщений, можно было определить, какой тип шпиона получал трафик. Например, спящий агент получал очень мало трафика. Одиночка из ГРУ — ненамного больше. В то время как одиночка КГБ получал довольно значительный объем. Нелегальный резидент КГБ, самый важный шпион из всех, всегда получал наибольшее количество трафика — обычно от пятисот до тысячи групп в месяц.

Вскоре я начал понимать, что дело Лонсдейла кардинально отличалось от любого другого отдельного случая из сотен, которые я изучал. Ни в одном другом случае не было такого количества различных форм связи, некоторые дублировались, а некоторые даже утроились. И все же, по-видимому, только один шпион Хоутон обслуживался всем аппаратом Лонсдейла/Крогера. Он был важным шпионом, это правда, с доступом к жизненно важным деталям британских и американских систем обнаружения подводных лодок. Но зачем привлекать Крогеров? Почему бы просто не использовать Лонсдейла?

Даже на первый взгляд казалось маловероятным, что другие шпионы не были вовлечены в агентурную группу. Семья Крогеров находилась в Райслипе, недалеко от объектов американских ВВС, в то время как Лонсдейл, как мы выяснили, ранее учился в Школе востоковедения, на курсе, обычно используемом британскими военными офицерами и стажерами МИ-6.

Лонсдейл, безусловно, был нелегальным резидентом в Великобритании, и я тщательно проанализировал сообщения, которые он получал из Москвы после того, как он вернулся в Великобританию в октябре. В среднем у него было 300–350 групп в месяц. Тем не менее в каждом из других незаконных случаев, которые я изучал, резидент получал 500–1000 групп в месяц и, как правило, ближе к более высокому показателю. Где был пропущенный трафик Лонсдейла? У Лонсдейла был трехсимвольный позывной, который включал цифру 1. Если трансляция передавала трафик и в нем отсутствовала цифра 1? Если это был фиктивный поток? Я спросил GCHQ, могут ли они найти какие-либо сообщения, похожие по объему на те, которые, как мы знали, Лонсдейл получал после октября, за период, предшествовавший его отъезду в августе. После продолжительных поисков GCHQ обнаружил то, что называется «преемственностью», которая насчитывает шесть лет, примерно с того времени, когда Лонсдейл въехал в Великобританию.

Среднее количество групп в этой непрерывности находилось в правильном диапазоне 500–1000 групп в месяц, и оно внезапно прекратилось в августе 1960 года, в то же время, когда Лонсдейл вернулся в Москву. Конечно, без шифроблокнотов мы не смогли бы прочитать ни одно из сообщений, но если, как казалось вероятным, это был первоначальный трафик Лонсдейла, оставался вопрос: почему он внезапно уменьшился, когда он вернулся?

Я обратил свое внимание на сообщения Крогеров. Они были самыми непонятными из всех. Большинство из них предназначались для их использования, но они, похоже, вообще не руководили никакими шпионами — просто выступали в качестве поддержки Лонсдейла. Но некоторые сообщения явно хранились Крогерами для Лонсдейла. Например, шифроблокноты, спрятанные, как у Лонсдейла, в зажигалке, почти наверняка принадлежали ему. Я подсчитал количество групп в шифроблокнотах. Общее количество было эквивалентно группам, пропавшим без вести в трафике Лонсдейла после его возвращения в октябре. Русские, похоже, разделили трафик Лонсдейла, когда он вернулся, оставив «Шаха» (Хоутона) на канале, который мы могли прочитать, и переведя другие его сообщения, возможно, содержащие других его шпионов, на защищенный канал с Крогерами, и используя их высокоскоростной передатчик, который мы не могли обнаружить, для отправки любых сообщений, которые ему были нужны.

Это очевидное изменение в процедурах радиосвязи наводило на мысль, что Лонсдейл каким-то образом знал, что сообщения, которые он получал из Москвы, были скомпрометированы. Но почему если он подозревал это, то не использовал новый шифроблокнот? И почему, если русские опасались, что он был скомпрометирован, его вообще отправили обратно?

Я начал анализировать события до и после арестов. Я организовал непрерывный мониторинг дипломатических передатчиков советского посольства с пятницы, предшествовавшей арестам, до полудня понедельника. Последняя передача из посольства состоялась в 11 утра субботы, задолго до арестов, а следующая была только в 9 утра понедельника. Итак, хотя крупная шпионская сеть была разгромлена, русские, по-видимому, вообще не вступали в контакт с Москвой. В это трудно поверить, если, конечно, русские уже не знали, что мы собираемся их ликвидировать.

Я проверил, что нам было известно о передвижениях известных офицеров советской разведки в Лондоне в те выходные. В воскресенье вечером, когда новости об арестах впервые появились в телевизионных выпусках, резидент легальной резидентуры КГБ Коровин и его Карпеков, заместитель резидента КГБ по правовым вопросам[32], вместе ужинали. Наши зондовые микрофоны зафиксировали каждую часть их разговора. Мы слышали, как они слушали новости. Они не сделали никаких комментариев и не предприняли никаких попыток связаться с посольством.

Затем я просмотрел начало дела и сделал ошеломляющее открытие, которое убедило меня в том, что дело, должно быть, было передано русским. На ранних стадиях делом занимался D2, когда возникло подозрение, что Лонсдейл — поляк. Проверяя записи, я обнаружил, что D2 не подвергались индоктринации в ходе операции «Стропила». Они не знали о том факте, что русские слушали наши радиостанции Watcher, и поэтому, до передачи дела Артуру, они использовали сотрудников «наружки» в каждом из семнадцати случаев, когда они следили за Лонсдейлом в июле и августе.

С самого начала операции «Львиная борода» все сообщения наблюдателя записывались МИ-5 и сохранялись, поэтому я организовал проверку. Я отдал Эвелин Макбарнет, которая работала с Артуром в качестве офицера-исследователя, запись разговоров сотрудников «наружки» в тот день, когда D2 впервые последовал за Лонсдейлом в банк. Я также дал ей книгу с картами улиц Лондона, похожую на ту, которой пользовались сотрудники «наружки», и попросил ее отметить маршрут, по которому, по ее мнению, они следовали, основываясь исключительно на прослушивании их радиопереговоров. Эвелин Макбарнет не имела опыта в анализе трафика и ранее не имела доступа к делу, но в течение трех с половиной часов она безупречно восстановила передвижения. Если она могла это сделать, то русские, которые годами анализировали сообщения наших наблюдателей, безусловно, тоже были способны на это. Они, должно быть, с самого начала знали, что мы вышли на Лонсдейла.

К тому времени, когда я писал свой отчет, «Снайпер» был в безопасности на конспиративной квартире ЦРУ недалеко от Вашингтона, где он представился офицером польской разведывательной службы по имени Майкл Голеневский. Один фрагмент его истории казался разрушительным в контексте нити двусмысленности, которая проходила через дело Лонсдейла. Он рассказал ЦРУ, что в последнюю неделю июля старший офицер УБ сообщил ему, что русские знали о существовании «крота» (шпиона) в организации. Голеневский сказал, что первоначально его назначили помогать в поисках шпиона, но в конце концов к Рождеству понял, что он сам попадает под подозрение, поэтому дезертировал.

«Последняя неделя июля». Эту фразу я прочитал в отчете ЦРУ о допросе «Снайпера». Она звучала так безобидно. Я проверил еще раз. Сотрудники МИ-5 впервые видели Лонсдейла во время встречи с Хоутоном 2 июля. Его личность была установлена 11-го. Мы начали следить за ним 17-го. Дайте неделю новостям просочиться к русским. День, чтобы добраться до УБ. Это перенесет вас в последнюю неделю июля!

Отчет Лонсдейла был самым болезненным документом, который я когда-либо писал. Мой триумф превратился в пепел на моих глазах. Я помню, как отправлялся в плавание по устью реки Блэкуотер, недалеко от моего дома в Эссексе, в выходные перед отправкой его в мае 1961 года. Облака неслись по плоскому ландшафту, ветер наполнял мои легкие и очищал мой разум от стресса и суматохи. Но как бы я ни поворачивал лодку, как бы ни регулировал оснастку, я приходил к одному и тому же выводу. Русские с самого начала знали, что мы вышли на Лонсдейла; они отозвали его, а затем отправили обратно. Но почему?

Было только одно объяснение, которое покрывало все несоответствия в деле: утечка. Если бы у русских был источник внутри МИ-5, он предупредил бы их о существовании «Снайпера», что объяснило бы, почему давление на Голеневского усилилось с последней недели июля. Хотя, конечно, как и мы, русские могли только догадываться о настоящей личности «Снайпера». Это объяснило бы, почему русские знали о наших банковских операциях. Как только они поняли, что Лонсдейла разоблачили, русские отозвали его в Москву, но как только я предупредил руководство об информации, полученной с помощью «Львиной бороды», и Фернивал Джонс начал бы свои расспросы, источник в панике связался бы с русскими. Тогда русские оказались бы перед простым выбором. Лонсдейл или источник МИ-5? Единственным способом предотвратить охоту внутри МИ-5 было отправить Лонсдейла обратно, надеясь, что он сможет получить последние сведения от Хоутона, прежде чем мы окружим преступное сообщество. Но прежде чем отправить его обратно, русские приняли меры предосторожности, переключив других его шпионов на альтернативную защищенную связь через Крогеров. Если это было так, то русские сильно недооценили сложность новой команды D Branch, с которой им предстояло столкнуться. Несмотря на их преимущества, нам удалось переиграть их и захватить Крогеров, значительную дополнительную часть советской команды. Что касается источника, то это мог быть только один из дюжины человек на вершине МИ-5. Это был не сотрудник «наружки» и не периферийный источник. Русские никогда бы не пожертвовали кем-то столь ценным, как Лонсдейл, ради источника низкого уровня. Свидетельства непрерывного вмешательства на протяжении всего дела Лонсдейла указывали гораздо выше — на самый верх организации.

Я представил свой отчет Фернивалу Джонсу в мае 1961 года. Он передал мой отчет заместителю генерального директора Грэму Митчеллу с короткой сопроводительной запиской, которая гласила: «При чтении этого анализа следует иметь в виду, что дело Лонсдейла было личным триумфом Питера Райта».

В течение нескольких месяцев я ничего не слышал. Я присутствовал на десятках встреч с Митчеллом и Холлисом по другим вопросам и часто медлил, ожидая, что они вызовут меня, чтобы обсудить то, что по меньшей мере было тревожной гипотезой. Но ничего не было. Ни протокола, ни письма, ни угроз, ни случайного разговора. Как будто моего отчета не существовало. Затем в октябре однажды поздно вечером меня наконец вызвали в офис Холлиса. Он сидел за своим столом, с Митчеллом в стороне.

— Грэм все объяснит, Питер, — отстраненно сказал Холлис. Он с явным отвращением потрогал мой отчет. Я повернулся лицом к Митчеллу. Он слегка вспотел и избегал смотреть мне в глаза.

— Я прочитал ваш отчет по делу Лонсдейла, — начал он, — и должен сказать, что многое из написанного вами я отказываюсь понимать. По моему опыту, шпионаж всегда был простым делом…

Меня это взбесило.

— Я с радостью объясню любую из аномалий, которые я подробно описал в отчете, сэр, если это поможет. Часто бывает трудно перевести технические вопросы на обычный язык.

Митчелл продолжал, как будто я его и не прерывал.

— Простой факт заключается в том, что мы арестовали и осудили трех профессиональных советских нелегалов — это первые граждане СССР, которые предстали перед здешними судами за многие поколения. Мы арестовываем двух чрезвычайно опасных шпионов внутри самого секретного подводного исследовательского учреждения страны. По любым меркам это успех. Какое, черт возьми, преимущество для русских в том, что они позволяют нам это делать?

Я начал просматривать разделы своего отчета, указывая на неясности и изо всех сил стараясь не делать никаких выводов. Но Митчелл атаковал каждый пункт. Откуда я знал? Как я мог быть уверен? Банк мог быть простым совпадением. Русские могли не знать, что мы следили за Лонсдейлом, даже если они слушали наши радиопередатчики.

Я рассказал об изменениях в работе радиостанции. Но Митчелл отмахнулся от этого, сказав, что он не специалист по статистике.

— Ты говоришь, что шпионов было больше, ты предполагаешь, что русские намеренно отправили Лонсдейла обратно. Но у тебя нет доказательств, Питер, что все прошло именно так.

— Но у вас нет доказательств, сэр, что все прошло так, как вы думаете. Мы оба выдвигаем гипотезы.

— Ах да, — вмешался Холлис, — но они у нас в тюрьме.

— Но как долго, сэр? Мы постоянно сталкиваемся с этой проблемой со времен Тислера, и каждый раз, когда мы оставляем ее, она возникает снова…

— Помощник шерифа и я обсудили весь этот вопрос очень тщательно, и я думаю, вы знаете мои чувства по этому поводу.

— Итак, должен ли я понимать, что дальнейших расследований не будет?

— Все верно. Я был бы признателен, если бы вы сохранили этот вопрос в тайне. Служба была чрезвычайно усилена, как и вы, Питер, благодаря этому делу, и я не хотел бы, чтобы прогресс был остановлен более разрушительными спекуляциями.

Холлис странно улыбнулся мне и начал затачивать карандаш. Я резко встал и вышел из комнаты.