— Алло? — Кира начала отвечать на все звонки с незнакомых номеров. Она с неделю перезванивала на тот, с которого звонил Ян, но в телефоне раздавались короткие гудки, и экран гас.

— Здравствуйте. Вас беспокоит управление МВД по Республике Марий Эл…

Она повесила трубку. Телефон зазвонил снова ближе к обеду.

— Алло?

— Здравствуйте. Это городская больница Краснодара.

— Идите… А, кто?

— Городская больница. Заведующая акушерским отделением. Мы с вами общались недавно.

— Ага. Месяц назад?

— Да? Как летит время.

— Что вы хотели?

— Я? Я звоню по поводу того, что хотели вы. Или вы передумали?

Передумала? Что передумала? У Киры не было времени даже подумать.

— Нет, — сказала она.

— Так. Какой у вас сейчас срок?

— Не знаю. Десять? Девять?

Заведующая щелкнула языком и вздохнула. В телефоне слышались клики клавиатуры.

— Одиннадцать недель.

— Время летит, — сказала Кира.

— Смотрите. По закону прервать беременность можно до двенадцати недель.

— Ага.

— А вы на одиннадцатой.

— Ага.

— Можем поставить процедуру на понедельник.

— Ага. Так. В Краснодаре?

— Женщина, ну разумеется, в Краснодаре.

— А нельзя в другой больнице? В Сортавале?

— Это где? За границей? Нет.

— Нет, это в России.

— Ну может, и можно. Спросите у них.

— А вы не можете?

— Что? Спросить? Не выдумывайте.

— Но я не в Краснодаре сейчас.

— Это уже не мои проблемы. Так что, ставим на понедельник?

У Киры свело бедро судорогой.

— Я не могу оказаться в Краснодаре в понедельник. Это невозможно физически.

— Тогда не ставим?

— А можно позже?

— Женщина, ну вы слушаете меня или нет? Я же сказала, что можно до двенадцати недель, а вы на одиннадцатой.

— И? Что это значит?

Кира знала, что это значит, но надеялась, что заведующая откроет ей какое-то совершенно иное значение.

— Это значит, что либо мы ставим на понедельник, либо начинайте закупаться подгузниками. И в первую очередь для себя.

— Разве нельзя после двенадцатой недели? Прямо совсем-совсем?

— Только по медицинским показаниям и социальным причинам.

— У меня есть социальная причина. Это ребенок от другого мужчины. Не от моего мужа.

— Это не причина. Это следствие.

— Чего?

— Вашего образа жизни.

— Какого образа жизни?

— Разгульного. Какого еще?

— Вы понятия не имеете, о чем говорите.

— Я знаю, о чем говорю. Я знаю, что это не считается социальной причиной.

— А что считается?

— Насилие. Вас изнасиловали?

Слова исчезли. Кира смотрела на песок на полу салона. Она чувствовала его в груди.

— Я же говорила. Гулять надо было меньше, вот и не нагуляли бы себе ублюдка.

— Вы следите за языком, ладно? Вы меня не знаете. Вы не знаете мою ситуацию.

— Я каждый день разбираюсь с этими вашими ситуациями. Все я про них знаю. Вся жизнь у вас это ситуация.

— Знаете что? Всего вам доброго. Серьезно. Вы никогда не будете счастливы, потому что для людей вроде вас счастья нет. Вы сами это знаете, поэтому и ведете себя так. Вам просто больно, и вы хотите сделать больно другим, чтобы они почувствовали крохотную часть того, что вы испытываете каждый день. Думаете, это вас оправдывает? Нет. Раскрою секрет: нам всем больно. Это не повод вести себя по-уродски.

Телефон молчал, и Кира подумала, что заведующая бросила трубку, но звонок еще шел.

— Я передумала, — сказала Кира. — Идите на хуй. Пусть вам будет больно жить и пусть вам кажется, что вы такая одна.

Теперь звонок завершился. Кира расплакалась. За окошком бродила птица, или чем бы ни было это существо, которое сутками маячило на берегу. У него не было крыльев. Может, и были, но их не было видно. Черные крылья на черном теле. Угольно-черном. Ноги короткие, желтые, с громадными пепельными лапами. Клюв белый. Лоб белый. Кира нашла в интернете, что это лысуха. Белое пятно на лбу было кожистой бляхой. Лысуха ходила по берегу, как курица. Только у куриц двигаются голова и грудь — что-то живое и глупое есть в каждом их шаге и повороте. У лысухи не было ничего. Она не обращала внимания на фургон и Киру, людей, ведущих своих собак в парк. Ей не было дела до чаек и уток. Не было дела ни до чего. Она переносила свое бескрылое тельце, медленно переставляя лапки, клевала мокрую землю, и Кира чувствовала, как в этом клюве обрывается жизнь. Снова зазвонил телефон.

— Алло? — сказала она.

— Здравствуйте. Это Александра из Всероссийского центра изучения общественного мнения. Мы проводим социальный опрос. Он займет пятнадцать минут. Готовы ответить?

Кира молчала.

— Алло? — спросили из телефона.

— Да?

— Отлично, спасибо. Первый вопрос: испытываете ли вы тревогу?

— Постоянно.

— Спасибо. Следующий вопрос: с чем связана ваша тревога? Можно назвать несколько вариантов.

— Не знаю. Со всем. Мне тревожно жить.

— Вы бы сказали, что это связано с инфляцией? С ключевой ставкой?

— Ну может быть. Меня беспокоят цены на бензин.

— Спасибо. Следующий вопрос: насколько вы поддерживаете действия правительства Российской Федерации?

— Какие действия?

— Ну, политику.

— Я ничего не знаю о политике.

— Но она ведь влияет на вашу жизнь. Как вы оцениваете это влияние: положительно или отрицательно? Поддерживаете или нет?

— Я честно не думаю, что политика влияет на мою жизнь. На нее явно что-то влияет, но это не столько политика. Мне кажется, это же влияет и на политику, понимаете?

— Но, возвращаясь к вопросу, вы бы сказали, что поддерживаете действия правительства Российской Федерации?

— Это я и пытаюсь сказать, я…

— Спасибо. Следующий вопрос: каких российских политиков вы знаете?

— Я не слежу за политикой.

— Но вы же слышали про кого-то? Вы же знаете, что существует Владимир Владимирович Путин?

— Я знаю, что есть Путин.

— Спасибо. Следующий вопрос…

Кира сбросила звонок. За окном темнело, и цвета ощущались насыщеннее, чем когда-либо, но она глядела только на лысуху.

— Алло?

— Здравствуйте. Вас беспокоит ФСБ…

— Слушайте, перестаньте. Вы понимаете, что множите зло? Вы понимаете, что оно потом прилетит к вам? Я говорю не про карму. Я говорю про то, что мы все в одном бассейне. Если вы нассыте в одном углу и поплывете в другой, вас там настигнет ваша же моча. И знаете, что еще хуже? Другие видят, что вы нассали, и тоже начинают ссать. Это становится нормальным. Реальностью. Понимаете? Вы один раз позволяете себе сделать что-то плохое, и все — вы в мочебассейне. А все называют это реальным положением дел. Вы помните, что здесь был обычный, хороший бассейн, и в нем плескались дети, в нем много смеялись и дурачились, в нем люди влюблялись друг в друга. Вы все это помните, знаете, что здесь может быть этот бассейн, но все говорят: перестань быть наивной, в этом бассейне всегда была моча. Вода в бассейнах бывает только в фильмах. Наверное, я пытаюсь сказать: хватит ссать в бассейн!

На несколько секунд стало тихо.

— Можете сказать «да»?

— Да, — сказала Кира.

— А нет?

— Нет.

Звонок завершился. Кира подумала, что надо предупредить банк, что мошенники записали ее голос и могут позвонить от ее лица, и надо будет как-то доказать, что сейчас им звонит она, а не они. Кира уставилась в телефон и нажимала на экран, чтобы тот не гас, но так и не связалась с поддержкой. Минут через пять она заблокировала телефон, вспомнив, что денег на карте все равно нет.

Снова высветился незнакомый номер. Смартфон жужжал, как шмель. Кире казалось, что она поймала его в ладони, и теперь гадала — зачем?

— Алло?

Яркий солнечный свет жарко ощущался на теле, но ветер был северным. Пахло осенью.

В машине стояла автономная печь. Кира включала ее на ночь и, прежде чем лечь спать, грела в горячем воздухе ноги и руки. В салоне было не то чтобы холодно. Кире просто нравилось это делать. По спине пробегала приятная дрожь, и Кира ощущала собственное тепло внутри себя.

Рассвет менялся. Он перестал быть самим собой разумеющимся. Даже его цвет отдавал теперь чем-то величественным. Он все больше уходил в золото. Озеро лежало не дыша, и то же, что было наверху, было и внизу. Все замирало в этом позолоченном утре.

Кира откликалась на все вакансии НR. Без разницы, дистанционная работа или нет. Ей написали из нефтедобывающей компании в Красноярске. Им были нужны сотрудники на месте. Кира отказалась, а потом представила, как переезжает в Красноярск и ведет всю эту красноярскую жизнь, понятия не имея, в чем именно она заключается, но в одном не сомневалась: та являлась чем-то другим. Несколько ночей Кире снился Красноярск. Она связалась с рекрутером, но он сказал, что они уже нашли подходящего кандидата и вакансия закрыта.

Большинство просто ничего не отвечали, но некоторые устроили быстрые созвоны, просто по телефону, даже не по видеосвязи, и задавали все те же вопросы, которые задавала раньше сама Кира, и Кира отвечала так, как хотела, чтобы отвечали ей. Ее переклинило всей этой корпоративной логикой. Мир стал плоским, тупым и полным чего-то, чего можно и нужно добиваться. У всего появился ценник. Метрика. Кира думала о таких вещах, как эффективность и продуктивность, и ее бросало в пот от понимания, что она проваливается по всем показателям. Она сидела с утра до ночи, откликаясь на вакансии, переписывая резюме под каждую, и корпоративная тревога утихала. Кира включала автономку, грела в ней ладони, смотрела в окно и только тогда чувствовала себя живой.

— Вы планируете декрет? — повторяла Кира вопросы рекрутера. — Нет. У вас есть дети? Нет. Планируете детей? Нет. Вы замужем? Да. Давно? Нет. Вы планируете декрет? Нет. Спасибо, мы с вами свяжемся.

Она выбиралась наружу, только чтобы слить бак туалета и залить в него и в машину новую воду. На берег вымывало банки и осколки. Кира взяла один. Он больше не был острым. Походил на мутный белый камушек. Его гладкие края мягко давили на подушечки ее пальцев. Кира кинула его обратно в воду.

Иногда она целый день не выходила из машины. Даже не вставала в полный рост. Ноги болели, и Кира обнаруживала, что крутит ими в воздухе. Как будто там были педали и ноги пытались ее куда-то увезти.

На столе планшет переключал серии «Во все тяжкие». Кира тыкала в телефон, свайпала, скроллила ряды фруктов, бомб, ракушек, монеток. За бронзовую медаль давали десять баллов. За серебряную двадцать. Кира не до конца понимала правила всех этих игр, но можно было играть и даже побеждать, совершенно ничего не зная, а потом с накопленными баллами принимать участие в розыгрыше в приложении маркетплейса.

Для этого требовалось всего пятнадцать баллов, но с ними выиграть можно было только промокод на пятьсот рублей на заказ от пяти тысяч. Серьезные призы начинались от ста двадцати пяти баллов, например новый бюджетный смартфон. Если накопить больше, можно выиграть планшет, новейшую модель телефона, телевизор и ноутбук. Кира часами играла каждый день в одну из трех игр. В полночь выходила новая игра, то есть такая же, просто в другом оформлении — с другими логотипами спонсоров на фоне. В конце недели в приложении показывали трансляцию розыгрыша. Кира говорила себе, что, если что-нибудь выиграет и продаст приз, у нее будет достаточно денег на какое-то время. Или хотя бы она просто обновит телефон. Даже домашняя кофемашина казалась привлекательной, хотя для нее у Киры как минимум не хватало дома.

Кире были нужны не вещи, не вся эта модная техника и даже не столько деньги. В деньгах она нуждалась, но нужно ей было другое — это чувство удачи, не самой даже удачи, а ее предвкушения. Кире хотелось поверить, что все возможно. Что с ней может случиться что-то хорошее. В один вечер ей пришло уведомление о выигрыше. Она зашла в приложение, открыла секцию призов и увидела промокод на скидку в двести рублей. Кира смотрела на него с минуту, потом вышла из приложения и долго жала на иконку, пока не появилась красная кнопка «Удалить».

На следующий день она заново скачала приложение и снова играла, но не затем, чтобы выиграть, а чтобы просто убить время.

Вот почему заключенные делают засечки на стенах тюремной камеры. Числа перестали складываться в голове, как раньше. Они складывались во что-то неправильное. Ян сбился со счета, сколько дней он уже здесь провел. Он не знал число. Не знал месяц. Еще помнил год, но и по поводу него уже были сомнения. Одно было понятно: сезон баклажанов кончился.

Неделю-другую почти ничего не делали. Хозяин говорил, что скоро они займутся ремонтом кухни, но материалы подорожали, и духового шкафа, который он приметил, временно не было на складе. Так что пока они просто сидели сутками в рабочем доме.

Мужики часто говорили о своей жизни до фермы, но это не была реальная жизнь. Это не было что-то, что можно найти в навигаторе и куда можно проложить маршрут. Того, о чем они говорили, больше не существовало, и по их голосам чувствовалось, что мужики и сами не знают, существовало ли оно когда-нибудь вообще. Между ними была дистанция, и она казалась непроницаемой даже здесь, в центре всего. Мамай как-то раз сказал, что их жизнь теперь тут, на ферме, и Яну казалось, что он прав.

Как-то ночью Ян встал сходить в туалет, но перехотел и пошел на улицу покурить, открыл дверь, и его ослепили люстры и мраморный пол. Вдалеке тянулся кухонный стол, а за ним стоял холодильник с выемкой для стаканов, чтобы набрать воды или льда.

Ян шагнул внутрь. Что-то знакомое было во всем этом. Он уже здесь бывал. Через несколько шагов он вспомнил, что это загородная резиденция какого-то арабского принца. Она не была вся в золоте, как можно было предположить и как предполагал Ян. Нет, это скорее походило на дорогую виллу, обставленную со вкусом.

Ян жал на кнопку холодильника, чтобы в ладони полилась холодная вода, но дымящей струей понесся красный кипяток, и Ян теперь не мог двигаться и стоял, глядя на горящие ладони, пока не приехал принц. Ян понял тогда, что он здесь не просто так, а является кем-то вроде советника. Кем-то между советником и заключенным. Принц был как из сказки и общался так, что было понятно: он и сам в курсе своей сказочности. Между ним и Яном было напряжение, как если бы они играли в бильярд и на кону стояли жизни миллионов людей. Точно, в прошлый раз они играли в бильярд. Принц вел с кем-то войну, и Ян был против нее, и именно поэтому он был там.

Принц со своим помощником в деловом костюме, но уже без галстука и с расстегнутой верхней пуговицей на рубашке, проходя мимо Яна, заметили его и улыбнулись, мол, точно-точно, сейчас-сейчас.

— Итак? — спросил принц, все еще улыбаясь. — Что вы хотели сказать?

Ян понятия не имел, о чем он, но у него было предчувствие. Не предчувствие чего-то конкретного, а просто предчувствие.

— Это все хуевая затея, — сказал Ян, и ему стало неловко, что он ругается, когда все такие серьезные, цивилизованные, сказочные. — Вы убиваете людей. Вы уничтожаете жизнь.

Принц с помощником переглянулись. Они все так же улыбались. Слова Яна не причинили им дискомфорта. Ян осознал, что он не то чтобы советник. Больше как шут.

— Что-нибудь еще? — спросил принц.

С потолка выехал экран с картой боевых действий. Принц ждал ответа, а Ян только и думал о том, что принц относится к нему по-особенному. Было приятно, ценно, что он встречается с ним здесь, в своей загородной резиденции, а не где-то еще. Это как будто придавало жизни Яна значение.

— Наши действия…

— Наши? — Принц изменился в лице. — Наши? Наши? — В его глазах было разочарование.

Ян был нужен принцу по определенной причине, которая до этого ускользала от него, а тут вдруг стала очевидной. Задачей Яна было только говорить, что он против принца и всего, что он делает. Только это. Когда Ян сказал «наши», принц воспринял это так, будто Ян сказал, что он на его стороне. На секунду Ян и сам так подумал.

Все скомкалось и погасло, и Ян очнулся, ощущая свое моральное поражение. Как колодец в груди, в котором нет воды и нет дна. Мужики что-то обсуждали приглушенным басом, а Ян сел возле окна и глядел на поле, надеясь, что если он не станет смотреть на остальных, не станет говорить с ними, то не будет для них существовать. Они не смогут увидеть его. Тогда никто не узнает, кто он на самом деле. Что внутри себя он иногда оправдывает самые ужасные вещи. Он не произносил это даже беззвучным внутренним голосом, но его сердце считало, что может быть нормальным убивать людей. Испепелять города. Опустошать. От этого и само сердце пустело. Не знало, для чего тогда биться. Ян расчесывал ладони в кровь, покачиваясь возле стенки.

— Кофе, — сказал он. — Кофе. Кофе.

Мамай принес стопку, и Ян проглотил ее залпом. Минуту-другую спустя все наладилось. Ему больше не было стыдно за свои сны.

К окошку регистратуры стояла очередь из нескольких человек. Бабушка впереди кашляла и не снимала зимнюю куртку, и Кира потела, смотря ей в спину.

— Слушаю.

— Здрасте, — сказала Кира. — Я на сдачу крови.

Девушка в окошке не понимала. Она повторяла номер какого-то кабинета, в котором Кире сделают анализ.

— Я не на анализ. Я на сдачу. У вас можно сдать кровь?

— Донорство, что ли?

— Да. Только за деньги.

— У нас нет. В Петрозаводске принимают.

— Блин, как так-то? Совсем нет?

— Раньше было, теперь нет.

Деньги, которые прислала Тамара, кончились неделю назад. В фургоне еще оставалась пара пачек гречи и кускуса, но так уж вышло, что Кира совсем не хотела крупы. Она прочитала, что за кровь могут заплатить аж пять тысяч рублей, и уже чувствовала красную бумажку в руке, и это ощущение было реальнее, чем работница регистратуры. Никто этого не понимал. Как так выходило, что никто этого не понимал?

— Это прекрасно, — сказала она, находя что-то забавное в том, как девушка собрала волосы на макушке. — Просто прекрасно.

Она снова очутилась на улице и пошла быстро, иногда прихрамывая, как на каблуках, хоть и была в кроссовках. Кира не определилась, куда идти. Она и не могла. Это зависело не от нее. Место назначения само должно было предстать перед ней в этом бесконечном лабиринте, из которого Кира больше не искала выход. Нет смысла искать то, чего нет. Нет.

У нее был еще один суицидальный эпизод. Она теперь называла это так же, как ее психологиня с горячей линии клиники при СПбГУ. Что-то в этом стерильном языке создавало ощущение, будто в жизни нет ничего непонятного и неподвластного. Безоценочные суждения. Практики ДБТ. Саморегуляция. Когда у Киры появлялись суицидальные мысли, она совала голову в ледяную озерную воду. Навык «ТРУД». Или старалась переключиться и на чем-то сгиперфокусироваться. Ее лента в соцсетях состояла из рыбаков, работников национальных парков и пловцов на каноэ с кошками и собаками, рассказывавших занимательные факты о реках. Но боль не проходила. Это не мысли приводили ее к другим мыслям. Само строение мозга. Химия тела.

Кира нашла переписку с терапевтом и написала, что благодарна за все, что та сделала. Терапевт сразу ее набрала.

— Это не работает, — сказала Кира. — Я больше не хочу. Я просто хочу, чтобы все кончилось.

— Кира, где вы сейчас находитесь?

— Там же.

— Это где?

— Я не знаю. Я иду. Мое местоположение меняется.

— Куда вы идете?

— Это мне предстоит узнать.

— Кира, мне кажется, вы не в безопасности. Нам нужно вызвать скорую.

— И что они сделают? Заберут меня в больницу? Я только оттуда!

— Вас отвезут в другую больницу и окажут необходимую помощь.

— Они перестали принимать кровь. Я как-то ее сдавала. В городе была страшная авария. По всем радиостанциям рассказывали. Им была нужна моя группа крови, и вот я пришла, и мне дали сладкий чай и печенье. Я бы и сейчас сдала кровь за чай и печенье, но лучше за деньги. Но они не принимают ни так, ни так.

— Беременные вроде не могут становиться донорами.

— Серьезно?

— Думаю, да.

— Зашибись. Просто зашибись.

— Кира, где вы сейчас находитесь?

— Да все так же гуляю. Или что, это тоже уже нельзя?

— Кира…

— Все эта боль. Она никуда не уйдет. Понимаете? Я так от нее устала. Я больше не могу, я просто больше не могу.

— И вы хотите сделать так, чтобы она кончилась?

— Да! Я просто кончусь, и все кончится.

— А почему вы решили, что это поможет?

— Что? Вот это сейчас вообще не помогает.

— Кира, послушайте, нет никаких доказательств, что страдания кончатся после смерти. Понимаете? Никаких.

Ох. Кира остановилась. Телефон жарко лип к щеке. Было тихо. Вокруг солнце обжигало советские дома. На втоптанной в песок траве валялись обертки от шоколадных батончиков и мороженого. Иногда проезжала машина. Не прямо перед Кирой. Где-то вдалеке. Не две, не три. Всегда одна машина. Мотор громыхал, потом снова наступала тишина. Кира пнула фантик. Тот даже не оторвался от земли. Ветра не было.

Под карнизом серого двухэтажного дома неслись красные кирпичные волны. Кира поднялась по лестнице и зашла в салон красоты. Ольга уже ждала ее возле парикмахерского кресла. Это была женщина за пятьдесят, которая выглядела на пятьдесят во всем, кроме глаз — те были как у девочки, которой просто довелось повидать разного. Ольга провела пальцами между Кириных кудрей, которые почти доходили до копчика.

— Какие красивые. И цвет естественный?

— Да.

— Повезло вам. Большинство о таких могут только мечтать.

— Я знаю, я знаю.

— А почему решили срезать, если не секрет?

— Просто нужны деньги.

— Чаю хотите?

— Давайте.

Кира пересказала парикмахерше свои последние несколько месяцев. Ольга слушала, охала и заваривала новые чайные пакетики. Что-то треснуло в ней, пока Кира говорила, и она протерла глаза пальцами. Дала Кире салфетку. Кира не поняла зачем, а потом потрогала лицо, и оно было влажным, теплым и соленым. Они посидели еще немного, потом перешли на парикмахерское кресло.

В детстве ее стригла Тамара. Она доставала табуретку из-под кухонного стола, ставила ее на вздувшийся линолеум, а сам стол задвигала в коридор. Кухня была крохотная. Они никогда не ели за столом вместе, потому что три человека там не помещались. Мама брала ее волосы и состригала кончики. От нее пахло луком и сырой немытой картошкой. Мама не любила и не умела готовить, но кто-то должен был это делать. Когда она резала морковь или огурец, квартира агрессивно щелкала лезвием ножа по деревянной доске, и никто не разговаривал. Кира боялась, что стричь она будет так же. Мама мяла кудри крупными пальцами, как кошачье ушко. Волосами Кира пошла в папу. Мама стригла аккуратно и легко, и пол потом был в мелких кудряшках. Она смахивала их веником в совок и бросала в мусорку. Тамара никогда не была нежнее, чем в эти несколько минут.

Ольга делала и продавала парики. Самые разные. От дешевых коротких до очень качественных и редких, которые можно было продать как элитные, и их покупали обеспеченные женщины и даже некоторые знаменитости.

— Чаще, конечно, детские волосы беру. Они самые хорошие.

— Детей стригут на парики?

— Да.

Интересно, почему Тамара никогда ей этого не предлагала. Они могли бы жить месяц или два на деньги с ее волос. Могли купить новый телевизор или собрать ее в школу. Они не были нищими, но редко могли позволить себе то, что хотели. Может, Тамара просто не знала, что так делают, а может, эти черные кудри действительно имели для нее особое значение. Если бы она продала их, даже не сами волосы, а то, что они для нее значили, она бы понятия не имела, как дальше жить в этом мире, где ничего не имеет сакральной ценности.

— Уверены, да? — спросила Ольга, и Кира кивнула.

Ольга стянула волосы резинкой, взяла ножницы, поднесла к хвосту и срезала его. Кто-то купит волосы Киры. Какая-то совершенно другая женщина, которая увидит эти кудри, захочет залезть под них, сделать их частью себя. Может, у нее будет рак или алопеция. Эта женщина — она будет исчезать, и парик станет ее способом заставить других поверить в то, что она не исчезает, а просто стала кем-то другим. Как все это странно.

— Готово, — сказала Ольга.

— А можете срезать полностью?

— Уже и так коротко. Я не смогу использовать такие короткие волосы.

— Я знаю. Ничего.

Ольга взяла из-под зеркала машинку и побрила Киру под сантиметр. Кира покрутила головой. Была забавная легкость в движениях, и она улыбнулась. Кира постукивала себя по затылку. Короткие волосы были упругими, и ладонь отпрыгивала.

— Прикольно, — говорила Кира. — Прикольно.

— Как ощущения?

— Пока не поняла.

— Надо привыкнуть, ага.

Они подошли к кассе.

— Переводом или наличкой?

— Если можно, наличкой.

У Ольги столько не было. Они дошли до ближайшего банкомата, и она сняла больше, чем они изначально договаривались. Потом отвела ее в кафе и накормила финской ухой и карельскими калитками. Первые вкусные калитки, которые Кира попробовала. Ольга перечисляла вкусы, с которыми их теперь делают: белый шоколад, «Нутелла», творог, картошка с лисичками, — и Кира обнаружила, что является человеком, которому интересно про это слушать. Было приятно чувствовать тепло в животе.

Сзади то и дело что-то хлопало. Кира не смотрела, что именно, но вздрагивала от этих звуков. Они не были постоянными. Стояла тишина, потом вдруг что-то хлопало и снова затихало. Целый день мог пройти, прежде чем раздастся новый хлопок.

Одним утром, пока Кира заваривала молотый кофе, подъехала машина. Белый «Фольксваген Кадди». Из него вышла женщина в джинсах и толстовке и, достав из детского кресла на заднем сиденье ребенка, взяла его на руки и понесла к ограждению. Кира доделала кофе и, сев у окна, наблюдала за ними.

Зеленый трамплин поднимался на скалу. Наверх по ступенькам забирался человек с лыжами. Снега не было. Человек встал на середину дорожки, оттолкнулся и, разогнавшись, взлетел в небо, пронзая робкое утро. Всего несколько секунд — и он приземлился на площадку, скатился к женщине с ребенком. Человек снял шлем, и наружу выпали длинные русые волосы. Ребенок радостно вскрикнул, и лыжница, которая, по всей видимости, была его мамой, обняла малыша и вернула другой женщине, наверное ее маме.

Мать и ребенок стояли рядом и смотрели, как их дочка и мама разгоняется и взлетает в своем розовом лыжном костюме и шлеме с лыжной маской. Как она летит на фоне скал, сосен, редких туристов, облаков и мелкого дождя.

Что-то первозданное было во всем этом. Смотреть, как дочь отрывается от земли, чтобы снова на нее приземлиться. Как ее притягивает обратно ко всем. Кира наблюдала за ними, и кофе успел остыть к тому моменту, когда она пришла в себя. Тогда Кира оделась, обогнула трамплин и поднялась на гору.

Ей не хотелось гулять, но она себя заставляла. Тридцать минут утром и тридцать минут вечером. От этого ей станет лучше. Станет лучше. Ей станет лучше. И ей становилось лучше. Все давалось немного легче.

Она начала с трех тысяч шагов в день. Потом делала шесть. Теперь она ходила десять тысяч шагов в день и по ощущениям могла идти, и идти, и идти. Чем больше ходила, тем меньше хотелось есть. Она пила много воды. Та постоянно проходила через нее, и Кира ощущала ее прохладу. Что-то мелкое и приятное. Трепет. Она дважды в день поднималась на гору в парке. Бродила по скалам, садилась на них. Наверху было хорошо. Чистый воздух. Черные скалы. Сколько времени прошло? Сколько времени прошло с чего? Больше не было того, от чего отмеряется время. Оно теперь просто шло и не проходило.

Кто-то заглядывал в салон. Две ладони прижимались к окошку, и между ободков из пальцев моргали глаза. Потом раздался стук. Кира отодвинула стекло и высунула голову.

— Здрасте.

Молодая рыжеволосая женщина уже уходила, но остановилась и обернулась.

— Ой, — сказала она, — видимо, перепутала. У вас фургон как у моего знакомого.

— Яна?

— Ага.

Кира надела кроссовки и вышла наружу.

— Я Кира. Ян мой муж. Мы недавно поженились.

— Марианна. Это Дунька.

Упитанная собачка заканчивалась ниже коленей. У нее на спине светились розовые крылья бабочки.

— Мы на «Свидетелей» едем. Остановилась вот Дуньку в туалет сводить, а тут смотрю — знакомый фургон, еще и со всем иконостасом.

Марианна показала на стикеры экипажей на боковом окошке. Нарисованные автодома, которые Ян с Кирой встречали на дороге.

— Вы тоже едете?

— Куда?

— На «Свидетелей»? «Свидетели Vanlife»?

У нее были добрые глаза. По ним сразу можно было понять, что она хороший человек. Кира не заметила, как ломано, неуклюже рассказала ей все, не давая вставить и слова, потому что боялась, что это слово будет «пока», Марианна уедет и она снова останется одна.

— Он просто пропал? — наконец заговорила Марианна.

Кира кивнула.

— Ну как, — сказала она, — позвонил вот тогда один раз, и все.

— Хочешь, поехали вместе поспрашиваем остальных, вдруг кто что знает?

Кира следовала за легковушкой Марианны по улицам Сортавалы, затем по трассе и по грейдеру, с которого они свернули в лес на каменистую тропу с выпирающими корнями. Дорога была проходимой, и вскоре они вырулили на поляну возле пляжа с парой десятков разных кемперов. Играла музыка. Люди натягивали гирлянды по корпусу машин и соединяли их с другими или накручивали на деревья. Между сосен натянули экран, на который проецировали кино. И позади Ладога пропадала в небе.

— Серьезно? — услышала Кира рядом. — Ты закрываешь машину?

— После прошлого фестиваля я ее больше никогда не оставляю открытой.

— А что там было?

Пара утепленных мужиков с бутылками пива в руках брели от фургона.

— Ты не слышал? — сказал другой голос. — Он возвращается, а у него в машине какая-то парочка занимается любовью.

— Да ладно?

— И главное, ты слушай, они видят его и говорят, мол, иди пока погуляй, мы еще не закончили.

Кира заперла фургон и вместе с Марианной стала подходить ко всем и спрашивать про Яна. Никто его не видел с весны. Как раз тогда они с Кирой отправились в путешествие. Марианна раскидала по чатам вэнлайферов объявления о пропаже, приложив фото Яна и фургона. Кто-то видел фургон, но самого Яна — нет.

Ребята готовили на газовых грилях сосиски и куриный шашлык. Один испек несколько пицц. Другие делали салаты и гарнир. Потом всю еду выставили на общий стол. Сбоку была свежая барная стойка из пары досок, на которую сложили коробки с пивом и бутылки чего покрепче. Кире стало слишком шумно. Слишком людно. Она ушла в фургон, а когда Марианна снова показалась у окошка, накрылась одеялом с головой и всю ночь ждала, когда она уйдет, хоть и догадывалась, что Марианна, в отличие от нее, уже давно спит.

Рано утром Кира завела машину и поехала обратно на площадку возле трамплина. Виляя по лесным тропам, она повторяла про себя, что едет домой.

В парке было много дорожек и тропинок. Поначалу Кира ходила по одному и тому же маршруту, но он ей надоел, и она начала сворачивать на другие тропы, а потом и вовсе бродить там, где дорожек нет.

Чаще это заводило ее к обрыву или луже грязи, но тут она вышла на обратную сторону скалы и спустилась по ней ниже, завидев впереди темные крылья на человеческом теле. Скульптура. Кире не было дела, что она олицетворяла, но само то, что этот камень стоял на обрыве, балансируя на одной ноге, заставило Киру встать рядом и сделать так же. Внизу был город, чуть дальше — заводь Ладоги. Казалось, Кира должна была что-то почувствовать, но у нее только затекла нога. Поднялся ветер. Кира пошла обратно к фургону. Возле него стояла знакомая машина. Марианна лежала на опущенном переднем кресле, закрыв глаза, но открыла их через несколько секунд и помахала Кире.

— Прости, — сказала Кира. — Я просто… не знаю. Мне стало некомфортно.

— Да ничего, конечно. Я даже не могу представить, каково тебе сейчас.

— Спасибо.

— Я еще раз всех поспрашивала потом, но… В общем, я просто решила заехать тебя проведать. Ты как?

— Я? Я нормально. Сходила вот погулять.

— Ага. Ага. Это хорошо.

— Прохладнее стало. Может, дождь будет.

— Да, утром вообще холодрыга стояла. Дунька со мной под одеялом спала.

— Угу.

Марианна смотрела на Киру своим неотворачивающимся взглядом.

— Кира, я могу тебе как-то помочь?

Кира хотела сказать «нет» и сказала бы, будь перед ней кто угодно другой. Кто-то с другими глазами.

— Я не знаю. Мне нужны деньги. Работа.

— О, у нас на базе отдыха — я там работаю управляющей — заболела уборщица. Прям сильно. Воспаление легких. Понимаю, что это, может, неидеальная работа, но…

— Нет-нет. Супер. Я вообще на все готова. Это было бы отлично. Правда можно?

— Конечно-конечно.

Наверное, уже была середина осени. Может, даже конец. Ночи стали морознее, и трава похрустывала под ногами. Они только успели снять мебель и отодрать линолеум на кухне, чтобы начать ровнять пол для плитки, когда их посадили в «газель» и снова повезли в поля.

К пологому участку вела пара глиняных следов, в конце которых стояла фура. Водитель курил, когда Ян с остальными вышли из «газели» ему навстречу, и, не вынимая сигареты изо рта, надел рабочие перчатки, открыл дверцы и зафиксировал их по бокам контейнера. Внутри лежали металлические балки и прозрачные секции.

— Теплицу будем собирать, — сказал Димас и хлопнул Яна по спине.

В тот день они только выгрузили все комплектующие, а наутро приехали вместе с хозяином, который руководил сборкой. В пустое плоское поле залили цемент для несущих свай и от них начали возводить скелет этой гигантской металлической теплицы.

Мужики на другой стороне были не выше игрушечных фигурок, и, когда поднимался ветер, как бы они ни кричали, звук не доходил до противоположного конца, рассеиваясь где-то в голубизне неба. Кто-то должен был идти спрашивать, чего они хотели. Димас сам вызывался и бегал туда-сюда, а в остальное время бродил с шуруповертом за хозяином и глядел в схемы конструкций. Хозяин что-то говорил, показывал пальцем, а Димас кивал, пожимал плечами или чесал подбородок и щеки, которые он в последние дни начал брить.

Как-то в обед они сели с мисками супа на землю, и Димас, бряцая ложкой по стенкам, уставился на возведенный каркас.

— Вы прикиньте? — сказал он. — Инновационные европейские технологии. — Никому не было дела, но он продолжал говорить, не оглядываясь: — Вы такого еще не видели. Вообще мало кто видел.

Суп был недосоленный, но вкуснее, чем обычно. Ян подносил миску к губам и заливал его в рот.

— Не, ну вы прикиньте вообще? Там овощи растут без земли. Чисто на железках.

Леший, не переставая черпать ложкой, глянул на теплицу, а потом на Димаса:

— Как они без земли-то будут расти?

— С помощью раствора, — ответил Димас. — В нем, типа, все те же вещества, как в земле, только он распыляется сверху. И не надо ни грунт прогревать, ни землю удобрять. Даже мыть овощи потом не надо, они не грязные. И вообще пофиг, дождь, снег, мороз, вообще пофиг на все. Растут себе и растут круглый год.

— Или дохнут, — сказал Мамай.

— Как раз не дохнут. Хозяин натерпелся с этим штормом. Весь урожай просрал. Решил, нафиг эту погоду. Так и сказал: пора перестать зависеть от погоды.

— Че вы, с ним дружбаны теперь, что ли?

— Че? Нет. Просто слушаю, че он говорит. Мужик знает, че делает.

Никто ничего не ответил.

— Вы тупые просто, — сказал Димас. — Не шарите ни фига. Че, не видите? Не чувствуете? Это, блин, прогресс. Я не могу с вас, людей.

Небо было изрезано дугами, линиями. Крыша заканчивалась на высоте четвертого этажа. Между балками проходили доски, на которые мужики забирались по сваям. Ян с Мамаем закрепляли регель, затем перекидывали доску и продолжали со следующей секцией.

Ян давно не оказывался так высоко. Сам воздух там был другой. У Яна сжимало тело, когда он глядел вниз, и казалось, что это же ощущение испытывают космонавты, когда смотрят на Землю. Ложась спать, Ян видел за закрытыми глазами удаляющуюся планету, и когда она пропадала из вида, терялось все сразу, и следующее, что он видел, уже было утро.

Через неделю они вернули доски туда же, откуда начали, и заново продвигались вдоль стены, крепя поликарбонатные стенки и крышу. Леший с Димасом лежали на лесах повыше и устанавливали освещение и вентиляцию.

Когда размытый закат покраснел внутри душной теплицы, Леший вкручивал винты в крепление вентиляционного блока, но тот сорвался ему на грудь. Доска подскочила и вылетела с балки. Все обернулись на шум и увидели, как Леший беззвучно упал и тут же умер. Коробка вентилятора вошла ему в живот. Голова вывернулась в обратную сторону, и лысый затылок темнел загаром со стороны груди.

По указанию хозяина они вынесли тело из теплицы и оставили на ночь перед входом, а утром вырыли чуть поодаль яму и уложили его внутрь. Не было прощальных слов. Смерть казалась нелепостью и в то же время чем-то обыкновенным. Они закопали труп и вернулись к работе. Вечером хозяин принес им коньяк. Первый тост был за Лешего, а других тостов не было.

На небе в ту ночь не было облаков, и южная луна двигалась квадратом окна по темноте комнаты. Ее свет можно было потрогать, и Ян ловил его ртом, и на вкус он был как пыль и пот. Ян смотрел в себя и видел этот свет. Смотрел вокруг и видел свет. Но то и дело тень обрушивалась на него. Она приходила изнутри. Яну казалось, что, если ее не замечать, ее не будет. Но она никуда не пропадала. Он хотел увидеть ее, нащупать ее внутри себя. Что такое эта тень? Сколько раз он спрашивал себя. Что это? Что это? Это было что-то большее, чем он. Его тяга. Ему хотелось видеть свет, но эту тень он испытывал изо дня в день. Эту тягу раствориться, познать пустоту. Найти в ней дно, стенки. Люк наружу. Вокруг лежали храпящие тела. Яну казалось, что они мертвы. Что он тоже мертв, а Леший выбрался и теперь жив.

На неделе они сыграли в дурака на освободившийся матрас. Выиграл толстый мужик, имени которого Ян не знал. Он никогда не разговаривал, но наутро счел своей обязанностью проинформировать всех, что не помнил, когда в последний раз спал так мягко.

Теплицу успели собрать до заморозков. Осталось провести шланги, установить распылители, стойки, но электричество уже было подключено, и с курилки виднелось желтое зарево. Будто солнце заперли под колпаком. Ян курил, глядя на него вместо черноты ночи, и не мог не находить это красивым.

— У меня есть сын, — сказал Мамай.

— Я помню. Ты говорил.

— Ему уже лет восем должно быть.

— Ты говорил — десять.

— Десять? Нет. Не может быть десять. Максимум девять. Точно не десять.

— Ладно.

— Не может быть десять. — Мамай считал на пальцах, которых у него был полный комплект, и, соответственно, у него вроде как имелось все, что нужно, чтобы прийти к верному ответу, однако этого оказалось недостаточно.

— Когда у него день рождения? — спросил Ян.

— Что? День рождения? Тебе какое дело?

— Я просто поддерживаю разговор.

— Думаешь, я не знаю, когда у моего сына день рождения?

— Нет. Я вообще об этом не думал.

— Он родился в первый месяц лета. Улицы были в тополином пухе. В воздухе летали все эти хлопья. Как снег, только теплый. Летний. Я всегда ему завидовал. Думал, у него будет летняя жизнь. Знаешь? Как с Новым годом. Я думал… А, без разницы, что я думал.

— Что ты думал?

— Без разницы. Говорю же, без разницы. Нахуй мои мысли. В них нет ничего хорошего. Нахуй тебе не нужны мои мысли.

Шел снег. Глаза не различали в темноте бесконечные узорчатые снежинки. Можно было только почувствовать, как что-то падающее жжет кожу.

— Не может быть десять. Знаешь, кто бы точно сказал, сколько ему лет? Он. Ему всегда хорошо давалась математика. Таблица умножения. — Мамай качал головой: — Пятюсем, семудевять, триждыпять. Моментально. Сразу. Ответ. Сразу. Как калькулятор. Быстрее, чем калькулятор. Моментально отвечал.

— Далеко пойдет.

— Что?

— Пацан твой. Далеко пойдет.

— Дальше меня уж точно.

— Ты его любишь. Это уже больше, чем достается многим.

— Люблю? Конечно, люблю. У меня больше ничего нет. Если бы не он, меня бы уже не было. То есть как человека. Я засыпаю и представляю, как он на меня смотрит. Ничего не говорит. И я ничего не говорю. Он смотрит на меня, а я смотрю на него. И тогда засыпаю.

Ян закурил еще одну сигарету.

— У тебя есть такое? — спросил Мамай.

— У меня нет детей.

— А жена? К которой ты хотел сигануть? Ты видишь ее? Она смотрит на тебя?

— Я вижу кого-то, когда закрываю глаза. Но я не знаю, она ли это на самом деле. Все черты меняются. Или мне так кажется. Мне кажется, я не видел ее даже тогда, когда смотрел на нее глазами. Может, это все фигня, бессмыслица, но так мне кажется. Я никогда ее не видел. Может, тогда ее и нет. То есть для меня.

— Нет. Это хуйня. Нет. Я говорил, нахуй тебе не нужны мои мысли. Не думай мои мысли. Она есть. Смотри на нее. Смотри. Пока ты ее видишь, она есть. Пока она есть, ты тоже есть. Это очень легко — не стать. Гораздо тяжелее быть. Будь. Будь. Для тех, кто будет, есть будущее.

Хозяин перестал ездить с ними на стройку после того, как все основные работы были закончены. Снова вернулись надсмотрщики и еще пара инженеров, которые занимались проводкой. Те говорили мужикам, что нужно перетащить или присверлить, но все важное делали сами.

Мамай с Яном взяли бочку из фуры и потащили ее в предбанник, останавливаясь на перекуры. Мамай спрятался за синим контейнером и достал телефон.

— Откуда он у тебя? — спросил Ян. После его побега у всех отобрали телефоны и вернули только Димасу.

— С инженером договорились.

Мамай потыкал в кнопки, потом повернулся к Яну.

— Ты че, еще настроен бежать?

Ян кивнул.

— Когда?

— Я скажу когда. Скоро.

Через пару дней они выгружали металлические стойки и носили их в ангар. На обед давали похлебку, которая, судя по запаху из кастрюли, планировалась как щи. Пар от нее был видимым и летел сквозь очередь, как призрак.

— Теперь бежим, — сказал Мамай Яну на ухо, сдавив ему кисть.

Узбеки сидели поодаль и ели бутерброды. У них не было оружия. Обычно они просто кричали, и этого было достаточно. Мамай пошел в обратную сторону походкой человека, который идет отлить. Ян сделал так же.

— Э! — крикнул Димас. — Вы куда?

Они молча двигались дальше.

— Э!

Ян с Мамаем зашли за утес холма и побежали. На середине Ян поскользнулся на глине, упал, и у него хрустнуло колено. Он не почувствовал боли, но ноги стали двигаться странно, будто решили, что сейчас самое время потанцевать.

На дорогу выехал минивэн, открылась дверь, и чья-то рука замахала внутрь. Мамай залез первый.

— Блять, — сказал Ян. Теперь боль дошла и была зверской.

— Дверь, — сказали спереди. — Дверь.

— Дверь, — сказал Мамай.

Земля летела перед Яном Трояновским. Он чувствовал, как она дышит ему в лицо и на пульсирующее колено.

— Да ебаный в рот, — сказал водитель — Закройте дверь. Сука.

Ян дернул за ручку, выезжающая дверца потянула за собой, развернув его туловище, и колено хрустнуло снова.

— Блять! — крикнул Ян и, выдохнув, сказал: — Пардон.

Никто не ответил. Они ехали в тишине. Колено постреливало и пульсировало так, будто в нем билось сердце.

База располагалась на узком озере между пухлых скалистых сопок. Новые деревянные домики выходили окнами на травянистый холм. С кустов и берез опала листва, и на их голых стволах остались только желтые шапки.

Небо серело всегда, всюду, будто не существовало больше космоса. Будто вся жизнь была только здесь, и облака опускались туманом и размывали очертания домов и колючих кустов. Они высохли, но, что ни тронешь — камни, опавшие листья, стены, почву, фургон, сам воздух, этот потяжелевший ветер, — все было мокрым. Трава выглядела зеленее, чем летом, но перестала расти.

— Я тут посоветовалась с дядей Колей, — сказала Тамара из телефона, — он юрист. Говорит, если есть доказательства, что кредит пошел именно на бизнес Саши, можно через суд взыскать с него деньги.

— А какие нужны доказательства?

— Переводы на счет его ИП, переписка, где он предлагает тебе взять кредит на бизнес…

— Мы жили вместе в то время. Мы обо всем этом говорили, не переписывались.

— Может, у тебя есть копии чеков или договоров, где видно, что деньги шли на оборудование и так далее?

— Я просто перевела ему деньги, и все.

— Ох, тогда, может, и не получится.

Кира не успела обнадежиться, так что не почувствовала ничего, когда Тамара в динамике растерялась. Было мило, что она еще пыталась что-то сделать.

— Слушай, все нормально. Мне нужно тебе кое-что сказать.

— Ага?

— Я беременна.

Тишина хрустела из телефона. Глядя по сторонам, Кира чувствовала, что до всего можно дотронуться, что все имеет тактильное свойство, и в этом крылась своего рода красота, которую Кире захотелось выразить, но это ощущение было невыразимо, и оно только давало под дых.

— Так это значит, что ты можешь получать пособия!

— Что? Мам, я…

— Ой, как это хорошо. Там, конечно, не ахти какие деньги, но деньги как-никак. У тебя ведь и стаж неплохой, и на работе ты хорошо получала. Ой, как хорошо, как хорошо.

— Мам, это все супер, и я этим займусь, но я просто… Ты ведь слышала, что я сказала?.. А, ладно.

— Слышала, конечно. Здорово, очень рада. Ты посмотри, там на «Госуслугах», наверное, можно все это оформить.

— Хорошо. Я посмотрю.

— Пиши, если что, или звони. Ладно? Я у дяди Коли спрошу, что там можно еще сделать. А чей ребенок, кстати?

Холодная трава мокла на ступнях. Кира глотала осенний ветер.

— Мой, — сказала она.

— Понятно, что твой. А папа кто у него?

— У него только мама.

— Просто если…

— Мам, мы больше не будем это обсуждать.

Тамара выдохнула в трубку.

— Как скажешь.

Рано утром Кира припарковалась у бани, которая стояла поодаль, на берегу, и начала прибираться. К обеду она должна была привести в порядок все домики, чтобы могли заехать новые гости. Она смела с деревянных сидушек рваные листья веника, сполоснула пол душем и протерла все шваброй. Распаренная, уложила в ведро чистящие средства и, не снимая желтые резиновые перчатки, пошла по домам.

На полу лежало скомканное одеяло. На кровати валялись обертки от шоколадных батончиков и банки из-под газировки, на ободках которых еще шипели капли. Под ними не разлилась прямо-таки лужа, но эта коричневая окружность была больше, чем слово «пятно». В углу комнаты на ковре сохла рвота. Но самой грязной оказалась решетка гриля. Руки заныли и почернели, когда еще оставалось оттереть половину решетки, и Кира терла ее, и терла, и терла, и терла, и через остатки подгоревшего мяса проступил блеск металла.

Не сказать что таких гостей было много, но они попадались чаще, чем можно было ожидать. И даже после них Кире удавалось вернуть домики у озера к прежнему состоянию этой мечты, в которую люди выбирались из обычной череды своих дней. Кира испытывала радость, когда гости благодарили администратора за чистоту в домике.

После работы, если никто не бронировал баню, Кира принимала в ней душ. Иногда она ездила к Марианне, и они устраивали себе день спа. Они по очереди мылись, а потом сидели в халатах и масках для лица и, пока на телевизоре играла очередная часть «Властелина колец», или «Голодных игр», или «Сумерек», делали друг другу педикюр. После фургона тот диван в гостиной Марианны казался Кире самым мягким и удобным предметом мебели из всех когда-либо созданных.

Изо дня в день Кира курсировала между базой, Марианной, трамплином и больницей. Ничего не менялось в ее графике, но вечно менялось все остальное. Высокая трава пожелтела на подступах к еловым лесам и вдоль черных каменных рек. Редкий снег таял внизу, но сопки и верхушки деревьев белели, и туристы забирались по тропам и рисовали пальцами на морозной пелене надписи и сердечки.

На озере больше не было шумных волн. Оно будто спало, и сама суть его загустела, и оно не то чтобы обжигало кисти и запястья Киры, ее лицо, шею, когда она умывалась. Кира ощущала не холод, а легкость. Тело расслаблялось и меньше болело. Оно стало шире и тяжелее. Этот новый вес ощущался в позвонках. Кире хотелось расправиться, хрустнуть костями, но, как бы она ни потягивалась, оставалось еще с сантиметр до той точки, где позвоночник смог бы разойтись. Что-то схожее Кира видела и в днях. Вся эта тусклость. Тишина. Всюду разливался первый свет зимы.