Водитель был волонтером, а женщина работала в фонде. Это все, что они сказали за полтора часа дороги. Минивэн привез их в Краснодар к зданию, где фонд снимал офис. Водитель обмахнул автомобильной щеткой кресла, на которых сидели Ян и Мамай, и поехал на основную работу. Женщина открыла им дверь и вызвала лифт.

Она была в летнем платье и куртке и выглядела как человек, который после работы идет танцевать чарльстон или фламенко и думает об этом даже тогда, когда нужно думать о чем-то другом. Она щелкала пальцами, пока лифт поднимал их троих.

— Как вас зовут? — спросил Ян.

— Настя, — сказал Мамай. — Анастасия.

Настя кивнула и улыбнулась.

— Я знаю, что вас зовут Ян, — сказала она. — Олег предупредил, что вы тоже будете.

— Кто такой Олег?

— Олег — это я, — сказал Мамай.

— Серьезно? Олег?

— Все вопросы к моим родителям.

— Ты не выглядишь как Олег.

— Не думаю, что я выгляжу как кто-то, у кого есть имя.

— Я к тому же. Да.

— Вот и наш этаж, — сказала Настя. — Воды? Чая?

Ян подошел к столику и сделал себе быстрорастворимый кофе. Кипяток из бойлера обжигал язык и губы. Ян дул в чью-то чашку «Лучший папа» и продолжал пить. Настя пригласила их сесть на стулья, поставила еще один напротив и тоже села.

— Во-первых, я хочу сказать, мне жаль, что с вами это произошло. Многие из наших клиентов считают, что это их вина. Это не так. Вы не виноваты. Я хочу, чтобы вы это поняли, потому что это правда.

— Клиентов? — спросил Ян. — Нам нужно будет вам заплатить?

— Нет. Мы называем людей, с которыми мы работаем, клиентами, потому что считаем, что это лучше описывает природу наших отношений. Мы предоставляем нужную вам услугу. Мы не супергерои, которые спасают мир. Вы хотите выбраться из тяжелой жизненной ситуации, и наш фонд помогает вам это сделать. Мы сделаем только то, о чем вы сами попросите. Поэтому мы считаем вас своими клиентами.

— Значит, не платим? — спросил Мамай. — Бесплатно?

— Все верно. Наши услуги оплачивают доноры фонда. Не клиенты. Понимаю, что в этом может быть путаница.

— Ага.

Настя кивала, ожидая еще вопросов, но их не было.

— Еще одна вещь, которую я хочу, чтобы вы осознали: вы находились в рабстве.

— Серьезно? — сказал Ян.

— Вы работали по ненормированному графику, жили в неблагоприятных условиях, не получали зарплату, и все это против своей воли. Это то, что называется состоянием рабства.

— Нет. — Ян качал головой. Из легких у него пытался выйти смех, но застревал во рту.

— Да, — сказала Настя. — Вам важно это понять и принять, чтобы двигаться дальше.

— Это хуйня какая-то.

— Согласна. Поэтому мы здесь.

Ян смотрел, как Настя открывает форточки.

— Скажите, если будет холодно.

Он сидел на стуле, и здоровая нога скользила по полу, и Ян возвращал ее, и она соскальзывала снова.

— Блин. — Ян посмотрел вниз на глиняную мазню от кроссовок. — Извините.

— Ничего. Все нормально. Это ничего.

Ян сделал себе еще кофе. Мамай пошел в душ. Настя, кажется, упомянула душ на каком-то этапе, но Ян про него забыл.

— Так, — сказала она. — Пока Олег моется, можем с вами обсудить, чем наш фонд может вам помочь.

— Что?

— Услуги. Что вам нужно? Документы? Психолог? Адвокат?

— У вас есть телефон?

— Телефон?

— Да. То есть позвонить.

— А, конечно. Вот. Правда, там зарядки мало. Аккумулятор надо поменять, я все забываю.

Она дала Яну телефон и ушла. Помещение не было огромным, но три человека могли спрятаться друг от друга. С четырьмя уже возникла бы проблема. Ян думал об этом, уставившись на цифры в телефоне.

— Спасибо, — сказал он, но в комнате никого не было.

Он набрал Киру. Гудок долго тянулся, а потом оборвался, и голос предложил оставить сообщение после сигнала. Ян попробовал еще несколько раз, пока из динамика не сказали, что абонент находится вне зоны действия сети.

На столике лежали сухари с изюмом. Ян похрустел несколькими, потом начал макать их в кофе. Он снова взял телефон.

— Алло?

— Мам? — сказал Ян.

— Кто это?

— Мам, привет.

— Ян?

— Прости, я потерял телефон.

— Ох, это мошенники, что ли, да? Вы сейчас скажете, что мой сын попал к аварию? Я смотрела про вас репортаж.

— Нет, мам. Это я.

— Так они все так и говорят. Именно так и говорят!

— Я не знаю, как они говорят. Это я.

— Не знаю. Не знаю.

— Это я, мам. Мы с Кирой к тебе приезжали. Я тебе дров наколол. Плитку забрал от, как ее, Марии? Любови?

— Люба, да. «Мария» — это название ее кафе.

— Там есть официантка Мария.

— Маша? Есть, да. Правда, что ли, ты?

— Я, я. Говорю же, это я.

— Ох, господи. Как я переживала! Ты не представляешь. Совсем звонить перестал. Все у вас хорошо?

— Да. Да, все отлично. Мы просто с Кирой ездили по горам, а там связи нет. Потом потерял телефон, вот попросил у прохожего тебе позвонить.

— У прохожего? А Кира где?

— Кира? Здесь она. Все хорошо.

— А чего с ее телефона не позвонил?

— Да она тут пошла в магазин. Мам, ты как вообще?

— Нормально все, нормально. Все как обычно.

— Дров хватает на зиму?

— Так у нас газ же провели. Я котел поставила, батареи. Нормально. Окна пропускают, конечно. Сквозняк холодный, но тепло, в целом. Нормально.

— Супер. Супер. Рад слышать твой голос.

— Все хорошо у тебя? Голос какой-то странный. С Кирой все в порядке?

— Да-да.

— А чего голос странный? Заболел? Сейчас вирус такой ходит. Все болеют. Температура тридцать восемь несколько дней, а потом раз, и все. У нас все уже переболели.

— Ты болеешь?

— Я? Нет. У меня было так чуть-чуть, не сильно. Сейчас нормально.

— Выпей лекарства хоть какие-нибудь.

— Да я уже нормально.

— Ну хорошо. Заедем к тебе как-нибудь.

— Да ладно, я никуда не денусь.

— Мам… Кира возвращается. Накупила два пакета чего-то, пойду помогу донести.

— Ой, давай-давай. Привет передавай.

— Обязательно. Тебе тоже.

— Ну пока.

— Пока. Люблю тебя. Обнимаю.

— И я. И я.

В офисе также была стиралка и сушилка. Мамай, который после душа уже выглядел больше как Олег, пустил Яна вперед, и когда Ян закончил мыться, его вещи стучали о горячий сушильный барабан.

— Спасибо, — сказал Ян Насте.

— Это не я. Олег переложил вещи в сушилку.

— Я чувствую себя голым без своей одежды, — сказал Олег. Он кутался в полотенце и наблюдал за стиркой.

— У нас есть какая-то одежда.

— Как будто на мне совсем ничего нет.

— Я бы что-нибудь пока надел, — сказал Ян.

Футболка с Микки Маусом из страз и бриджи с карманами на коленях. Олег посмотрел на Яна и повернулся обратно к стирке.

— Нахуй блять, — сказал он.

Насте Ян сказал, что ему ничего не нужно. Документы он не терял, они в машине. Судиться было чем-то из чужой жизни. Психолог не нужен, потому что — серьезно?

— У вас есть деньги? Мне нужно добраться до Сортавалы. И телефон.

— Телефона нет. Деньги не можем выдавать вот так. Сами понимаете. Да их особо и нет.

— Тогда ничего не нужно.

Он дождался, пока вещи досушатся, переоделся и пошел на выход.

— Какой у вас план? — спросила Настя. — Я могу кинуть клич в чат волонтеров, что нужно довезти до Сортавалы. Но это слишком далеко. Может, кто-то довезет до Ростова, но уже, наверное, ближе к выходным.

— Какой сейчас день недели?

— Среда.

— Понятно. Нет, спасибо. Поеду автостопом.

Настя посмотрела, как он хромает.

— Подождите, я довезу хотя бы до выезда из города.

Ян подождал, пока она заберет сумку с ключами от машины.

— Мамай? Олег? Я поехал.

— Как будто на мне совсем ничего нет. Как будто я голый перед всем миром.

Ян с Настей постояли, уставившись на Олега, который теперь смотрел на сушилку.

— С ним все в порядке? — спросила Настя.

— Нет. С ним что-то на обратной стороне от этого.

— Но с ним все будет нормально?

— Вы мне скажите.

— С ним все будет нормально, — сказала Настя, и они вышли на улицу, заперев Олега в офисе.

Настя довезла Яна, как и обещала, до выезда из города.

— Передайте Мамаю… Олегу, что я сказал пока.

— Подождите, — сказала Настя и открыла багажник. — Вот, возьмите.

Там лежали пенка и спальник.

— Я все равно в походы не хожу.

— Танцуете?

— Что?

— Ну как хобби?

— Да! Как вы узнали?

Ян не ответил и пошел по обочине.

— Подождите, — сказала Настя. Она достала кошелек из сумки и дала Яну все купюры, суммарно пятьсот с лишним рублей. — На воду хоть хватит.

Настя села в машину, а Ян пошел по дороге. Уже темнело. Яну не было до этого дела.

Он попытался голосовать, но без толку. Машины проезжали мимо, как будто он был частью дороги. Пейзажем исчезающего за окном города.

Ян побрел под мостом, вышел на парковку возле какого-то кафе и уставился на красные буквы: КАФЕ ГРИЛЬ ШАУРМА. Ему казалось это красивым, и он жалел, что у него не было с собой фотоаппарата.

— Нормально с тобой все? — Плотный мужчина не шагал, а утрамбовывал гравий на пути к Яну. — Просто смотреть нельзя, — сказал он. — Это не магазин.

— О чем вы вообще?

— Иди, куда шел. Если шел не сюда. А если сюда, то найди себе другое направление.

Три девушки в яркой короткой одежде курили поодаль друг от друга, скрестив ноги. Возле кафе был припаркован «гелендваген», из которого и вышел мужчина. Это тоже показалось Яну красивым. Может, оно и привлекло его внимание изначально. Не кафе. Не мужчина. Не «гелендваген». Даже не сами проститутки. Женщины ночью.

— Эй?! — сказал мужчина и хлопнул в ладоши перед лицом Яна. — Проверка связи.

— Да иду я, иду.

У края парковки Ян обернулся и крикнул мужчине, который стоял там же и курил ему вслед:

— Вы вообще неправильно интерпретировали ситуацию. Это непрофессионально.

К тому времени, когда он свернул в пролесок, Ян думал о том, что мужчина умеет видеть ситуацию прежде, чем ее причина придет в голову человеку, который ее заварит. Сутенер был пророком.

Ян расстелил коврик, залез в спальник и думал об этом, чтобы не думать о голоде, грязных извивающихся тополях и тысячах километров впереди.

Кто-то вылез из волос Яна, когда он вернулся на дорогу и побрел вдоль обочины, жмурясь от рассвета. По ощущениям паук. Ян смахнул его аккуратно, чтобы не убить, хотя ему не было дела до того, умрет этот паук или нет. Это ощущалось правильным. Это помогало ему чувствовать себя человеком.

Только одна машина остановилась до обеда. Иномарка SUV. Ян подошел к открытому окошку и сказал, что едет в сторону Ростова-на-Дону.

— Сколько заплатишь? — спросил водитель.

— Это не так работает.

Окошко закрылось, машина уехала. Перед Яном застыла кислая улыбка водителя. От нее хотелось отмыться.

Его подобрал мужичок, который ехал на какое-то мероприятие в Ростове-на-Дону. Все пространство от задних кресел до потолка занимала колонка, на коленях Ян держал коробку свежих выпусков «Православного вестника».

— Сегодня день Ильи Пророка? — спросил Ян.

Мужичок посмотрел на него и потом снова на дорогу. Он не был удивлен.

— Планета Земля. Век двадцать первый. Месяц декабрь, — сказал он. — Мы защищаемся от беспилотников.

Ян показал на колонку.

— Нет, — сказал мужичок, — это на официальную часть. Потом полетим на вертолете молиться и освящать границы города. Даст бог, перестанет прилетать.

Что-то в его взгляде заставило Яна поверить, что это и правда могло помочь.

— Есть сигарета?

Мужичок дал ему пачку, внутри лежала зажигалка.

— Можно курить в машине?

— Главное, держи вестники, чтобы не вылетели. — Он говорил так, что было понятно: это бы случилось не в первый раз. — Можешь взять один себе, если хочешь.

Пока они ехали, Ян читал статью священника про то, нужно ли бояться искусственного интеллекта. Нет, утверждал священник, потому что в нем нет искры Божьей, а в человеке есть.

— Реально можно взять? — спросил Ян.

— Да, — ответил мужичок. — Только не используй для бытовых потребностей. Когда дочитаешь, передай другому.

Ян положил вестник обратно в коробку, и до самого поворота на Ростов-на-Дону они с мужичком больше не говорили.

— Спасибо, — сказал Ян.

— Ты же знаешь, что это значит? Спасибо? Спаси Бог. Это тебе спасибо. Тебя спасибо.

В тот день его больше не подбирали. Ян купил полуторалитровку воды и буханку черного хлеба в придорожном магазине и разложился на том, что принял за ровный мягкий пустырь сбоку от трассы.

Военные вертолеты делали круги на звездном небе. Ян насчитал пять штук. Он представлял, что в одном из них сидит тот мужичок с батюшками, и дверь открыта, и они брызгают святой водой, как будто они облако, и на Яна льется новый мир.

Когда Ян проснулся, метрах в пятидесяти от него рабочие уже начали заливать топленый асфальт и укатывать его в новую парковку. Вот что это было. Не пустырь, а парковка. Ян пошел дальше. Он находил что-то особенное в том, что последним спал на этой земле.

Колено больше почти не болело. По крайней мере, это то, что Ян себе повторял. Болело все остальное. Он голосовал и, протягивая руку, понимал, что на месте водителей сам бы себя не подобрал. Заросший сорокалетний мужик в грязном рабочем бушлате посреди ничего.

Ему казалось, что его подбирают те, кто знает, что, если он их убьет, они не исчезнут, а продолжат где-то еще. По той же причине они были уверены, что с ними ничего не случится. Они рассказывали о своих богах и прилетах ракет и беспилотников. Как взрываются дома и нефтебазы. Что лето стало другим и зима не похожа на то, что они видели с детства. Что мир теперь другой и завтра он снова изменится. Фронт пролегал в нескольких десятках километров от дороги, но Ян не видел и не слышал взрывов. Там, где был он, тоскливо колыхались репейники и на асфальте хрустел песок. Ян верил всем историям. Знал, что это правда. Просто — и что с того?

В Воронежской области перед Яном остановился старенький «кадиллак». Он был как из фильмов. Красный, лакированный, с длинным российским номером на боку багажника, потому что не помешался в квадратный американский стандарт.

Ян не стал к нему подбегать. Но машина никуда не уехала и протяжно сигналила, пока Ян не двинулся в ее сторону.

— Я еду чуть выше Воронежа, — сказал водитель. — А ты куда?

— Туда же, только еще выше.

Это был парень, может, мужчина — что-то между одним и другим. Он выглядел молодо, но разговаривал как человек, который прожил дольше, чем ему было положено.

— Классная тачка, — сказал Ян. — «Кадиллак Девилль»?

— Он самый.

Казалось, с левой частью его лица что-то не так. Ян не мог разглядеть, что именно. На месте левой кисти ничего не было. Кожа сходилась в центральной точке, как затянутый чехол для спальника. Казалось, рука сама себя съела.

— Под одеждой все еще хуже, — сказал водитель. — Как шашлык.

— Авария?

— Мина.

В салоне не играла музыка, хотя магнитола была. Парень просто не слушал музыку.

— Я был врачом, — сказал водитель.

— А мина?

— А мина была не в курсе. А может, и в курсе. Не знаю. Сложно читать мысли мины.

Они ехали сквозь черные поля и сырой ветер.

— Почему рука, а не нога?

— Неряшливость. Я с детства запинаюсь на пустом месте и падаю. Мог бы запнуться и о мину, но запнулся раньше.

— А мина тогда причем?

— Так я же упал на Колю. А Коля на мину. Как в сказке.

Ян качал головой.

— Я на самом деле считаю, что мне повезло. Я слишком люблю, ну знаешь, ходить. Для этого нужны две ноги. Мало для чего нужны две руки. Еще меньше для чего нужна левая рука.

— А для работы? Ты кто, хирург?

— Был. Теперь терапевт.

— Пиздец. Так разбиваются мечты.

— В смысле?

— Ну, хирургия.

— Никогда о ней не мечтал.

— А о чем мечтал?

Парень похлопал правой рукой по тонкому рулю, придерживая его левым локтем.

— Об этой машине.

— Так ты за этим туда пошел? Или мобилизовали?

— Сам.

— Из-за денег?

— Нет. Деньги круто. Часть того, что привлекло. Я видел тех, кто только за этим. Я не из них.

— А за что? За идею?

— Это какую?

— Понятия не имею.

— Нет. Или да. Хуй знает. Я просто врач. Ну знаешь, моя работа спасать людей. А это то место, где людей нужно спасать. Вот и все.

Ян молчал.

— Ты, типа, меня осуждаешь или что?

— Нет, — ответил Ян. — Я как будто забыл, как это — осуждать.

— Я помню, — сказал парень. — Это приятно. Кажется, что ты лучше кого-то. Это приятное чувство. Также это полная хуйня.

Перед тем как высадить Яна, парень дал ему денег, и Ян их взял. Пятьсот рублей давно кончились.

Вечером километров двадцать он проехал на такси. Водитель закончил смену и возвращался домой, подвозя бесплатно всех, кто встречался по дороге. Бабушка с тележкой овощей. Ян. И еще один бородатый мужчина, который разговаривал с таксистом о вертолетах.

Бабушка вышла в соседней деревне, а Ян с мужчиной на повороте к деревне таксиста. Неподалеку был мост, и они пошли под него заночевать, но, когда спустились, заорала сигнализация. Из будки за проволочным забором вышел охранник.

— Мы просто хотим поспать, — сказал мужчина.

— Я тоже, — сказал охранник.

— Доброй ночи.

— Нет.

— Дождь будет. Или снег. Чувствуете, какой плотный воздух? Как все тихо?

— И что теперь?

— Под мостом нас не намочит.

— Тут датчики, понимаете? Они срабатывают от движения, и орет сигнализация, и мне надо идти проверять, не закладывает ли кто бомбу.

— Мы не будем закладывать бомбу, — сказал Ян.

— Я знаю. Сигнализация нет.

— Ладно, ладно, ладно, ладно… — повторял бородатый мужчина, пока они с Яном шли выше по реке.

Они искали в сонном поле дерево или высокий куст, который закрыл бы их от неба, пока не признали, что вокруг не было ничего выше них.

Мужчина наломал камыш и развел костер.

— Куда ты едешь? — спросил он.

— На север.

— Что там?

— Жена. А ты?

— На север.

— Что там?

— Церковь.

Ян кивнул, как будто этой информации было достаточно.

— Ты веришь в Бога?

— Я не в настроении говорить о Боге, — сказал Ян.

Мужчина все равно продолжил. Он был из Белорусской ССР. До сих пор имел только советский паспорт. Последнее время он жил на берегу Черного моря. Рядом был нудистский пляж. Голые люди прыгали друг на друге, и он не выдержал, нашел палку и стал бить их по голым задницам. Потом он испугался, что они придут мстить, и спрятался ниже по берегу. Вскоре его начала мучить жажда, и он снова и снова молил Бога, чтоб тот дал ему воды. В один день он увидел бутылку в море. Зашел внутрь и взял. Полную бутылку чистой питьевой воды.

— Ты вообще читал Библию? — спросил мужчина, когда Ян никак не отреагировал на его историю.

— Да.

— Ладно. Ладно, скажи, что ты знаешь о штрих-кодах?

— Что это вообще за вопрос?

— Штрих-коды — ты знаешь, что они есть на самом деле?

— Что?

— Это ты мне скажи.

— Штрих-коды — это штрих-коды.

— Вот тут ты ошибаешься.

— Да ну?

— Знаешь, из чего состоят штрих-коды? Из полосок. А что такое эти полоски? А?

— Если ты хочешь что-то сказать, просто скажи.

— Полоски — это цифры. В каждом штрихкоде есть три двойные полоски: слева, посередине и справа. Знаешь, какая цифра в этой двойной полоске?

— Два?

— Шесть! Шесть. Цифра шесть. Понимаешь?

Утром он дал Яну лист блокнота с от руки написанными названиями и ссылками на ютуб.

— Посмотри это, если хочешь понять, что действительно происходит в мире. Если хочешь узнать правду. Еще не поздно.

— Ты не будешь голосовать?

— Какой смысл? Люди стали бездушными. Никому ни до кого нет дела.

Он пошел пешком по дороге. Яна подобрали через час. Между передними креслами девятки лежала газировка и пакет с сосисками. Водитель предложил Яну, и Ян поел, глядя в окошко.

— Ты в порядке?

— Да нормально, — сказал Ян. — А что?

— Не знаю. От тебя пахнет.

— Извини.

— Не, я не к этому. От тебя пахнет больным человеком. И как будто даже хуже.

По обочине шел тот православный белорус. Он вытягивал руку на несколько секунд, оборачивался, опускал и плевал на дорогу. Ян рассказал водителю про него, и водитель не знал, что на такое отвечать. Дал Яну двести рублей и высадил перед кольцом.

Некогда зеленые поля белели тонким сугробом под расширяющимся солнцем. Ян думал о том, что нужно было взять у Насти шапку и перчатки. Он не чувствовал ушей, даже когда прижимал к ним ладони. Зато слышал море прямо в голове. Как будто там оно всегда и было. Он брел так вдоль дороги, закрыв глаза, и что-то теплело под бушлатом, когда он плыл из стороны в сторону. Ян отдавал себе отчет в том, что просто дурачится, просто отвлекает себя от подавляющей правды замерзших, безжизненных равнин. Того факта, что все грызуны ушли в спячку под снегами, что цветы мертвы. Вся жизнь встала на паузу, ожидая нового рождения, которого не было видно на горизонте. Ян просто дурачился, чтобы не дать себе уснуть, заставить себя идти дальше. В этом ощущении было нечто сродни свободе.

Ян сделал глоток воды, закрутил крышку и поставил бутылку на обочине возле дорожного знака. Мимо него криво пролетела стрекоза, над дорогой она дернулась, оцепенела и рухнула, как игрушечная.

Кафе было на холме. Пара пожилых татар, не говоривших по-русски, высадила Яна прямо перед подъемом и свернула на другую дорогу, а Ян пошел наверх. Полчаса, пока он поднимался, наверху увеличивалась фура, на бортах которой были изображены три русалки. Они что-то говорили, и Ян отвечал:

— Нет. Нет. Да.

Никакой фуры не было, когда он добрался до вершины и зашел в металлическую дверь. Внутри было несколько столиков, и все пустые. За кассой стояла девушка, и сбоку от нее светился стеклянный холодильник с оставшейся выпечкой. Ян ткнул на чебурек.

— Разогреть?

— Да. Спасибо.

— Еще что-нибудь?

— Сколько стоит кофе?

— Пятьдесят рублей.

— Не нужно, спасибо.

— Садитесь. Я принесу, — сказала она.

Ян оставил на стуле пенку и спальник и зашел в туалет. Над раковиной было мутное зеркало. Из него на Яна смотрел человек, которого он не узнавал. Грязь и пыль расслаивались на коже. Он был весь черный. Борода разрослась и выглядела как гнездо. Ян разделся по пояс. Кости выпирали под сосками и на лице. Он включил кран и, выжав в ладонь лужицу жидкого мыла, натерся им полностью, потом смыл почерневшую пену и сунул голову в раковину. Он не стал вытираться, потому что было нечем.

На столе стояла пластиковая тарелка с дымящимся чебуреком. Сбоку — чашка кофе. Ян посмотрел на кассу, но девушка пропала. Он был один. Он сел, уперся локтями в стол, завернулся лицом в собственные ладони и заплакал. Губы были солеными, и в горле горчило, но внутри была теплая прохлада. Как будто грудь открылась настежь.

Ян съел подсохший безвкусный чебурек и выпил остывший кофе маленькими глотками. Девушка вернулась за кассу и листала что-то в телефоне. Ян подошел к ней и хотел что-то сказать, но чувствовал, что, если произнесет хоть слово, снова разрыдается. Ему не было дела до того, как это выглядело. Он просто не хотел занимать лишнее место в голове человека, который и так подумал о нем больше, чем он того стоил.

— Что-нибудь еще? — спросила она.

Ян покачал головой и пошел на выход.

Но остановился, прочистил горло и обернулся.

— Извините, — сказал он. — У вас есть ручка?

— Ручка?

Ян кивнул. Девушка исчезла под столешницей и появилась снова.

— Держите.

— Можно я ее заберу?

— Забирайте.

Ян взял ручку и положил ее в карман.

— Спасибо, — сказал он и теперь ушел.

Он спустился по дороге и свернул на обратную сторону холма. Поодаль была деревня, в которой не светилось ни одно окно, а сбоку от Яна снегом замело монумент павшим солдатам, которые, как говорила табличка с одинаковыми фамилиями, были родом отсюда.

Внизу текла река. Все розовело в последнем свете. Ян разрыл снег под дубом и разложил пенку, а потом просто сидел и смотрел. Линии электропередач трещали вдаль. Моргал уличный фонарь на мосту. Вокруг не было ни одного человека. Не было никаких слов. Понятий. Деревья тянулись к заходящему солнцу. Вода булькала на ветру. Камни лежали уже тысячи лет. И тут он. Он был просто еще одним существом, пытающимся удержаться в этом мире. И это ничего не значило. Он не был важен.

меня зовут ян трояновский.

Он использовал обратную сторону блокнотной страницы. Она была пустой, но сам листок выглядел слишком маленьким для того, что он хотел сказать. Ян написал четыре слова почти вплотную друг к другу и остановился. Все теперь казалось не тем. Все слова в самом толстом словаре. Ни одно не значило то, что он действительно ощущал и пытался выразить.

я родился с другой фамилией, фамилией отца, но она мне никогда не нравилась, поэтому я взял фамилию дяди. я не буду называть фамилию отца. это подорвет всю мою жизненную стратегию. я ян трояновский. зачем я это пишу?

Ручка не оставляла пасту. Ян смочил ее кончик языком и расписал на кисти. От мороза сводило пальцы и кололо под кожей.

так получилось, что у меня оказался этот листок, потом я нашел ручку, а больше у меня ничего нет. только жизнь. это страховка. или, как в играх, можно сохраниться перед тем, как пойти куда-то, где ты, скорее всего, умрешь. наверное, я пишу это, чтобы в случае чего я смог вернуться сюда и попробовать снова. я не хочу начинать все сначала. я родился в деревне в республике марий эл. мы переехали в йошкар-олу, потому что папа получил работу на ммз. это была другая страна. другое время. когда не стало ссср, папу сократили, и началась новая жизнь. я любил ее. я крутился в ней. я бил татуировки, и, когда у девушек не было денег, они расплачивались со мной натурой. в то время это было нормально. потом я работал поваром в ресторане при казино в самарской области. уже не помню, как меня туда занесло. один раз я прятался от перестрелки в холодильной камере. когда я вышел наружу, я увидел пулевые отверстия в стене возле плиты. там, где должен был стоять я и готовить стейки. но я не был там, и потому я здесь. еще я продавал лес. ну как, типа, фанеру. я пообещал лес, хотя знал, что завод не работает и взять его неоткуда. но я был уверен, что я что-нибудь придумаю, мне казалось, что я способен на все. клиент был готов заплатить огромные деньги, и я хотел этого — огромных денег. я нашел другой завод, и там работала женщина, которая пошла мне навстречу и за процент сделала так, что я мог отгрузить вагон фанеры из состава, который уже ехал другому покупателю. все было схвачено. но поезд так и не прибыл. за мной приехали двое в костюмах. они зашли в офис и спросили, где меня найти. они были вежливы. я пошел с ними и сел в черный гелик. это было в самаре. мы выехали за город и поехали в лес. я кричал: мужики, вы чего? мужики, не надо! но они только молчали. потом я рыл себе могилу. глубокую. мне было двадцать лет. это была слишком глубокая могила для двадцати лет. приехал глава банды. мой клиент. это были евреи, хотя могли быть и кто угодно еще. он сказал мне: ян, зачем пообещал то, что не можешь выполнить? я не знал, что ответить. я был уверен, что все, мне хана. он сказал, чтобы я это запомнил, мол, урок на всю жизнь. обещания надо выполнять. либо не давать. ударил меня прикладом по голове, и они уехали. я вылез из ямы и пошел домой. загадил себе все штаны. был рассвет. я чувствовал этот рассвет, как никогда не чувствовал ничего. его смысл. жизнь. я был счастлив быть живым и просто идти. мой дом был через реку, и я шел к ней, к реке. на той же реке, на волге, я однажды был со своей первой женой на фестивале нашествие, и ночью пошел ливень, и река вышла из берегов, и все затопило, и мы забрались на дерево и сидели, уверенные, что это все, конец. просидели там полдня, потом нас подобрали рыбаки на лодке. мы развелись через два года. я до сих пор думаю о ней. я не люблю ее. но я думаю о ней каждую неделю. много чего было. много жизни. много любви. много ошибок. я бы не хотел прожить все снова. я бы хотел прожить дальше. и вот я пишу это и думаю, а дошел ли я когда-то до дома? кто-то мне сказал однажды, мол, я так и не вышел из нулевых. я думал, это самое тупое, что я когда-либо слышал, но что, если это правда?я хочу продвинуться дальше. я нашел кое-кого. ее зовут кира. я испытываю к ней что-то детское. как будто впервые втюрился. в школе так было с одной старшеклассницей. помню скамейку напротив ее дома. я садился на нее и пытался отыскать окна квартиры той девушки, хотя не знал даже, на каком этаже она живет. знал только подъезд, потому что провожал ее дотуда и встречал ее там. мне хотелось поцеловать ее под козырьком этого подъезда. я до сих пор помню лужу перед дверью. детскую площадку напротив. до сих пор помню, какие там шершавые стены. я трогал их, потому что, наверное, не знаю, что-то происходило во мне, но внутри ничего не потрогаешь, и вот я трогал снаружи. трогал их, как трогал бы ее. дышал тем воздухом, сырым подъездным воздухом, как дышал бы ею. что я хочу сказать? что я хочу сказать? я не пытаюсь сказать, мол, вот какая у меня сложная жизнь. она бьет, и бьет, и бьет, и я только сейчас как будто чувствую эти удары. все сразу. но суть не в этом, суть в том, что

Все темнело, и Ян едва различал слова. Он зажмурился. Посмотрел на другой берег, который уже пропадал в ночи.

я пытаюсь сказать, что я люблю ее. жизнь. каждую ее секунду. это то, что заставляет меня писать этот текст. не боль, а любовь. это очень красиво — жить. я просто хочу пройти дальше, хотя бы немного дальше. я не прошу вечности. я прошу секунду. слова все не те

Листок кончился. Ночь уже легла на ноги Яна, и они исчезали в ней. Ян жмурился и видел монумент погибшим солдатам. Только этот монумент. Холод шел из-под земли. Вскоре Ян перестал его испытывать. Он больше не чувствовал, где проходит граница между ним и окружающим миром. Кожа стерлась в ночном воздухе, этой темноте, и вот он уже даже не ощущал тепла на обратной стороне своих губ. Никакого тепла нигде. Дул ветер. Только глаза еще слезились и на них чувствовалось что-то вроде касания. Все, чем он был, это два этих глаза. Ян закрыл их, и его не стало совсем. Он стал всем остальным. Все остальное стало им. Ян испытал единение. И как только он это ощутил, все кончилось.

Он был как будто глиняный. Как древний горшок или ваза, только человек. Сзади все черное, а сам он коричневый. Глаза были закрыты. Он спал.

— А чего он улыбается?

— Может, вы сказали что-то забавное.

— Он уже может слышать?

— Да. Даже распознавать голос матери.

— Забавное? И что ему может показаться забавным?

— Не знаю. Анекдот.

Врач водила роликом по раздувшемуся животу. По бокам тянулись белые растяжки и красноватые царапины. Кира старалась не чесаться, но ночью просыпалась другая версия ее, дневная Кира знала ее только по расчесанной в кровь коже и крошкам сладостей на кровати.

— Анекдот? — спросила Кира. — Я знаю только один. Но он его не поймет.

— Она.

— Что?

— У вас девочка.

Анализы не выявили ничего, что могло бы вызвать беспокойство. Во время УЗИ врач измерила размеры плода, а потом дала Кире тридцатисантиметровую деревянную линейку и сказала, что ее ребенок сейчас ровно такого роста. Киру чуть не вырвало прямо там же.

— Нет-нет, — сказала врач. — Это хорошо. Значит, все в норме.

Кроссовки начинали жать ближе к вечеру. Все дела надо было успеть закончить до этого, чтобы, когда ноги и лодыжки отекут, Кира могла улечься босой в углу фургона и что-нибудь посмотреть или почитать.

Кира припарковалась в темно-серой слякоти середины декабря и, зайдя в отделение почты, взяла талон. Она хотела сесть, но диванчики были заняты уставшими мужиками, и она просто облокотилась на подоконник, уставившись под потолок на монитор. Перед ней было десять номеров.

Потели сами стены и пластмассовые стойки, и внутри них грел жар начавшегося отопительного сезона. Весь ноябрь снег то ложился, то таял, и окончательно батареи включили только сейчас. Кира расстегнула куртку и сняла ее, но потом кто-то зашел, и уличный холод высосал все тепло. Кира снова оделась. Опять стало жарко. Она не решалась что-либо с этим делать, потому что в конечном счете это казалось бессмысленным. Кира мокла, протирала лоб и ощущала, как капли пота щекочут, скатываясь по спине и под джинсы.

— Господи, — сказала она, — наконец-то.

Кира встала у окошка один и назвала трек-номер. Девушка ушла на склад и пропала. Рядом старушка в зимнем пальто и мохнатой шапке, еле дотягиваясь до стойки окошка два, задирала голову, чтобы видеть работника.

— Я не могу вам этого сказать… — говорил он.

— Месяц назад отправила. Я все деньги потратила. Божечки, ну что ж такое-то? Он мне сказал, что всем всё нормально доходит, только ему ничего. А я всю пенсию потратила. Ничего не осталось. Там консервы ему, печенье, рыба сушеная, чай… мяту отправила. Он просил. Говорит, скучает по мяте. Там не та. Другая мята. Он именно эту хотел. Божечки. Ну что ж такое-то? Потеряли вы, что ли? Как так? Что мне делать-то? Что мне теперь делать?

Мужчина за прозрачным экраном качал головой, не смотря ей в глаза. Старушка попереступала, а потом пошла к выходу, продолжая что-то говорить, и ее голос был хрупкий и острый. Она всхлипывала. Все глядели в пол, чтобы не смотреть на нее. Из колонок раздался другой женский голос, спокойный, нейтральный. Он назвал следующий номер.

— Так, — сказала девушка из окошка Киры. — Вот. У вас две коробки, да?

— Наверное.

Кира отнесла сначала одну, потом вернулась за другой. Они не были тяжелыми, но нести их было неудобно. Внутри лежали зимние вещи и упаковка чак-чака. Кира открыла ее в фургоне и, отрезав пару кусков, съела, не запивая.

— Алло? Все пришло, спасибо.

— О, — сказала Тамара, — а я тебе дозвониться все не моту.

— Я не беру с собой телефон. Достали все эти мошенники. Да и вообще, нафиг он не нужен.

— Я тебе чак-чак положила.

— Я его уже ем. Ты как там? Все нормально?

— Да. Сходила вот на медосмотр.

— Молодец.

— И знаешь что? — спросила Тамара.

— Что?

— Я стала ниже на пять сантиметров.

Кира дожевала кусок и проглотила.

— Это как?

— Как-как — вот так. Усохла.

Кира открутила крышку пятилитровки и сделала пару глотков.

— Ну, — сказала она, — а я наоборот. Вообще меня не узнаешь. Раза в два расширилась. Ужас.

— Вот прям в два раза.

— Как минимум в полтора. Ничего больше не налезает. Джинсы не могу застегнуть. Хожу чисто на ремне.

— Так а чего ты в джинсах-то? Надо спортивки какие-нибудь.

— Я их в вишлист добавила.

— Чего?

— Мы тут на Новый год будем все друг другу подарки дарить. Ну, компанией нашей. Вот списки сделали. Я так и написала, что мне нужен костюм-трансформер. И чтобы растягивался как шарик. Потому что это теперь я — шарик.

— Лучше бы одежду для малыша попросила. Она дороже.

— Ее тоже записала. И весы. И подушку для беременных. Автокресло. Коляску. У меня нет ни-че-го.

— Нормально. Мальчикам много не надо.

— У меня девочка.

— Девочка?

— Ага. Здорово, да?

— Ох. С ними столько проблем.

В супермаркете было пусто. Продавщица болтала с подругой возле кассы, и все трое — обе женщины и столик кассы — были обернуты в бело-синюю мишуру. Жужжали холодильники с рыбой, сыром и мясом. Кира выворачивала с одного ряда на другой, пока с полок не выглянули Деды Морозы и Снегурочки на одноразовых тарелках. Снизу лежали гирлянды.

— Нет, — бормотала Кира, — блин, нет.

Она разблокировала телефон, но растерялась, будто забыла, как им пользоваться. От синего свечения экрана разболелись глаза и голова.

— Алло, — сказала она, — слышишь? Алло!

— Да?

— Короче, я на них смотрю прямо сейчас. Фигня.

Марианна чем-то параллельно занималась, и Кира слышала, как у нее сбивается дыхание и мысль.

— Что с ними не так?

— Да вот все это миллениальское, — сказала Кира. — Бэ. Они белые.

— А желтых нет?

Кира покопалась на полке.

— Есть.

— Может, их?

— То же самое. Миллениальская блеклость. Давай вообще что-нибудь другое сделаем?

— Например?

— Знаешь, как в детстве? Когда пихаешь все, что лежит в шкафу, все, что накопилось за поколения и поколения? Никакой утонченности. Никакого минимализма. Чисто хаос.

— Звучит хорошо, — сказала Марианна, так же сбиваясь. — Блин, у меня лежат какие-то гирлянды, но не такие. Я ж здесь не жила из поколения в поколение.

— Давай наберем просто кучу дешевых, кринжовых… какую-нибудь разноцветную мишуру, дождики, посуду одноразовую… хлопушки? Никаких бенгальских огней. Хлопушки! Хлопушки!

Пришлось заехать еще в пару магазинов, чтобы найти все, что Кира себе представила. Потом она припарковалась возле пиццерии и забрала «Маргариту» и «Три сыра».

Марианна снимала дом в деревне неподалеку от базы. Он был не новый, но хозяин отделал его синими алюминиевыми секциями сайдинга, прямо как в Скандинавии, и Кире нравилось туда приезжать. Почти как в другую страну.

— Все готово, — сказала Марианна, пустив ее внутрь.

На столе в гостиной были расставлены бутылочки с жидкостью для лака, а сбоку лежали ватные диски, щипчики, ножницы и апельсиновые палочки. В телевизоре посреди голубого неба и белых облаков стоял на паузе логотип Warner Bros. Pictures.

— Мы же прям с «Философского камня» начнем?

— Ага, — сказала Кира. — Ты какую версию скачала? Американскую или британскую?

— Ну оригинал с субтитрами, как ты и сказала.

— Там две версии. Они сделали отдельную для Америки. Там не философский камень, а камень мага.

— Мага?

— Решили, что для американцев все, что связано с философией, покажется слишком сложным.

Марианна заварила чай. Они включили фильм и открыли коробки с пиццей.

— Идеально, — заключила Кира.

Они делали это каждую пятницу. Кира оставалась у Марианны на ночь, в тепле, на мягком диване. Ей это нравилось, но, просыпаясь утром, она терялась, думая, что очутилась в квартире родителей, или Саши, или в своей съемной однушке в Йошкар-Оле. Она не могла понять, где находится. Когда. Иногда ей становилось от этого жутко, а иногда, наоборот, она теплела от этой сладости, как будто время было чаем с вареньем, и каким хорошим тогда все представлялось, чудесным, жарким — пока Кира окончательно не просыпалась.

То и дело приезжал кто-нибудь из тусовки вэнлайферов, и они жгли костер во дворе, пели песни под гитару и играли в настолки. Никто больше не говорил про Яна. Кира редко о нем думала. Только теперь, когда его больше не было рядом, Кира увидела, чем он, собственно, был — может, не для всех, может, не в глобальном смысле, а крохотном: чем он был для нее. Термосом кофе. Этим горячим запахом, от которого хочется встать и начать жить даже после бессонной ночи. Чем-то, чего ждешь. Шорохом вещей.

Кира помнила, как прижималась лбом к спине Яна, и слова просто развязывались. Все эти узелки. Вечные дилеммы. Страхи будущего. Ужас бесконечности всего, кроме тебя. Твоя собственная конечность. Просто прижаться головой к спине другого конечного существа, и ничто из этого больше не важно. Можно забыться во сне.

Кира и теперь быстро засыпала. В этом было что-то безжалостное и абсолютно нежное. Все продолжится. Что бы ни случилось, все продолжит течь дальше. Кира и не заметила, что больше не ждала, не искала вокруг себя того, чем был для нее Ян. Она пропустила тот момент, когда он перестал быть частью ее дня.

Он не был болезненным, этот переход. У него даже не было физического ощущения. Ничего нового не появлялось, утрата — это только утрата. Внутри Киры немело что-то, что раньше болело. Теперь нет, и заботило это только тех, кто смотрел на Киру со стороны. Она замечала их бездонные несущиеся взгляды, и ей было неловко. Жалко их за то, что они чувствуют. Сама она не испытывала ничего такого. Может, когда-то раньше. Больше нет. Разве вы не видите? Почему?

Рафаэля все называли Рафой и общались с ним на «ты», хотя ему в следующем году исполнялось пятьдесят. Он был худой и крепкий. Рукастый. Один из тех людей с такой пепельной кожей, у которых не замечаешь ничего, кроме глаз. Голубые, как морозное небо, но смотреть в них тепло.

Он постоянно что-то чинил, потом приходил чумазый с баклажкой разливного пива и рассказывал, что узнал из документалок на ютубе. В его голове сопоставились два факта: на фургоне резина летняя, а уже зима. Он нашел знакомого, которому Ян отдавал колеса на сезонное хранение, и сам предложил свозить фургон в Питер. Кира отдала ему ключи, и впервые за месяцы фургон двинулся и исчез, а она осталась.

Они с Марианной украшали дом. По стенам протянули разноцветные гирлянды и мишуру. Кира нацепила точно такую же на улице, на металлический забор. Когда они закончили, уже было темно, как ночью. Они воткнули провода в удлинители, и все загорелось красным, зеленым, синим. Собака бегала от лампочки к лампочке и все обнюхивала.

— Красиво, — сказала Марианна. — Как красиво.

Рафа вернулся вечером. Кира отдала ему деньги за бензин и шиномонтаж, и теперь они просто стояли возле фургона, нелепо уставившись на колеса.

— Ты когда-нибудь слышала про то, как Советский Союз прикончил пиратство?

— Нет, — сказала Кира. — Не помню такого.

— Это было в семидесятые. Пираты постоянно нападали на торговые корабли — итальянские, американские, китайские. Все, короче. СССР пытался решить все дипломатическим путем, но из этого ничего не вышло. В итоге наши замаскировали военный корабль под торговый и пустили слух, мол, он перевозит золото и опиум. Пираты, понятно, купились. Сотни лодок поплыли к нашим, а наших там три сотни отборных морских пехотинцев. Наши всех перестреляли и сами ни одного не потеряли. С тех пор на советские судна не нападали.

— Никогда об этом не слышала.

— Я вот когда узнал, меня такая гордость взяла. Никто нам ничего тогда не сказал. Ни американцы, ни англичане. Никто. Вот тогда нас уважали.

— Это правда было?

— Есть даже фильм. Он художественный, но основан на реальных событиях.

— Я не понимаю этого. Этой гордости.

— А чем гордишься ты?

— Не знаю. Правда.

— В этом и проблема как будто. Мы понятия не имеем, чем нам гордиться. Все, что ни делаем, все не так. Вечно мы не такие. Неправильно думаем. Неправильно что-то делаем. Все правильные, а мы нет. А человеку же нужно чем-то гордиться. Не знаю. Мне нужно.

— Гордись тем, что ты нас постоянно выручаешь. Все чинишь. Вот, колеса нашел каким-то чудесным образом и договорился, чтобы их заменили. Сам свозил. Вот этим гордись.

— Да это ж все такое… обычное. Мелкое. Чем тут гордиться.

— Нифига себе мелкое. Я бы вот что делала, если бы ты резину не поменял? Как бы ездила на работу и в больницу?

Рафа махнул рукой.

— Я серьезно. Вот такое я могу уважать. Таким могу гордиться. А пираты… блин, серьезно, пираты?

Тамара предлагала, чтобы Кира переехала к ней хотя бы до родов. Кира не хотела никуда уезжать. На базе ее кормили. Зарплата вместе с пособиями давали ей достаточно денег, чтобы выплачивать кредит, заправлять машину и даже покупать что-то для себя. Вокруг были люди, с которыми ей нравилось проводить время, и природа, за которой ей нравилось наблюдать. Из всего этого теперь состоял ее день. Из таких дней состояли ее недели, а те складывались в месяцы.

Теперь, когда Рафа поставил на фургон зимнюю резину, Кира снова могла съезжать с асфальтированных трасс в лес, к застывающим озерам и скалам. Карта показывала, что Кира находится прямо на границе этой гигантской Ладоги, и Кира помнила, как видела ее тогда, несколько месяцев назад, но теперь ее нигде невозможно было найти. Вокруг были только заливы, шхеры, все эти подступы, но не сама бесконечно большая вода.

Только с вершин гор можно было увидеть вдалеке небольшой кусок, больше как намек, и Кира ездила по разным точкам и поднималась по скользким тропам. Она делала это для здоровья — чтобы набрать шаги и подъем, но внутри себя она надеялась и на это возвышение. Что на вершине что-то откроется ей и она посмотрит на все чьими-то чужими глазами, которые отныне будут принадлежать ей. Глазами какой-нибудь птицы. Кого-то, кто может лететь над всем. Но нигде для Киры не было трансценденции. Забытья. Нет. Сердце глухо билось под грудью. Шаги больно отдавались в легких. Забравшись наверх, Кира испытывала только глубокую усталость, но это же и давало ей нечто близкое к покою.

Вечерами она сидела возле фургона, положив плед на раскладной стул и прикрываясь еще одним сверху. Горел костер. Гасли дни. С другого берега озера поднималась луна.

Уже два месяца, как Кира перестала отправлять резюме в компании, где ей платили бы в несколько раз больше и где работа, по мнению мамы, была более достойной, чем профессия уборщицы. Сколько бы Кира ни пыталась объяснить, Тамара все равно отказывалась или просто не могла ее понять. Кира и сама не до конца себя понимала. Жизнь раньше виделась ей как дорога. Этот вечный прогресс. Поток, который либо пытается тебя смыть, либо несет вперед. Что-то внешнее. Теперь же жизнь была частью Киры. Она чувствовала, как существо внутри нее, это незаметное биение, ее ребенок, — как он тонет в ней, и тогда она ощущала себя бесконечной, потому что все, что он делал, этот плод, — тонул, но никак не мог улечься на дно. Значит, и не было дна. Он будет тонуть, пока его не вытянет наружу. Неужто все на самом деле наоборот? Это земля сверху, а небо внизу? Или он просто воздушный пузырь, который ищет воздух? Кто тогда она? Кто они друг другу?

Тамара переживала за ее будущее. За то, что Кира выпала из прогресса в том виде, каким Тамара его себе представляла. Но самой Кире казалось, что возможно, прогресс не про то, что мы узнаём или создаем что-то новое. Это не карьерная лестница. Не растущие цифры. Возможно, прогресс — когда новое поколение забывает что-то, что ранило предыдущее до самой сути, и наконец может идти дальше и быть чем-то другим. И все. Правда — и все.

В домики то и дело забирались жуки. Гости их обычно давили подошвой или бумажными полотенцами. Кира находила их раздавленные тельца и, даже зная, что в этом нет ее вины, чувствовала себя виноватой. Те были частью хрупкого мира, который Кира должна была беречь. Когда Кира замечала их на деревянной стенке, она брала их в ладони. Жуки были бойкими. Кира чувствовала дрожащие крылья на коже. Она выпускала жуков на улицу и наблюдала, как те улетают в заснеженный лес. Да, на улице было холодно, но Кире хотелось верить, что там их ожидает не смерть, а только вечный сон.

Внутри фургона отражался лунный свет. Холод. Вот от чего Кира проснулась. Изо рта шел пар. Кира посмотрела на панель автономки. Лампочка не горела. Она выключалась сама, если в баке оставалось мало топлива. Кира не стала заводить и проверять, и не стала снова включать печь. Она оделась, села на угол кровати и зажгла конфорку. Огонек засверкал ртом, и его синий газовый жар коснулся лица. Кира погрела у него руки и поставила кипятиться чайник.

В шкафчике лежала коробка с турецким яблочным чаем. Кристаллизированный порошок, который нужно было залить кипятком, и получалась сладкая чайная жидкость. Больше как горячий яблочный сок. Кира обнаружила его на днях, когда делала ревизию запасов. Следуя инструкции на упаковке, она насыпала в чашку три ложки, но потом добавила еще одну. Под кожей было аэропортное чувство. Сводило живот. Кира ненавидела не высыпаться. Она сунула нос под яблочный пар.

Теперь ей стало жарко. Кира открыла дверцу и вышла наружу. Ничего не шуршало. Ветер не дул. Все звуки исходили от нее и оглушали ее же. Ночь была такой светлой, что звезды меркли. В оцепеневшем озере отражался полумесяц. Гигантский. Размером с лицо. И их было два — один в воде, другой сверху. Кира стояла с чашкой на заснеженном берегу, и ей чудилось, будто кто-то цепляется за ее ноги, и она смахивала рукой, хотя знала, что это колются кристаллики снега.

Что-то лежало возле машины. Тень в форме кокона. Кира подошла ближе. Это был человек. Он свернулся, прислонившись спиной к передним колесам. Кира тихо забралась в фургон и достала из шкафчика нож. Тень не двигалась. Кира слышала, как по венам идет кровь. Казалось, сейчас тень взорвется миллиардом черных точек, каждая из которых полетит Кире в рот. Кира ткнула рукояткой в плечо или в то, что казалось плечом, и развернула лезвием вперед.

— Эй, — сказала она громко, — эй, блять!

Человек издал что-то между стоном и бормотанием во сне. В темноте открылись глаза и засияли так же, как все вокруг — снег, зеркала, нож. Светом люминесцентной лампы.

— Кира, — повторяло тихое эхо. — Кира? Это я. Кира?

Кира не убирала нож. Даже когда она моргала, на обратной стороне век ее слепил этот взгляд. Собаки лаяли вдали.

— Ян?

Он не был похож на себя. Дело было даже не в одежде. Не в том, что он зарос и волосы слиплись в комках грязи. Под его лицом было еще одно лицо. Под глазами еще одни глаза. Кира смотрела на него и не могла не видеть чужого человека.

— Не хотел тебя будить. И пугать.

— Отлично справился.

Кажется, он улыбнулся.

— Можно я тебя обниму? — спросила Кира.

— Я грязный.

— Я вижу.

Она ощутила его тело на своем. Даже под бушлатом можно было нащупать острые кости его плеч и лопаток. Ян громко дышал. Кире показалось, что он плачет, но она не видела слез на его лице.

— Ты жив?

— Я здесь, — сказал он.

Она сделала ему чай и приготовила поесть. Он не хотел заходить внутрь и оставался на своей походной пенке снаружи. Сказал, что испачкает салон. Кира вынесла тарелку с макаронами и нарезанными сосисками, и он ел медленно, по кусочкам.

— Кажется, будто прошел миллион лет, — сказал он.

— Да.

— Ты что-то сделала с волосами.

— Продала.

— Тебе идет.

Ян часто оборачивался на Киру. Ненадолго. Взгляд был даже не неловким, он будто проверял, здесь ли она еще.

— Что с тобой случилось?

— Я начал слышать ее, — сказал Ян.

— Кого?

— Степь. Поле. Землю.

— Слышать?

— Да. Слышать, что она говорит.

— Ты сошел с ума.

— Даже не слышать. Мне кажется, я всегда ее слышал. Я начал ее понимать. Я видел ее сон.

— Это даже хуже!

Они почти не говорили до рассвета. Ян достал из багажника головку душа и шланг и подсоединил их к трубе на машине. Он разделся полностью и встал под слабый напор ледяной воды. Ветер с озера скреб по мокрой коже, как асфальт на скорости, и там, где он прикасался к Яну, обжигал. Минуту спустя Ян уже не ощущал холода. Под кожей хлынуло тепло. Ян стоял мокрый и голый, наблюдал, как поднимается зимнее солнце, и горел жаром изнутри.

Красные руки опухли и дрожали. Ян порезался, пытаясь побриться, и Кира забрала у него свою бритву для ног и остригла ему бороду и волосы ножницами. Ян избегал смотреть ей в глаза, а она ему. Это не были глаза, которые они помнили.

— Ты знаешь, что не все реки впадают в море? — спросила Кира.

— Что?

— Я словила гиперфокус на реках. Прочитала всю «Википедию». И короче, некоторые реки не впадают в море. Ты это знал?

— Ну да, некоторые впадают в озера.

— Тоже не все.

— Некоторые еще в другие реки.

— Да, такие тоже есть. Но есть и те, которые никуда не впадают. Они просто кончаются.

— Они не могут просто кончиться.

— Они кончаются болотом или утекают в пески и испаряются под солнцем. То есть они не впадают в Мировой океан. Они просто рождаются из земли, текут по ней и исчезают.

Она отвернулась. Ян не видел ее лица. Ее затылок был как одуванчик, и это все, о чем он думал. Все, о чем хотел думать, но и от этого его тоже трясло.

— Почему мы говорим о реках?

— О чем нам еще говорить?

— Мы можем говорить о чем угодно. О чем ты хочешь поговорить?

Кира молчала.

— Я не знаю. Я правда не знаю. Я не знаю, можем ли мы двигаться куда-то дальше. Понимаешь?

— Что ты хочешь сказать?

Она повернулась и расстегнула куртку.

— И? Ничего.

— Я хотела тебе сказать, что я сама приняла это решение. Но это неправда.

— Все хорошо.

— Я ничего не решала. Ни сейчас, ни тогда. — Кира прикусила губу и посмотрела вверх. — Понимаешь? Я просто… я не знаю. Я даже не помню. Все просто обрывается. Мне кажется, что я ничего не решала. Я помню, как я лежала. Мы не говорили об этом. Я не знаю. Может, и говорили. Я ничего не помню. Я просто оцепенела.

— Все хорошо. Кира. Все хорошо.

— А что, если это была я, знаешь? Что, если я сама того и хотела? Или даже если не хотела. Мы же планировали свадьбу. Это логично.

Ян встал возле Киры, и она прислонилась к нему, и тогда он ее обнял.

— Ты на меня не злишься?

— Что? Нет. Нет. Конечно, нет.

Ничего еще не произошло внутри него. Все его существо онемело. Он ничего не чувствовал.

— Поехали на Север, — сказал Ян.

— Мы уже на севере.

— На настоящий Север. Кольский полуостров.

— А что там?

— Там что-то совершенно другое. Там деревья меньше человека. Не прям меньше, но там едешь и видишь, как сосны, березы и ели становятся короче, тоньше, начинают извиваться в форме ветра. Ты понимаешь, что это просто лес уменьшается. Арктика. Ты понимаешь, что это деревья становятся ниже, но это не то, как это ощущается. Ты чувствуешь, будто лес за окном тот же самый. Это с тобой что-то происходит. Это не лес меняется, а ты. А потом появляются древние горы. Синеватые, дальние, громоздкие, но не острые. Пологие. И что-то происходит, и как будто… как будто у земли есть сердце и ты слышишь, как оно бьется. Ты всегда его слышал, но не замечал, потому что это был один и тот же ритм. Как когда живешь в городе и не слышишь его вой. Кондиционеры, тормоза, хлопающие двери. Тебе кажется, что это тишина. И вот там ты слышишь сердцебиение, и оно другое. Медленное. Но постоянное. Ничто там не исчезает. Не кончается. Там все реки впадают в океан.

— Звучит чудесно.

— Поехали?

— А сколько это стоит? Я имею в виду — бензин.

— Не должно быть много. Мы почти там. Два бака — и мы там. Полтора, если не будем гнать.

— А обратно?

— Обратно? — сказал Ян. — Обратно куда?

Кира не ответила. Она взяла рулон бумажных полотенец, начала отдирать по одному и протирать мытую посуду.

— Я понимаю, — начала она, — что после всего… после того, что с тобой произошло, ты хочешь просто уйти. От всех. От этого мира. Но я не могу. Я здесь стою на учете в поликлинике. Мне хорошо здесь. Правда хорошо. Я не хочу никуда уезжать.

Ян смотрел на нее и не отворачивался.

— Я понимаю, что эта не та жизнь, о которой ты мечтал.

— Да, — сказал он, — не та.

Может ли воздух двигаться медленнее? Кира видела его, все миллиарды частиц, текущие здесь, перед ее глазами, — но могло ли это быть на самом деле? Ее сердце билось в том же ритме, это все остальное начало отставать.

— Я уверена, что Марианна даст мне пожить у нее. Либо я поживу на турбазе. Это не проблема. Правда. Это твоя машина. Ты ничего мне не должен.

Его губы разошлись по сторонам как бы в улыбке — не как бы. Он улыбался и качал головой, уставившись вниз.

— Блин, — сказал Ян, — это больно.

— Такое случается. Все нормально.

— Чтоб меня.

Ян вытер глаза и нос.

— Ага, — сказал он.

— Если тебе принципиально оформить все как можно раньше, я могу отпроситься с работы. Я не думаю, что кредит как-то с тобой связан. Я брала его до свадьбы. Но мы можем проверить. У мамы есть друг. Он юрист. Он может проконсультировать, как лучше сделать.

Ян смотрел на коврик в салоне так, будто видел его впервые. Потом на шкафчик. На обувь, по которой стекали куски талого снега.

— Скажи что-нибудь.

— Я просто… — начал он. — Я не думал, что это так больно.

— Что?

Ответы складывались на его лице и распадались. Весь мыслительный процесс вывернулся наружу.

— Это как тепло для обмороженного тела.

Он смотрел Кире в ноги. На ней были вчерашние розовые носки. Кире стало неловко, и она села по-турецки почерневшими стопами кверху.

— Я здесь, — сказал Ян. — Я никуда не еду.

— Ты мазохист или что?

Они оба молчали.

— Я здесь, — сказал Ян.

— Это не звучит как счастье.

— Нет.

— Тебе нормально с этим? Жить теперь так?

— Это не навсегда. Потом будет что-то лучше.

— Почему ты так думаешь?

— С нами случилось столько всего плохого. С нами обязано случиться что-то хорошее.

Кира повернулась к нему.

— Ты ведь знаешь, что это так не работает? Мне нужно знать, что ты понимаешь, что это так не работает. Есть только наши действия и их последствия. Все. Больше ничего нет. Ты это понимаешь, да?

Ян прикусил губу.

— Я это понимаю, — сказал он.

— Зачем тогда тебе это все? Ты не хочешь счастья?

— Счастье — не то, что разумно хотеть. Что вообще такое счастье? Я и так счастлив.

— Реально?

— А что?

— Ты не выглядишь счастливым.

— Я не говорю, что я счастлив прямо в этот конкретный момент. Но я могу стать счастливым через секунду.

— Раз.

— Попробуй еще.

— Раз.

— Ты считаешь неправильно. Слишком быстро. Надо как парашютисты, когда они летят вниз и отсчитывают, когда им выпустить парашют.

— Это как?

— Падаю раз. Падаю два. Падаю три…

— Падаю раз, — сказала Кира и вылупилась на Яна, ожидая, что он засветится, как мир на рассвете. — Не работает.

— А если ты меня поцелуешь?

Его глаза зеленели, как дикая трава. Через щели в фургон задувал холодный ветер. Кира поцеловала подушечки своих пальцев и приложила их к щеке Яна.

— Что-то есть, — сказала она.

Это в тот день вышло громадное солнце? Нет. Уже весной? Это явно было до того, как у них сломалась машина. Все расплывается. Когда-то тогда солнце засветило так, будто весь мир был просто обязан знать, что оно вышло. У Яна до сих пор тряслись руки, и за рулем сидела Кира. Они ехали то ли в магазин, то ли в кино, и она свернула на обочину, чтобы не потерять этот свет за домами. Ян убрал козырек и, щурясь, посмотрел на то едва теплое солнце.

— Расскажи тот сон, — сказала Кира.

— Какой?

— Земли. Сон земли. После которого ты начал ее понимать.

Ян повернулся к ней. Что-то, что раньше пропадало в его глазах, теперь оставалось там же. Птицы летели низко. На полке под лобовым стеклом, и на тканевых креслах, и на теле Киры лежал свет, и она не могла различить, где заканчивается он и начинается она. На секунду ей показалось, что нет ничего, кроме воздуха. Что она наконец летит. Стая уток скрылась за крышей, а Кира все равно чувствовала, как у них пульсирует кровь между крыльев.