Комната, вероятно, была больше, чем Ян осознавал. Либо так, либо она заканчивалась чуть дальше кончиков его пальцев, прямо посреди плоского мужчины на другой стороне хлипкого столика, что сделало бы это заведение самым крохотным баром на свете.

— Скажите, есть вы или нет вас в Книге рекордов Гиннесса? — спросил Ян, кажется, уже не в первый раз.

— Светлое или темное, — ответил женский голос. — Еще раз говорю, есть только светлое или темное.

Напротив него сидел мужчина, и выглядел он как худшее, что может приключиться с живым существом. Он пил херес, водку, коньяк торопливо, тревожно, как будто в его горле был ком, который никак не мог пройти, и мужчина пытался его залить, размягчить, протолкнуть внутрь. Глаза мужчины были пустыми. Когда он слышал что-то, они сжимались в тоске, и снова все пропадало.

— Вы можете выключить музыку? — спросил Ян.

— Что?

— Музыку. Можете ее выключить? Или включить другую песню?

Сколько Ян здесь был, играл один и тот же трек. Одна и та же мелодия в разных ремиксах. «Вечно молодой».

— Надо найти другую работу. Это уже невозможно.

Мужчина покачивался в такт и беззвучно подпевал. Ян вспомнил, что этот самый мужик и подходил к музыкальному автомату, тыкал в сенсорный экран, а потом хлопал сбоку, как по телевизору с антенной.

— Эй, здоро́во, — сказал Ян.

— Здоро́во.

— Как сам?

— Как сам? — ответил мужчина.

А ведь Ян думал, что он нормальный мужик. Просто не задался день. Они выпили еще по стопке, взяли по блюдцу орешков и стали друг в друга кидаться. Ян несколько раз попал ему прямо в лоб.

— Ну-ка хватит, — сказала женщина, и Ян с мужиком подняли руки.

Они молча смотрели друг на друга. Что-то темное было в этом взгляде. Не злоба, не опьянение. Что-то под этим. И дело даже не в том, что мужчина глядел так, будто больше всего в жизни хотел убить Яна. Не само желание убийства, а то, как он хотел это сделать. Ян не видел, но чувствовал это желание в теле. Абсолютный дикарь. Его лицо было лицом человека, которого свели с ума все эти смыслы. Тот факт, что их можно придумать. Любая вещь может обрести смысл. И любая вещь может его утратить. Что угодно. Семья. Жизнь. Швабра. Найди десять человек, которые считают швабру высшим предназначением человеческой жизни, и это станет правдой. Правды нет в природе. Это не дерево и не камень. Это договор. Ян видел отчаяние в глазах мужика. Ничего не имело смысла. Все врали. И вот он был тут в поисках выхода. Он не убегал от реальности. Он пришел сюда сжечь все пустое, всю эту мишуру в себе. Что-то детское проскочило в его глазах. Любопытство. Он хотел посмотреть, есть ли за всем этим мусором что-то еще. Что-то настоящее. Ян взял еще стопку и снова чокнулся с дикарем. Он понял его теперь. И дикарь понял, что он его понял. Они потянулись друг к другу пожать руки, и только Ян прикоснулся к его пальцам, как мужчина пошатнулся, трещина пошла по его лицу и груди, и еще одна, и еще одна, и все обрушилось. Ян смотрел на желтую стену. Его кисть была в крови.

— Так, — сказала женщина. — Все. Иди отсюда. Иначе полицию вызову. Я серьезно.

— Вы это видели?

— Почему они все его так любят?

— Кого?

Женщина вышла из-за прилавка с ведром, села на корточки и стала скидывать в него осколки зеркала.

— Извините, — сказал Ян.

— Иди отсюда, дорогой. Иди. Испорти кому-нибудь еще вечер.

Можно было подумать, что, выйдя из душной наливайки, он ощутит всю ширь бескрайнего космоса, но над головой сырела бетонированная ночь, так что походило это все скорее на подвал.

Следующие ночи он провел на остановках. Ян больше не садился в первый попавшийся автобус. Что-то должно было кликнуть, чтобы он поехал дальше. Автобус должен был быть правильным. Тем самым. В один день Ян не сел ни в один автобус. Они все ехали не туда.

Все спало в этом городе или что бы это ни было. Все спало, кроме продуктового и заправки. Единственные огни, к которым вели все местами освещенные дороги. Здесь не было бара, не было круглосуточной наливайки. Тем, кто терялся в ночи, искал в ней жизни, искал тепла другого человека, нужно было идти за продуктами или на заправку. Выпить. Никто не понимает, что суть выпивания не в алкоголе, не в блаженном онемении на несколько часов. Нет. Суть в том, что ты приходишь и видишь, что не один ты потерян, не один ты увяз, не один ты рвешься, ломаешься, бьешься об стенку, пока все остальные забываются в нормальной, счастливой жизни, — что ты не один.

В продуктовом можно было купить плохой алкоголь по цене очень хорошего, но внутри пить нельзя, нужно идти наружу, туда, откуда бежал, от чего спасался. Выходишь, и тебя поглощает все то же. Настигает за углом. Во дворе, освещенном гало из теплых окон людей, которым за ними хорошо.

Ян лежал на деревянных скамейках, дышал их сыростью и чувствовал, как краска отшелушивается и втыкается в его одежду, волосы и кожу. Эти бетонные стены. Они выглядели как каюта. В иллюминаторе билось серое море. Куда он плыл? Этот корабль. Куда? Прошел еще один день, прежде чем направление потеряло значимость. Когда подъехала маршрутка, Ян сел в нее не задумываясь, как будто именно ее он и ждал.

На двухэтажном доме было красными буквами написано «АВТОВОКЗАЛ». На другой стороне дороги возвышалось белое здание, похожее на железнодорожную станцию. Оно упиралось в пыльное небо типичной вокзальной башенкой с часами. Нигде не было написано название города.

— Где мы? — спросил Ян.

— Отвали от меня. Не подходи.

Местная сумасшедшая. Она кидалась на людей и кричала, будто они ее режут. Полиция ее забрала, но потом она вернулась.

— Ты уже понял? — спросила она.

— Что?

— Где ты?

— Почти.

— Нет! Это Краснодар!

Одноглазый старик циркулировал между автобусов. Он что-то говорил водителям, и те качали головой и отодвигали его, чтобы захлопнуть дверцу.

— Подзаработать хочешь? — спросил старик у Яна.

— Возможно.

— Ты куда едешь?

— Я не уверен.

Старик махнул рукой и вернулся к автобусам. У Яна не осталось денег. Телефон куда-то исчез. Ян проверил все карманы трижды, но его там не было. В карманах вообще ничего не было. Когда он совал в них руки, под ногти забивался песок. Рядом на асфальте лежала пачка сигарет. Ян решил, что это его, хотя он никогда не курил «Винстон» и не пользовался кнопочной зажигалкой, которая лежала внутри. Он сел в тени и закурил.

— Работу ищешь? — спросил старик. Он был лысым и выцветшим. Хоть на коже и лежал загар, она все равно отдавала мертвецкой бледностью.

— Мы вроде уже пообщались.

— Когда?

— Не знаю. Но мы уже говорили.

Старик смотрел на него растерянно. Ян смотрел на него так же. У одноглазого старика отрос второй глаз.

— Не помню такого.

— Может, это был кто-то другой.

— Этот? — спросил двуглазый старик, показывая на одноглазого.

— Наверное.

— Не бери у него ничего. Он ищет, с кем отправить… ну сам знаешь.

— Нет.

— Ну, наркотики.

— Серьезно? Какие?

— Не знаю. Так что, работу ищешь или как? — Он говорил с сигаретой во рту, будто там у него был еще и носок. Это придавало ему вид бывалого. Бывалого не в чем-то одном, а во всем сразу. Бывалого жителя этой планеты.

— Какую работу?

— В полях.

— Что в полях?

— Собирать баклажаны.

— Собирать баклажаны? Что это за работа вообще?

— Работа как работа. Ты ведь ешь баклажаны. Кто-то их продает, кто-то их выращивает. Кому-то надо их собирать. Вот, смотри. — Старик подвел его к столбу и показал на бумажное объявление: РАБОТА С ПРОЖИВАНИЕМ.

— И?

— Это реклама фермы. Где собирают баклажаны.

— Тут ничего про это не написано.

— А ты думаешь как, они напишут, что ищут людей на сбор баклажанов?

— Ну да.

Старик покачал головой.

— Это было бы не комильфо.

Он оказался таксистом. В салоне играла какая-то попса, которую только в такси и услышишь:

Машина виляла по узким улицам. Через открытые окошки прорывался теплый воздух. Он был плотный. Будто ему не хватало места между всех этих домов. Его сгустки попадали в салон, как люди забиваются в вагон метро в час пик. Они были чужими для Яна, и он был чужим для них, но он дышал этим воздухом, и тот расходился по его телу.

— Вроде едем, а как плывем, — сказал таксист.

— А?

— Как в море.

Ян ничего не ответил, но теперь, когда таксист произнес это вслух, осознал, что все последние минуты чувствовал то же самое.

— Откуда сам? — спросил таксист. Его голос был веселым.

— Правда интересно?

— Ехать пару часов. Сдохнем без разговора.

От жары и похмелья болела голова и тошнило. Ян подумал, что Кира сможет позагорать. Он иногда думал о ней по привычке. Доставал сигарету и боялся, что Кира сейчас скажет, будто он слишком много курит. Она никогда такого не говорила, но он все равно этого ждал. Никого не было, и ее голос в голове звучал иначе.

Возможно, сегодня он нашел бы пару клиентов на съемку. Все бы выбрались на пляж после дрянной дождливой недели и захотели бы доказательство того, ради чего приехали: они на море, их слепит южное солнце. Все у них хорошо.

Это осталось где-то позади. Это могло произойти, но не произошло, и теперь не произойдет никогда. Ян ощущал эту потерю комом под селезенкой и до боли жмурился.

— Как там платят? — спросил Ян.

— А?

— Платят нормально?

— Да как везде.

Он подзаработает, найдет Киру, и все будет как было. Он скажет, что нашел работу, а телефон у него украли. Может, он оставил его в фургоне? Он не сбежал, а ушел искать деньги. Если подумать, именно это и произошло. Если он вернется с деньгами.

— Красный седан, — говорил таксист. — Коровка. Женщина переводит через дорогу дочурку…

— Что говорите?

— А?

— Вы что-то говорили.

— А, я всегда болтаю, когда нервничаю. Что вижу, то и говорю.

— А чего нервничаете?

— Да не нервничаю. Не люблю этот выезд.

Водитель замолчал, когда они понеслись по пологой трассе. Он разрешил курить на ходу, так что Ян открыл окошко и, прежде чем затянуться очередной сигаретой, высунул голову, как пес, глубоко вдохнув бражный ветер. Все клетки его организма сменились снова.

Холмы и курганы уступили место равнине. За окошком ничего больше не появлялось. Только пропадало, пока не осталась пустошь кубанской низменности и короткие кривые кизилы.

— Никого, — бормотал водитель. — Ничего. Никогда.

Они давно свернули с трассы и теперь съехали с убитой дороги на грейдер. Машина поднимала пыль. Они закрыли окна и не курили. Водитель больше ничего не спрашивал. Вдалеке показались деревенские дома. Дворов десять. На улице было пусто. Таксист остановился возле деревянных ворот с разноцветным орнаментом. От них шел аккуратный забор по грудь и дальше изба с пластиковыми окнами, в которых было видно растения, рыжего кота и тюль.

— Вот и приехали, — сказал таксист. — Удачи.

Ян хапнул дверцу — та была плоской, и ничего похожего на ручку он не мог нащупать, как ни старался.

— А где ручка-то у вас?

Таксист не обернулся, а посмотрел в зеркало заднего вида.

— Да все там же.

Там же она и оказалась. Ян вышел, и такси поехало разворачиваться. Он постучал по бамперу. Водитель остановился и опустил стекло.

— Ай?

— А за поездку вам заплатить? — спросил Ян.

— А мне на карту переведут.

Стекло поехало обратно, но Ян поднял указательный палец, и водитель выглянул полоской глаз из салона.

— Что это за место? — спросил Ян.

— Ферма.

Такси тронулось и пропало в облаке пыли. Ян постучал в дверь, но она уже и так открывалась с другой стороны. Оттуда вышел смуглый мужчина за шестьдесят с густыми седеющими бровями. Они прыгали по лицу так, будто не было языка. Они одни отвечали за всю коммуникацию. Мужчина пригласил Яна внутрь. А он что? А он зашел.

Кира лежала на полотенце в своем розовом бикини и солнцезащитных авиаторах Яна. Жара стояла такая, что Кира чувствовала ее вес. Спина и бедра потели, и Кира думала об этом и ни о чем другом.

Прозвенел будильник на телефоне. Кира достала солнцезащитный крем и снова намазалась. С прошлого раза она так еще и не зашла в море. Слишком много людей. Она перевернулась на живот и расстегнула верх от бикини. Копчик был влажным, потом он высох и вспотел снова.

Ян исчез. Кира заявила в полицию о пропавшем человеке. Они сказали, что он, наверное, ушел в запой или куда-нибудь уехал. Подальше от семейной жизни. Мужчинам это нужно. Они исчезают в быте. Забывают себя. И сбегают. Только чтобы вспомнить, кто они есть. Обнаружить в себе этого пропавшего человека.

Кира тоже сначала подумала, что Ян просто сбежал. Но все его документы и фотоаппарат остались в машине. Даже телефон. И вообще он оставил свою машину. Полицейские согласились, что это необычно, но опять же — и не такое случается. Обещали позвонить, если он объявится. Но никто не звонил — ни из полиции, ни из больницы.

Фургон стоял там же. Кире было лень куда-то ехать. После пляжа у нее совсем не осталось сил на что-либо — даже поесть. Она была уверена, что и не голодна, но, достав из шкафчика хлебцы, съела всю пачку, потом сварила кашу, пожарила яйца и доела сосиски, покрытые каплями конденсата.

Это не придало ей сил. Она устала еще больше. Время даже не дошло до ужина. Кира легла на кровать. Окна с обеих сторон были открыты, и тянуло ленивым сквозняком. Кира уснула в опухшие сны, и те тоже ее изматывали.

Она проснулась в ночи. Простыни липли влажной прохладой. Было душно и зябко. Кира переоделась. Верхнюю одежду повесила на передние кресла. Трусы убрала в прозрачный зип-лок к остальным вонючим трусам и носкам. Там лежали и вещи Яна. У них был более резкий запах. Кира глубоко вдохнула и закрыла пакет.

По окнам ползли жуки. В салоне летало что-то мелкое и растерянное. Оно не билось о стекло, просто тыкалось в предметы, садилось то на один, то на другой, потом снова взлетало. Один раз оно вылетело наружу, но потом залетело обратно и продолжило искать выход, как будто он не был окном.

Сон не возвращался. Он был как регулярный автобус, который только что уехал. Кира надела шлепанцы и вышла наружу. Бриз, хоть и соленый, отдавал свежестью. В темноте обрушивалось море. Кира сказала себе, что дойдет до перекрестка и обратно, но вместо того, чтобы развернуться на светофоре, двинулась дальше, до ротонды возле Морского порта, и села на скамейку.

Старая кошка с потекшим глазом запрыгнула к ней на колени. Мордашка была в шишках, пасть не закрывалась, и из него воняло. Кира гладила тощую холку и грудь. Кошка дергалась от ее прикосновений и жадно просила еще. Наласкавшись, она долго крутилась и мяла лапами тело Киры.

— Ну что ты? Что ты? Ложись. Спи. Хочешь, расскажу тебе сказку? Хорошо, сейчас. Жил-был котенок. Такой же котенок, как все котята, только у него был очень тихий голосок.

Кошка наконец улеглась на коленях, и Кира стала гладить ее между ушей.

— Котенок жил на улице и никогда не знал свою маму. Он не знал, что существуют мамы. Он только чувствовал, что должен быть кто-то больше и громче него. Кто-то, кто любил бы его и заботился. Мимо проходили люди. Котенок не знал, но они шли на работу. Что вообще такое работа? Котенок никогда про такое не слышал. Он думал, что все живут так же, как он, и не понимал: куда все идут? почему все такие большие? почему все такие громкие? Он мяукал, чтобы его заметили и приласкали. Но все проходили мимо. Не потому что им не нравился котенок. Они просто его не слышали. Понимаешь? У него был слишком тихий голосок.

Кошка обмякла. Кира коленями чувствовала ее глубокий сон. Когда рассвело, кошка зевнула, потянулась, вылизалась и убежала.

Тело чесалось. Дойдя до фургона, Кира надела купальник, взяла косметичку и отправилась на пляж. Вода обжигала холодом, но Кира осталась в ней и вскоре перестала что-либо чувствовать. Ей казалось, и даже не казалось, а открылось, что она может не выбираться на сушу. Ничего не было для нее во всем этом воздухе. Существовала граница, рубеж — и Кира его перешла. Она сама не знала, зачем зашагала обратно на берег. Наверное, эта была одна из тех глупых вещей, которые люди делают просто потому, что так принято.

Кира помылась в общественном душе с шампунем, кондиционером и гелем. Там же она почистила зубы и побрила ноги. К тому времени, когда появились первые купальщики и бегуны, у Киры уже кончились планы на день. Она вернулась в фургон, потому что не знала, куда еще идти.

В столовой, куда мужчина отвел Яна, висел небольшой плазменный телевизор. Под ним на тумбочке лежал микрофон для караоке. Рядом стоял видеомагнитофон, на котором валялись диски с американскими боевиками и мультиками.

Стол был на десять человек. Стулья деревянные, как будто дубовые, но скорее сосновые, выкрашенные и вытесанные под дуб. На сидушке, спинке и подлокотниках вздувались узорчатые подушки. Они смотрелись богато, как и вся комната с пустующими шкафами под потолок, люстрой и классическими английскими обоями. За порогом начиналась кухня, и все там было пластиковое, разноцветное и дешевое. Ремонт дотуда еще не дошел.

— Ну что? — спросил мужчина. — Алкашка или наркотики?

— Что?

— С чем у тебя проблемы?

— У меня нет проблем.

— Первая стадия. Отрицание.

— Я на работу приехал.

— На сбор?

— Ага.

— Это хорошо. Пособираешь.

— А что по оплате?

— Сразу деньги. Вот ведь народ, а? Ть. Как помочь, так давайте бесплатно. На такси подвезите бесплатно. Накормите за свой счет. Дайте крышу над головой. Все дайте бесплатно — еще и заплатите.

— Чего?

— Оплата нормальная. По рынку.

— Это сколько?

— Две тысячи рублей за смену.

— Ладно. Суточные выплаты?

— Суточные. Долг погасишь — будешь суточно получать.

— Какой долг?

— За такси. Потом ужин, наверное, будешь, да? Завтра — завтрак? Ночью спать где-то надо.

— И сколько это?

— Такси? Три тысячи рублей. Проживание — тысяча-полторы.

— Звоните таксисту, пусть заберет меня обратно. Это хуйня какая-то.

— Ладно. Давай деньги за поездку сюда и обратно — и вызову.

— У меня столько с собой нет. Ну серьезно. Я вернусь, потом переведу.

— Дорогой, ну так дела не делаются. Либо отдавай долг деньгами, либо отрабатывай.

Ян заметил растительность на лице и голове мужчины — волосы росли даже под глазами и в ушах, — и она показалось ему то ли первопричиной, то ли ответом, но не являлась ни тем, ни другим. Просто волосы. Они никак не приближали Яна к пониманию существа, которое стояло прямо напротив него, потому что это был обычный мужик. У него не имелось ничего, что, как казалось Яну, должно было быть у такого человека. Тупая усталость во взгляде, и все.

— Слушайте. Как вас зовут?

— Поздновато спрашивать имя, не думаешь?

— Меня зовут Ян. Ян Трояновский. Я вам переведу деньги. Даю слово.

— Я тебя не знаю. Ты или алкаш, или наркоман. Твое слово ничего не значит.

— Вы серьезно?

— Ян. Я здесь, чтобы тебе помочь. Это место — здесь люди вроде тебя получают помощь. Шанс на другую жизнь. Работу. Ты сам видишь, куда себя завел? Ты не можешь ничего сам решать. Я хочу, чтобы ты перешел от отрицания к принятию. Ты можешь обрести здесь счастье.

— Так не бывает, — сказал Ян. — Этого не может сейчас происходить.

— А почему тогда происходит?

— Мне бежать, что ли?

— Без толку.

Ян толкнул стол в живот мужчины и выбежал на улицу. Небо багровело на горизонте. По улице шла бабушка, упираясь тростью в песок. Ян подбежал к ней и открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашел слов и вместо них выдал подавленный стон.

— Кыш, — сказала старушка и легонько ударила его тростью по коленям. — Кыш-кыш.

Он покрутился, ища сам не зная что, и, что бы то ни было, он этого не нашел. Вокруг было пусто. Ян побежал по дороге, в ту сторону, куда, насколько он помнил, уехало такси.

Пыли больше не было. Ничего не двигалось. Кусты. Жуки. Воздух. Все застыло, и Ян бежал не через пространство даже, а через оцепеневшую жизнь.

Он потерял дыхание метров через сто. В боку кололо. Ян продолжал бежать. Метров через пятьсот он услышал что-то сзади и, обернувшись, увидел желтые фары УАЗа «Патриот».

УАЗ не гнал и аккуратно объезжал ямы. За рулем был тот же мужик. Он смотрел не на Яна, а на дорогу и выглядел как человек, который работал весь день и думал о том, что завтра тоже придется работать весь день, и что вся его жизнь это работа.

Ян продержался еще несколько минут, потом перешел на шаг. Когда легкие перестали разрываться от вдохов, он свернул в поле и пьяно побежал по тяжелой сырой земле. УАЗ остановился. Спина Яна судорожно сжималась, предчувствуя дыры. Ян был уверен, что мужчина сейчас начнет по нему стрелять. Он встал с поднятыми руками и обернулся, но на дороге никого не было. Только кровавая пыль.

Поле таяло, как шоколадное мороженое. Ян соскальзывал в него и падал, вставал и шел дальше. Темнело. Звезд не было видно. Луны тоже. Только почвенная тьма окружала Яна, и он извалял в ней одежду, руки, лицо. Прохладнее не стало. Это был тот же невыносимый мир, но теперь в нем выключили свет.

Ян наступил в яму и, упав, осознал, что это траншея. Он выполз из нее. Пальцы и ногти терлись о теплый асфальт. Ян лег на него, уставился вверх и ничего не увидел. Дыхание кололось о ребра и позвоночник.

Прошло мгновение или вечность. Что-то замелькало в небе и увеличивалось в своем искрящем свечении. Это ангел спускался к нему, чтобы обнять и унести на другую планету. Время пришло. Забирайся. Устраивайся. Лететь долго, и ты пока можешь поспать. Спать? У меня столько вопросов. А у меня есть все ответы, и у тебя теперь все время мира, чтобы их понять, но пока поспи, отдохни. Нам некуда торопиться. Отныне все вечно и хорошо. Тело Яна задрожало изнутри. Можно хотя бы один? Ну давай. Один. Я… Ты… Какой вопрос выбрать? Я не знаю, сказал ангел. Это тебе решать. Он никуда не делся, но голоса больше не было слышно. Был только свист металлических легких. Возле головы Яна тарахтел УАЗ «Патриот».

— Говорил же, что без толку, — сказал мужчина.

Дальний свет фар лучами расходился над Яном. Он видел пыльную дымку, и она текла, и Ян ждал, что что-то случится, когда он поднесет ближе руку. Его пальцы засияли, но он ничего не почувствовал, и ничего не произошло. Ян хохотнул и заплакал.

— Садись, — сказал мужчина. — Не позорься.

Ян поднялся и пошел к дверце, но мужчина отвел его обратно на свет.

— Смотри, что ты наделал. Весь грязный. Мне вот этого в салоне не надо. Хотел по-человечески тебя довезти, но сам виноват, теперь придется идти на своих двоих.

Они двинулись обратно. УАЗ «Патриот» сзади. Ян впереди в свете фар. Он попытался закурить, но зажигалка намокла в грязи и не искрила.

— Есть огонек?

Это рассмешило мужчину. Он прикурил Яну сигарету из открытого окошка. Ян мог сделать что-нибудь. Взять за клетчатую рубашку, тряхнуть, чтобы он ударился о руль, вывалить наружу. Спрятать его в земле. Копать бы даже не пришлось. Просто вдавить внутрь, и земля бы сама его проглотила. Ян мог бы сделать это и уехать на машине. И он хотел так сделать, но вместо этого побрел по дороге. Горло сжалось и не давало затянуться табачным дымом. Ян кашлял, и глаза мокли от слез. Сигарета потухла, мужчина снова ее прикурил.

— Можно еще одну? — спросил Ян, уже со второй во рту.

Мужчина включил свет в салоне, глянул в подстаканник возле рычага переключения передач и, нащупав зажигалку, отдал ее Яну.

— Бывают же люди, — сказал мужчина. — А нам с ними жить.

Первое, что Ян Трояновский увидел с утра, — заросшее лицо старичка, который сидел возле него по-турецки. Его волосы еще сохранили цвет, но кожа была в сухих морщинах и темная, как от копоти. Может, это ночь лежала на его лице.

— Теперь мы работаем, — сказал он.

Ян потрогал корку на левой щеке. Видимо, стер, выбираясь из траншеи. Кровь засохла на бороде и похрустывала. Он попытался встать, но упал от боли. Ногу сводило судорогой. Ян выпрямил ее и прижал обеими руками к дощатому полу.

В комнате, кажется, находилось еще несколько человек. Здесь не было кроватей, худые матрасы лежали почти вплотную друг к другу. За окном еще не рассвело, и Ян едва различал предметы и людей. Никто не включал свет. К Яну кто-то подсел.

— Я Димас.

— Ян.

Они пожали руки.

— Сколько вы тут уже?

— Я пару месяцев. Мамай сколько уже, год?

Старичок не ответил, просто продолжал смотреть туда же, куда уставился до этого. По стеклянности взгляда Ян понял, что глядеть там не на что, но обернулся. Там просто была темнота.

— Остальные пацаны кто полгода, кто месяц.

— Тоже, типа, за долги?

— Ну, типа. Я на работу приехал. Да все на работу. Вон только Леший в Крым ехал-ехал и не доехал. Хозяин подобрал его на дороге и привез сюда.

— И сколько заработали?

Димас рассмеялся.

— Сколько времени?

— Четыре, — сказал другой мужчина из угла. — Вставай. Ща хозяин придет.

Они выстроились в очередь. Открылась дверь, и внутрь зашел мужчина.

— На, — сказал кто-то Яну и сунул ему в руку стакан.

Ничего не было видно. Ян переступал с ноги на ногу, продвигаясь вперед. Все молчали.

— Что это? — спросил Ян.

Мужчина налил ему грамм пятьдесят чего-то и дал пачку сигарет.

— Кофе, — сказал он.

Вокруг все опрокидывали стаканы себе в рот. Ян сделал то же самое. Это был разбавленный спирт.

— Ну все, поехали. Быстро, быстро.

Они сели в газельку. Внутри не было сидений, только голый пол и вонь скота. Их высадили в поле. Вскоре приехало еще несколько машин, и из них вышли работники.

— Это такие же? — спросил Ян. — Как мы?

— Не, это узбеки. Они, типа, надсмотрщики.

Ветерок, пока еще прохладный, поднимал песок между рядами кустов. Земля была сухой, в трещинах. Ян впервые рассмотрел всех при свете. Чумазые, опухшие лица с красными пятнами.

— Вам сколько лет?

— Всем в районе тридцати.

— И Мамаю? — спросил Ян, показывая на старичка.

— Мамай, тебе сколько, тридцать два?

Старичок покачал головой и поднял средним палец.

— Тридцать три? И не сказал ниче, зараза.

Они покурили, потом взяли ведра и разошлись по рядам.

— Не три глаза, — сказал Мамай.

Ян согнулся и стал продвигаться боком вдоль своего ряда, срезая баклажаны секатором. Они кололись, и из стебля выходила жидкость, от которой зудела кожа. В глазах скомкалась пыль, Ян провел рукавом, и они начали слезиться и гореть.

— Работаем, работаем! — кричали узбеки каждые несколько минут.

К концу часа объявили перерыв.

Спина уже с трудом разгибалась. Ян выглянул из-за кустов, остальные сели и закурили, он сделал так же. Сигарета дрожала в его руке. Он обжег губы и пальцы о фильтр. Перерыв кончился.

Солнце поднялось, и Ян слышал, как оно шпарит на всех поверхностях. Когда ведро наполнялось, Ян нес его к тележке возле газельки и скидывал баклажаны к остальным. Он измок. Первые несколько потов высохли на его футболке, потом она потяжелела и жарко липла к телу. Руки чесались и краснели сыпью. Пальцы не слушались. Ян упирал их в грудь и давил, чтобы выпрямить.

— Обед! — закричали надсмотрщики.

Дали по два куска хлеба и батон безвкусной колбасы на всех. Налили по стопке водки. Поев, все перекурили и вернулись обратно. Уже после заката со всех сторон закричали возвращаться. Ян захромал в сторону машины, ведро у него в руке тряслось, и, хоть и было заполнено наполовину, от его тяжести сводило все мышцы половины тела, а поменять руку он был не в состоянии.

Их вернули в дом и дали миски с перловкой. Она была вязкой. Вместо вкуса — тепло, которое быстро растворялось в воздухе. Ян перевернул тарелку, и каша не упала. В стаканы налили воду. Ян присосался к ней, но когда сделал несколько глотков, его чуть не вырвало. От вонючей воды в желудке было противно. Ян все равно выпил и, нагнувшись над раковиной, включил кран. Холодная струйка потекла в рот, и Ян кусал ее и глотал, пока не заболели зубы. Возле матраса его уже ждал тот же стакан, в который налили двойную порцию спирта.

— Теперь мы спим, — сказал Мамай, опрокинул стакан в рот и лег на бок.

Ян тоже выпил, и тело потяжелело. Даже когда он лег, оно продолжало казаться тяжелым, как будто нужно было напрягаться, чтобы просто лежать. Мысли в голове пытались схватиться друг за друга. Ян просто уставился в потолок.

— Это чтобы мы не сбежали, — сказал Димас. — Ни хера не ешь, бухаешь весь день и работаешь как черт. К вечеру вообще ниче не можешь делать.

Ян повернулся к нему. Димас сидел возле стенки с телефоном, и его лицо освещал экран.

— У тебя есть телефон?

— Есть.

— Почему не звонишь в полицию?

— Звонили уже. Те приехали и сказали хозяину пиздить нас сильнее, чтоб мы больше не звонили.

— А соседи?

— Всем похуй. Они думают, мы алкаши. — Димас попивал спирт из стакана так, будто это был купажированный виски. — Вообще, небезосновательно.

— А нельзя сбежать?

— Ты вроде пробовал.

Ян молчал.

— Тут километров на десять во все стороны ничего нет. А доберешься до города, там либо менты, либо родственники хозяина найдут и вернут обратно. Вон Леший один раз сиганул. Хозяин избил так, что у него щиколотка лопнула и загноилась. Теперь хромает до гроба.

— Можно позвонить?

Димас дал Яну телефон. Ян помнил номера Киры и мамы. Он набрал Кирин, но не нажал на кнопку вызова. Не знал, что сказать. В нем не было слов. Лучше, если она ничего не будет знать. Никто не будет знать. Он выберется и расскажет. Звонить смысла нет. На кнопочном телефоне Димаса даже нет GPS. Никто его не найдет.

— А я тебе говорила.

— Что ты мне говорила?

— Что он ненадежный мужчина. Тряпка. Сашка вот был каблуком. Поэтому я и говорила, чтобы ты осталась с ним. Каблук не тряпка. На него можно опереться.

— Я не хочу сейчас об этом говорить.

— Ты никогда не хочешь ни о чем говорить.

— Это неправда. Я сейчас звоню за другим.

— Ага.

— Саша разорился. Кредит теперь на мне. Ян оплатил проценты за прошлый месяц, но за этот я уже не смогу заплатить.

Тамара помолчала.

— Разорился? Совсем?

— Да. Машину даже продал.

— Ох да. Сломала человеку жизнь.

— Тамара.

— Сломала мужика. Молодец. Все у него было. Бизнес, квартира, планы. Невеста. Все поломала. Прямо трагедия ведь.

— Мам.

— О, ага, и теперь «мам», «мам». «Мам», «мам». Денег тебе надо?

— Ну раз ты предложила, то логично, чтобы ты и отвечала за последствия.

— Я ж не знала, что ты его бросишь. Если б знала, не предлагала бы. Вообще ничего тебе больше предлагать не буду. Сама делай как знаешь. Твоя жизнь.

Кира сидела неподвижно. Смотрела на лобовое стекло. Все в пятнах от разбившихся насекомых. Снизу поднималась трещина.

— Ты мне поможешь или нет? — спросила Кира без всяких эмоций.

— Куда деваться. Помогу.

— Спасибо.

— В этом месяце помогу, но потом не знаю. Я на пенсии ведь, ты не забывай. У меня самой денег нет.

— Я знаю, я знаю. Я просто не знаю, что мне делать. Мам… — Кира не заметила, как горло сжалось от слез. Тело ее не слушалось.

— Ну ладно, ладно. Все нормально будет. Нор-маль-но. Придумаем что-нибудь. Ты в порядке, главное?

Кира сделала несколько вдохов.

— Я нормально, — сказала она.

— Точно?

— Да. Я нормально.

— Хочешь, я приеду?

— Нет.

— Или приезжай ко мне. М? Что думаешь?

— Я не знаю. Посмотрим.

Прогноз погоды в итоге соврал. Вернулась вездесущая потная жара без намека на бриз. Кира пряталась под кондиционерами в дешевых кафе, из которых не выгоняют тех, кто сидит часами и ничего не берет, и заряжала там телефон. Фургон она заводила раз в два дня, чтобы не сел аккумулятор, но всего минут на десять. Она не хотела зря жечь бензин.

Яна не было уже две недели. Его вещи все больше пахли не им, а Кирой и старой машиной. Кира забывала, каково это — обнимать его. Где ее колола его борода? Была ли у него борода? Она почти не помнила его голос.

Кира разблокировала его телефон. Она знала пароль. Ян сам ей его сказал, чтобы не приходилось останавливаться, когда нужно было построить маршрут. Казалось забавным теперь, что они спешили куда-то, то есть не куда-то, а сюда. Зачем? Кира зашла в заметки.

Папа,

я пишу это только потому, что Кира сказала, что даст мне пиво, если я буду это писать. И вот я пишу, пишу, пишу, пишу. Она сейчас смотрит на меня, видит, что я пишу, то есть видит сам процесс, но не видит этот текст. Это удобно. Она понятия не имеет, что я тебе пишу, и тебе ли я вообще пишу, и пишу ли я что-то вообще. Я просто хочу пива. Так что не воображай о себе чего-то такого, что не имеет к тебе никакого отношения. Я делаю это ради пива, не ради тебя. Ну давай. Бывай.

Кира говорит, что это было слишком быстро, так что вот он я. Снова тут. Привет. Тебе, наверное, интересно, кто такая Кира? Это моя жена. Вторая жена. Первую ты тоже не то чтобы знал, но ее мы обсуждать не будем. Как говорит Кира, она нерелевантна. Я тоже так думаю. Это забавное слово — нерелевантный. Забавный смысл, забавное мышление, в котором люди и вещи делятся на релевантные и нерелевантные. Как будто что-то действительно может быть нерелевантным. Ты? Ты релевантен или нет?

Снова я. Первое пиво получено и выпито. Для получения второго условия те же. Тебе будет приятно узнать, что я пью «Жигули». Да, твое любимое пиво. По счастливому стечению обстоятельств также одно из самых дешевых в магазине. Твое любимое пиво. Можно ли действительно так про тебя сказать? Что у тебя было что-то любимое? Что ты что-то любил?

На чем мы закончили? Любил ли ты что-то? Кресло. Холодильник. Телевизор. Пиво «Жигули». Ты просто сидячий стереотип. Или штамп? Клише? Короче, ты такой же, каких уже было миллиарды миллиардов. Ты в куче фильмов, книг и песен. Ты в поп-культуре. Ты своего рода поп-звезда! Это не комплимент. Ты такой же, как все. Возможно, когда-то ты был другим. Когда был пацаном? Когда вы познакомились с мамой? Или ты всегда был пустотой в человеческой оболочке?

Я помню тебя как смерть, ты это знаешь? Мне кажется, ты ее тогда не поборол. Я имею в виду рак. Ха, ты даже умереть мог, как все! Но отдаю должное, то, как ты его вылечил, это оригинально. Люди не верят мне, когда я рассказываю. Вылечить рак лягушками. Да, это прикольно. Самое крутое, что ты сделал в жизни. Как ты это провернул? Набрал лягушек в лесу, снял шкурку, заморозил и потом сосал ее, как фруктовый лед? Да, это прикольно. Но что случилось потом? Это такая шутка смерти, мол, ты выжил, но все равно что мертв? Месть за лягушек?

Третье пиво охлаждает мне ладонь и согревает душу. Как тебе, а? Минут пять думал, как начать. Пошла рифма. Может, стать писателем? Я бы нравился тебе еще меньше, если бы был писателем, да? Твой сын — писатель? Это был бы удар по литературе. Кира, наверное, хочет, чтобы я написал, что тебя прощаю. Я не могу этого написать. Не потому, что не могу тебя простить. Я не знаю почему. Тебя когда-нибудь целовала в губы кошка? Все горло сжимается, как от чего-то жутко-сладкого. Вот такое же чувство, когда я пытаюсь набрать эти слова.

Кстати, вместе с пивом я пью добротный дешманский виски. Не говори Кире.

Ты еще тут?

Я понимаю, почему тебе не нравился, но ты меня любил?

— Шампунчик, может, еще?

— А?

— Шампунчик для кошки. Сейчас акция идет. Два шампунчика по цене одного.

— Зачем мне два?

— Не знаю. Про запас. Вы же моете кошку?

— Нет.

— Обязательно надо мыть. Хотя бы два раза в год.

— Ладно.

— Так что, будете брать?

— Шампунчик?

— Ага.

— Нет.

Продавщица уставилась на Киру через свои огромные очки.

— И почему?

— У меня нет кошки.

Дверь магазина зазвенела колокольчиком, и Кира обернулась, но там никого не было. Продавщица почесала щеку под черной оправой. Потом пикнула сканером о пакетики кошачьего корма.

— Пакет?

— Тут всего ничего. Две упаковки. Даже в карман поместятся.

— Не знаю, вдруг надо.

— Они платные?

— Угу.

— Не надо, спасибо.

Кира пробралась через узкий зоомагазин, в котором стоял запах домашних животных, хотя самих их не оказалось ни в клетках, ни в аквариумах, и вышла на мокрую улицу. Темно было уже как ночью. Всюду разлилась свежесть, и все выглядело так, будто вылезло из чьей-то головы — и не просто чьей-то, а самой Киры.

Пустые остановки. Моргающие желтым светофоры. Погасшая вывеска «ОТКРЫТО» на закрытой двери кафе. Всемирное одиночество. Кира могла потрогать его, услышать. Оно пахло кошачьим наполнителем и резиновыми игрушками для собак. На дорогах лежал свет окон, в которых не было видно людей. Кира побрела по ночному Сочи и только тогда ощутила себя в здравом уме.

С пакетиков выглядывали изображения умилительных кошек, и Кира искала их тут, в том, что называется реальным миром, чтобы скормить эту куриную массу со вкусом тунца. Кошку или собаку. А лучше всего, какого-нибудь котенка. У мисок возле подвальных решеток никого не было. Только крысы то и дело пробегали впереди и карабкались по водосточным трубам на крыши. Дождь то усиливался, то утихал, и шлепанцы издавали забавный звук, ныряя и выныривая из луж.

Конечно, Ян ушел. Это был только вопрос времени, когда он догадается, что Кира ничтожество и ничего больше. В ней одна пустота. У нее нет личности. Тело — все, что у нее было, но и оно теперь не то. С каждым днем оно превращается во что-то другое.

Одно время она думала, что именно поэтому ему и нравится. Не только ему. Всем мужчинам. Этой пустотой, которую они могут заполнить собой. Они все ищут, что бы захватить. Новые территории. Пустота для них как нефть, и они готовы сделать что угодно, лишь бы заполучить ее. Высосать ее из Киры, залить в бак машины и поехать куда угодно. Без разницы куда. Их заводит сам факт того, что они едут куда-то. Или залить топливо в бензопилу и срезать деревья на участке. Расширить свои территории за счет ее пустоты.

Проблема только в том, что пустота надоедает. Надоедает? Это они испытывают? Кира знала только, что однажды им становится недостаточно просто качать топливо для своих свершений. Пустота никуда не девается. Кира все та же. То есть это не то что нефтяное месторождение опустошилось — там пустота! Пус-то-та! Она не может кончиться. Ее можно только заполнить. Однажды они замечают ее, эту еще не завоеванную пещеру. Они больше не могут расширять свои территории. Вокруг миллиарды таких же мужиков, делающих то же самое, — кому-то нужно проигрывать, и все рано или поздно проигрывают, и тогда вместо того, чтобы расширяться, начинают идти вглубь. Я хочу детей. Их ответ на сорванный план по захвату мира. Они считают, что перестают быть мальчиками и становятся мужчинами, когда сами хотят себе мальчика, а не земли, женщин и должности. Кира — их последняя белая точка на карте. Они хотят вставить в эту никем не задекларированную землю свой флаг и крикнуть: «Боже царя храни!» Конечно, он ушел. Эта земля уже занята. Пусть там больше нет чужих флагов, нет войск, нет никого и ничего, но там никогда не будет достаточно места для его эго. Но в то же время… ты меня любил? Я понимаю, почему я тебе не нравился, но ты меня любил? Кира его любила. Она не до конца понимала за что и как будто именно поэтому любила его взаправду.

Черная улица вспыхнула фиолетовым, и не дольше чем три секунды спустя внутри Киры пророкотал гром.

— Шлеп-шлеп, — говорила Кира, шагая и замирая. — Шлеп. Шлеп-шлеп! Поэтому и шлепанцы!

Снова ударила молния.

— Ой, иди на хуй, — сказала Кира.

Капли стали крупнее. Было почти больно, когда они падали на лицо. Снова сверкнуло. С улицы на холме потекла мутная жижа с ветками, пачками сигарет и неразличимым сором. Ветер ударил со стороны моря, и Кире пришлось широко расставить ноги, чтобы не упасть.

— Что это? — спросила она. — Что это такое?

Следующий порыв ветра снес ее с тротуара на проезжую часть. Что-то происходит в голове человека, когда его тело сдувает потоком воздуха. Появляются мысли какого-то нового рода. Ты больше не думаешь о себе как о том, кто может чем-либо управлять. С чего бы вдруг? Кира была по щиколотку в луже. Вокруг нее плыл всякий житейский сор, и она ощутила, что может отдаться этому течению, стать листиком или фантиком, и с нее не будет никакого спроса. Никто не станет осуждать ее за то, что она сдалась. Никто не скажет, что она сдалась. Все поймут, что она столкнулась с чем-то, что гораздо больше и сильнее ее, и за это не судят, потому что сталкиваются с тем же самым. Кому-то просто везет чуть больше, чем остальным. Кира подняла шлепанцы и побежала к фургону только потому, что хотела выяснить, к какой группе принадлежит она.

Когда Кира села в салон, город уже пульсировал и вибрировал, как ночной клуб. Фургон покачивало, и по крыше барабанил ливень. В термосе на пассажирском кресле еще оставался кофе. Кира проглотила его за несколько глубоких глотков и почувствовала, как он течет алюминиевыми сгустками внутри шеи. Одежда даже под дождевиком была сырой. С волос капало, от них пахло псиной. Кира включила фары и поехала по тому, что раньше было дорогой. Она чувствовала себя водой.

Изо дня в день повторялось одно и то же. Завтрак, работа, обед, работа, ужин, ночь. Работа была тяжелой и становилась только тяжелее. Запас сил истощался, как жировая прослойка. Ян говорил себе, что все не так плохо, пока у него есть подушка. Возвращаясь с полей, Ян проверял, на месте ли она, и она всегда там была, и Ян говорил: «Все не так плохо».

У Димаса были карты «Золотая Россия» с витязями и женщинами в золотых кольчугах, платьях и кокошниках. Они играли в дурака на сигареты. Яну нравилось проигрывать. Утром выдавали новую пачку, и, засыпая, Ян ощущал, как что-то сжимается в нем. Нетерпение. Он ждал новый день. Иногда он закрывал глаза и пытался вспомнить лицо Киры, но видел даму пик.

Кира. Он никогда не встречал женщин, которых звали Кира. Ему нравилось произносить ее имя. Как будто рвешь коробку. Кира. Она была красивой. Конечно. Это очевидно. Кудрявые черные волосы до копчика. Худая. Что-то хрупкое было в ней. Не хрупкое в смысле женское. Не в том плане, что она не могла поднять что-то тяжелое. Внутри нее. В глазах. Взгляд. Когда она смотрела, казалось, что-то сейчас хрустнет, сломается, а потом ничего не ломалось — и Ян испытывал нежность. Он не помнил цвет ее глаз, но помнил этот взгляд. Ян ощущал себя другим человеком, когда видел, как она на что-то смотрит. Когда она смотрела на него, он переставал существовать.

Он встретил ее в спальне арендованного под свадьбу коттеджа. Дверь была приоткрыта. Ян увидел пакеты и одежду и зашел, чтобы оставить рюкзак с объективами. Люстра не горела. Часов восемь утра. Солнце светило в крапинку. Прямо посреди комнаты протекала темная холодная река. Солнечные блики прыгали по поверхности, и Ян мог почувствовать, как в глубине проплывают самые разные рыбы. Он только через несколько секунд осознал, что это человек. Девушка в длинной синей футболке. Она смотрела на него, и он впервые ощутил ее взгляд внутри своих глаз. Он исчез. Только что был фотографом на очередной свадьбе. Сорокалетним мужиком, который уже десять лет как живет в Питере, но до сих пор по большей части работает на свадьбах знакомых знакомых из Йошкар-Олы. Он выглядел на тридцать пять. Его колени обмякли, как в шестнадцать. Он был всем этим, всем тем, чем он и был, а тут даже не мог вспомнить свое имя.

Ты кто? — спросила она. Он не ответил. Они молчали друг на друга. А ты? — в итоге спросил он. Кира, сказала она. Кира. Он повторил про себя. Кира. Я думал, что ты река. То ли у нее потекли слезы, то ли они уже до этого были на ее щеках и Ян просто не заметил. В смысле? — спросила она. Ян собрался объяснить, но он сам теперь не понимал, что имел в виду.

Он думал, дело в оптической иллюзии, вроде летающих морских кораблей. И только подумал об этом, как понял, что дело в чем-то другом. И этого он объяснить бы не смог. Кира? — сказал он. Как невеста? Кира прикусила верхнюю губу и отвернулась. Я не знаю, сказала она. Меня зовут Ян, сказал он. Ян? Еще никогда не встречала Яна. Ну, я тоже не встречал Киру. Ей показалось это забавным.

Что ты имел в виду? — спросила Кира. Когда сказал, что я река? Я не знаю, ответил он. Понимаешь, сказала она, просто я и правда река. Ты первый, кто это увидел. Так она и сказала. Она иногда разговаривала странно. Не первая в жизни Яна женщина, которая делала что-то такое, но с ней это ощущалось по-другому. Другие говорили странное, чтобы говорить странное, а она просто говорила, и иногда выходило так. Она ничего из себя не строила.

Все в прошлом. Ян не понимал себя там, в том прошлом. Только здесь, когда он бесконечно оглядывался назад, он понял, кем был. Почему делал то, что делал. Что нужно было сделать иначе. И он отдал бы что угодно, чтобы сделать все по-другому. Но что у него было? Только само это прошлое.

На бахче пошла «черная ножка», и их отправили вырывать дефектные ростки. Ян тянул все подряд. Он забыл, в чем разница. Солнце жгло кожу, как раскаленная сковородка без масла. Иссохшие мужики нагибались и вырывали с корнем кусты. Кажется, у них было соревнование, кто вырвет больше или, наоборот, кто умудрится меньше всех поработать, и Ян пытался выиграть и то и другое, но дважды проиграл.

Их отвезли обратно, и после ужина Ян сел снаружи покурить и остался там, наблюдая, как в гаснущее небо тянется поле.

— Слышишь? — сказал Мамай.

— Что? — спросил Ян.

Лицо Мамая загоралось, когда он затягивался сигаретой.

— Ничего. В том и дело. Ничего не слышно.

Ребята рассказали, что там раньше тоже что-то сажали, но потом все перестало расти. Это была мертвая земля.

— Природа такое не делает, — сказал Мамай. — В ней всегда что-то живет. Такое может сделать только человек.

Они молчали, как будто рассматривали труп, и Ян кивал, но на самом деле он видел и что-то еще. Что-то другое. Его глаза обладали способностью видеть красоту, и она не переставала работать даже тут, даже когда Ян смотрел на что-то, что не хотел воспринимать как красивое. Да и вообще, то ли он привык, то ли все это не было чем-то ужасным. Больше как другая система координат. Это тоже жизнь. Ян мог попытаться выбить из себя эту мысль, выкрикнуть ее из легких и горла, но у него не было сил, и спирт перебивал это желание. Любые желания. Ян считал, сколько часов до утренней порции, и цифры не складывались во что-то, в чем был бы ответ. Идея осталась мушкой в глазах Яна. Что бы он ни видел, даже это мертвое поле, — все было под баннером со слоганом: ЭТО ТОЖЕ ЖИЗНЬ. Ян думал о том, что может прожить так до самого конца. Что это не просто тоже жизнь, а его жизнь. И это пугало его больше смерти.

Поле, на котором они работали, было на холме. Не очень высоком, но с дороги закрывало полнеба.

— Что это? — спросил Ян, когда они поднялись и горизонт замелькал грозами.

Голубое небо пожирал циклон, который набухал, как ссадина. Яну казалось, что он впервые видит утреннюю грозу. В этом было что-то фундаментально неправильное.

Никто не ответил, потому что это был тупой вопрос, на который может быть только тупой ответ или что-то остроумное, и это что-то так и не пришло ни одному из них в голову.

— Это Сочи? — спросил Ян.

— Это гроза, — ответил Димас.

— Мне кажется, я еще никогда не видел такой лютой грозы, — сказал Леший.

— Где это? Над Сочи?

— Давай подумаем, — сказал Димас и принялся жестикулировать, как гаишник на неработающем перекрестке: — Там юг, там север, там восток, там запад. Ты смотришь на северо-восток. Это не Сочи.

— Ты все попутал, Димас, — сказал Леший. — Все так, только наоборот. Это юго-запад. Как раз где Сочи.

Мужики начали спорить из-за сторон света, и дело шло к драке. В прошлый раз они сцепились из-за ударения в слове «рожки». Димас говорил рожки́, а омич Леший — ро́жки. Ян отошел от них и уставился на шторм.

— Там Сочи, — сказал Мамай.

Что-то выкрутилось в Яне за последние дни. Отдел мозга, который отвечает за то, во что Ян способен поверить. НЛО, тайная мировая элита, боевые комары — все, о чем говорили по телевизору в рабочем доме, казалось ему правдоподобным. Не потому что доказательства представлялись ему исчерпывающими или что это было логично. Все это было худшим из возможного, и только в такое Ян теперь и мог верить. Он смотрел на сверкающий горизонт и не сомневался, что Кира там.

— Я не должен быть тут, — сказал он. — Там. Я должен быть там.

— Теперь работаем.

— В жопу. Мне нужно бежать.

Ян дернулся, но Мамай схватил его за рукав и показал на сонных узбеков, которые закончили перекур и шли к ним. Бежать сейчас было бессмысленно. Мамай пошел работать, и Ян последовал за ним.

У Киры не было времени прибираться в салоне, и алюминиевые миски и кастрюли вместе с трескучей пятилитровкой воды катались от стенки к двери и обратно, пока Кира маневрировала по струящимся ночным серпантинам.

— Ну хватит, — говорила она, — хватит. Не катитесь!

Понятно, что она была в аду. Киру больше интересовало, выведет ли ее наружу федеральная трасса А-147 Джубга — Сочи. Стоило ей поверить, что да, как за очередным поворотом потоком смывало дерево корнями вперед, а потом пролетела скорая с включенным мигалками, но без сирены.

Кира была в курсе существования такого явления, как аквапланирование. На работе один сотрудник объяснял ей, почему не пришел вчера на работу и, что менее важно, что значит весь этот гипс. Кира думала, он решил над всеми приколоться и нарядился мумией.

— Я влетел в лужу, — повторяла Кира его слова. — И взлетел. Я влетел и взлетел. Я взлетел.

Это было заманчиво просто из-за того, как звучало, но Кира ехала медленно и вела мягко, смотрела по сторонам перед каждым маневром, зная, что случайность может приключиться в любой момент. Она несла это знание где-то под сердцем и все равно удивлялась, когда что-то таки приключалось, но не всей собой, а только лицом и руками.

К тому времени, когда Кира выехала на равнину, уже несколько часов как должно было светить солнце. Кира увидела кусок голубизны и солнечный свет, который тяжело падал с неба и казался таким же материальным, как капли дождя. Похоже, это было на северо-востоке, и пока Кира размышляла, почему слово «северо-восток» вызывает у нее противоречивые чувства, все погасло. Ее догнал шторм. Она выжала газ и выехала на объездную вокруг Краснодара.

Дворники скрипели по лобовому стеклу. У Киры на репите играла Brutus, и эти черные бездушные палки то и дело попадали в такт, что позволяло Кире принимать их за фанатов постхардкора, и она махала правой рукой вместе с ними, как будто все это был гребаный метал-концерт. «All alone, — все, что слышала Кира. — All alone. All alone».

Она пролетела камеру на скорость с «козой» и языком до подбородка, но потом вспомнила, что у нее нет денег на штрафы, и замедлилась. Дождь мельчал. Кира проехала Ростов-на-Дону, где дороги еще были сухими, и тогда перестроилась в правую полосу и ехала девяносто километров в час, давая всем себя обогнать. В боковых зеркалах наливался грозовой фронт. Его тень лежала на дороге. Впереди ехала газелька, и во всю ширину багажного отделения тянулась красная надпись: «ВАМ ВЕЗЕТ».

— Мне везет, — повторяла Кира вслух. — Мне везет. Петрович. А. Петрович, вам везет — а мне?

Заорал гудок, газель скользнула влево, и Кира увидела, как три военные машины с противоракетными панцирями, или что бы то ни было, выехали с обочины, и Кира неслась на них, в то время как они только трогались.

Кира вывернула руль, не проверив, есть ли кто-то на соседней полосе, и ей повезло, что там никого не было. Иначе здесь бы она и кончилась. Кира думала об этом, и ток ходил по ее рукам. Она хотела избавиться от этого ощущения, от этого воспоминания, от этой реальности, и дорога представлялась ей единственным, что способно помочь. Мне везет, мне везет, мне везет. Десять, двадцать, сто километров. Кире казалось, что кто-то сидит за ее креслом. Она хотела оглянуться и проверить, но не могла пошевелить головой. Кира давила на газ.

Грибов не было. Ни маслят, ни подберезовиков, ни белых. Зина нашла пару груздей, но с груздями надо было возиться, а она это не любила, так что не стала их срезать.

Она выходила рано утром и возвращалась через несколько часов с пустой корзиной. Зина не любила, когда получалось вот так. В августе должны идти грибы. В конце ноября должен ложиться снег. Снег для посевов как одеяло. Не будет снега — не будет урожая. Не будет урожая — нечем будет кормить животных. Помрут животные — помрут и люди. И вот прошел август, а грибов все нет. Зима теперь непонятно какая. Лето не пойми что. Все черт-те что.

Зина особо не выходила из дома. Вот только за грибами. Раз в неделю до сельского продуктового. Иногда заходили соседки. Делились, у кого кто умер, кто женился, кто родился. Люба заезжала раз в месяц. С ней тоже говорила. Все про то же. Ну еще сплетни всякие. Люба все знала и все бы Зине рассказала, но Зина не спрашивала, потому что не любила сплетничать. Когда Люба начинала что-то такое, как вот в прошлый раз, мол, Пашка, Петровны сын, в карты проигрался, контракт подписал, чтобы долги раздать, — Зина махала на нее и говорила: «Ладно, ладно, не люблю я уши греть». Люба все равно продолжала. Она пока сплетню из себя не выговорит, вся дерганая. Зина слушала, потом Люба уезжала, и Зина включала телевизор и садилась вязать.

Столько концертов стали показывать. Столько передач про литературу. Театр. Но главное — концерты. Все такие красивые. Молодые. Хорошо поют. Зина иногда ходила на почту и брала журнал про звезд, чтобы почитать о них. На экране-то одно видишь, а в жизни человек всякий может быть. И вот да, всякие они. Всякие. У всех интрижки, какие-то голые вечеринки, дома за границей.

Чего вот они, не понимала Зина, такие красивые, такие талантливые — и так всё спускают куда-то. Ей нравилось иногда такое почитать, но потом она вся внутри скукоживалась. В зеркало посмотришь — такая же. Но в глаза глянешь, а там человека все меньше. Крохотный человек. Мелкий. Сразу тревога берет. Пусто, и сердце по этой пустоте мечется.

— Прости, Господи, грешную, — шептала она. — Прости рабу твою. Легкая я на соблазны. Смертная. Сама не вижу, куда иду. Думаю, что за хорошим, за человеческим — за человеком, а прохожу и вижу: нет, мелкое меня привлекло. Соблазны. Пути различить не умею. Потерянная я.

Она чувствовала, как грудь раскрывается. Не от слов, а самой настройки частоты. Будто ее тело — только крыша телескопа, и вот она отъезжает, и гигантский стеклянный глаз может теперь вглядываться в глубины космоса. Только Зина ничего не видела. Не было лица. На обратной стороне век темнела беззвездная ночь. Может, и не телескоп тогда в ней. В новостях показывали сюжет про то, как ученые в поисках внеземной жизни передают сигналы с музыкой и фильмами. Зине представлялось это чем-то вроде всечеловеческого крика «Ау!» во Вселенную. Она делала что-то похожее. Она не говорила с Богом. Для разговора нужен ответ, а она никогда его не получала. Может, она действительно не телескоп, а радиопередатчик и просто повторяет этот исходящий сигнал год за годом. Никто не отвечает, но ведь и космос большой, ведь нужно время, чтобы сигнал добрался до получателя. В одном сомнений нет: кто-то должен был его получать. Зина выдохнула.

— Укажи мне путь, Господи. Веди меня, Господи. Веди сына моего и невестку мою. Дай им счастья, Господи. Долгих лет жизни, здоровья. Пусть у них детки будут и все с радостью в глазах. Пусть ко мне приезжают иногда. Так хоть, иногда. Пусть ненадолго. Грустно мне очень бывает. Плачу вечерами. Одна осталась. Никого нет больше. Сын мне не звонит. Не отвечает. Я боюсь за него, Господи. Как и любая мать. Я знаю, что сердце у него доброе, а трудно тем, у кого доброе сердце. Укажи нам, Господи, дорогу, ибо сами мы путь не видим. Слепы. Глухи. Одиноки. Господи, научи нас любить. Аминь.

Снова поплакала. Высморкалась. Села обратно в кресло, включила концерт и принялась за вязание. За окном стемнело. Зина посмотрела на часы на стене. Еще полчаса — и можно идти спать.

Хозяин вывез их в поле под моросящим дождем. Это был пятый день после удара шторма. Когда они доскользили до вершины холма, мокрый рассвет уже оглядывал перезревший раздавленный урожай. Хозяин поднялся вместе со всеми и прошелся по рядам, а потом осмотрел рабочих. Казалось, будто он хотел что-то сказать, но не стал, и только брови что-то скандировали, пока он наконец не уехал. Ян еще с полчаса слышал его непроизнесенную речь, пока собирал гнилые баклажаны в пластмассовое ведро. Ему мерещились мухи и мошки, и он отряхивался и шлепал себя по лицу, то ли чтобы убить комара, то ли чтобы проснуться.

Их отвезли обратно раньше, чем обычно. Машины хозяина на месте не было. Он уезжал иногда в город или по делам, но не в это время. Не когда рабочих возвращали с полей. На участке никого не было. Водитель высадил их и уехал. Они остались одни. Ян встал в след протектора УАЗа на траве.

— Че, думаешь, да? Типа, никого нет, да? — сказал Димас. — А про кота ты подумал?

— Что про кота?

— У него больные почки.

— И что?

— И то. Хозяин ему каждый вечер дает специальный суп. Для почек. Без супа кот может загнуться. Я к тому, что хозяин по-любому скоро вернется. Он не оставит кота без супа. Он его, типа, любит. Типа, больше всего на свете.

Ян встал на пень возле ворот и смотрел на пустую дорогу. Он почти надеялся кого-то там увидеть. Иначе у него бы не осталось причин не попробовать сбежать.

— Ты че там? — спросил Мамай.

— Я попробую.

— Без толку.

— Все без толку. Я попробую.

— Я скажу когда. Сейчас без толку.

— Что это значит?

Мамай не ответил и зашел обратно в дом. На дороге так никто и не появился, но Ян помнил, что она единственная выводит на трассу, значит, хозяин, возвращаясь обратно, поедет по ней. Бежать надо в другом направлении.

Мертвое поле на обратной стороне казалось бескрайним, но где-то оно должно было кончиться. И там будет другая дорога и другая трасса. Ян брел по плешивой земле и оборачивался, пока дом не пропал за холмом.

Твердый грунт перетек в мягкую почву, тепло которой Ян ощущал на ногах. Вокруг не было ни построек, ни уборочной техники. Почти первобытная земля, и Ян ощущал себя единственным человеком на свете. Он не чувствовал себя одиноко. Ему наконец стало спокойно.

То и дело попадались пролески, и листья шуршали на легком ветру. Вокруг деревьев и в низинах попадались ямки землероек и мышей. Сами звери не показывались. Только однажды Ян заметил, как что-то промелькнуло спереди, но так быстро, что могло и показаться.

Тучи сдуло куда-то за горизонт, но солнце не пекло. Свет был приятным. По желтеющему небу треугольником летела стая уток. Потом солнце покраснело, и из-за холма посыпались вороны. Даже не стая, а целая цивилизация. Их черные тела заполонили весь воздух, и все кричало далеким карканьем, но и они вскоре исчезли. Когда начало темнеть, Ян увидел впереди искусственные огни.

Это не была ни деревня, ни город. Просто остановка перед перекрестком муниципальных трасс. Один из уличных фонарей мигал, остальные сияли холодным белым светом. Ян сел на скамейку и закурил. Машины не ездили. Их даже не было слышно. Из-за возвышенности на другой стороне показалась косуля. Она пощипывала траву, подходя ближе к дороге, пока не заметила Яна, и тогда замерла, упершись в него черным взглядом. Ян не двигался, чтобы ее не спугнуть. Тогда она продолжила кормиться, и вышли еще несколько косуль поменьше. Они бродили через дорогу от Яна, всего в метрах десяти. Ему хотелось дотронуться до них. Погладить. Он медленно зашагал им навстречу. Старшая косуля выпрямила шею и принюхивалась к нему издали черными сжимающимися ноздрями. Ян потянулся к ней, но она отшатнулась, и тогда он поднял руки к голове и остановился на сплошной белой полосе. Косуля уставилась на него, но потом повернулась в ту сторону, куда уходила дорога, и остальные косули тоже замерли и вылупились на пустоту. Ян ничего не слышал. Совсем. Потом что-то тихонько зажужжало. Косули пропали в тени. Через пару минут Ян увидел вдалеке машину и встал у нее на пути. Красный «опель» с лобовым стеклом, заходящим на крышу, как залысина. Даже когда машина засигналила и завизжали колеса, Ян не двинулся.

— Ты дурак? — раздалось из машины вместе с какой-то стучащей музыкой.

— Подвезите, пожалуйста.

— Куда?

— Куда-нибудь.

Стройный парень осмотрел Яна.

— Погоди, — сказал он, достал из багажника пару пакетов и обернул ими пассажирское кресло. — Ладно, садись.

Кондиционер был настроен так, что Яну казалось, будто он охлаждает само его дыхание, прямо внутри легких.

— Че ты на дороге-то делал?

— Ждал машину. Я… я там работал в поле. Теперь еду домой.

— А до поля ты как добрался?

— Я там жил.

— В поле?

— На ферме.

Парень глянул на него, а потом обратно на дорогу.

— Я к родителям еду. Решил навестить. Докуда-нибудь дотуда тогда тебя довезу.

— Спасибо.

— Пить, может, хочешь? У меня кола есть. Оригинальная. Из Казахстана.

Ян покачал головой, хотя и правда хотел пить.

— Можно позвонить?

— Кому?

— Жене.

Парень достал телефон из подстаканника, разблокировал и дал Яну. Ян набрал номер, но ответила какая-то бабка и приняла его за мошенника. Он перепробовал еще несколько цифр в конце номера, и наконец раздался голос Киры.

— Кто это?

— Я. Это Ян.

— Чего ты хочешь?

Ян двинулся на кресле, и под телом зашуршали пакеты.

— Что? Где ты?

— А что?

— Слушай, я… Мне надо понять, где ты. Ты там же на парковке?

— Я на парковке. Но я не там же. Это другая парковка.

— Где?

— А зачем тебе это знать?

На подлокотнике было пятно, и Ян тер его пальцем.

— В смысле, зачем мне это знать? Чтобы тебя найти.

Кира молчала. Ян слышал ее дыхание в телефоне и звенящий пульс в голове.

— Зачем? — спросила она.

Ян уставился наружу, но видел только звук голоса Киры.

— Кошка, что, по-твоему, сейчас происходит?

— Где? В мире? Конец света.

— Нет, здесь. Между нами.

— Этого я не знаю.

Они молчали. Ян не находил сил находить слова.

— Где ты был? — У нее дрожал голос.

Экран телефона лип к щеке. У Яна сводило руку.

— Я все тебе расскажу, — сказал он, — потом.

— Почему ты не можешь рассказать сейчас?

Ян знал почему, но не знал, как объяснить. Если бы он облек то, что с ним случилось, в слова, это стало бы реальным. Реальнее, чем сам факт того, что это произошло.

— Ты просто бросил меня…

— Нет…

— Ты просто бросил меня, а потом по улицам потекли реки, небо обрушилось — оно било молниями повсюду, вокруг…

— Что? Что?

— Я думала, я умру!..

— Что случилось? Где ты? Все в порядке?

— Да, я в порядке. Выбралась без твоей помощи.

— Выбралась? Откуда?

— Из всего этого ада.

— Ты про Сочи?

— Конечно, я говорю про Сочи. Про что еще я могу говорить? Только не говори, что ничего не слышал про потоп.

— Какой потоп?

— Я сейчас брошу трубку. Об пол.

— Я ничего не знаю про потоп. Я видел грозовой фронт. Нас тоже залило, но потопа не было.

— Вас? Кого вас?

— Меня и ребят.

— Каких ребят? О чем ты говоришь? Господи, тебя забрали на войну?

— Нет. Не плачь. Эй, не плачь. Все хорошо. Я выбрался, я тоже выбрался.

— Выбрался откуда?

— Я потом все расскажу.

Она всхлипывала в трубку.

— Я не понимаю, почему ты не можешь рассказать сейчас.

— Меня забрали. Я просто хотел заработать денег. А там не платят деньги.

— Кто?

— Не знаю. Ребята сказали, что это цыгане.

— Цыгане? Тебя забрали цыгане? Ты что, конь? Что, блять, происходит?

— Я все тебе расскажу, но потом. Честно. Кошка, мне надо уезжать отсюда. Но надо знать куда. Где ты?

— Хорошо. Хорошо. Я на парковке. Это не совсем парковка. Просто площадка за трамплином.

— Ага. Ага. — Ян кивал и постукивал ногтем по окошку.

— Знаешь, который в парке?

— Ага. Нет, я понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Ну, который в Сортавале…

— В Сортавале?

— Да, в Сортавале. Я в Сортавале!

— Ох, блять. Что ты делаешь в Сортавале?

— Не знаю, не знаю. Я просто ехала и ехала. Типа, от потопа? Я, типа, думала, что мир заканчивается. Море вышло из берегов. Я думала, оно затопит всю планету. Что за мной что-то гонится. Я просто убегала, понимаешь? Мне было страшно. Ян, мне было так страшно.

— Кошка…

— А потом у меня кончился бензин, и я заправилась. Ты знаешь, сколько стоит бензин? Пиздец! Как почка! Пиз-дец! В общем, я ехала, пока были деньги на бензин. Мне хватило до Сортавалы. Теперь я в Сортавале.

— Ладно. Ага, ладно. Пиздец. Я… я сейчас к тебе поеду. Все будет хорошо.

— Ты можешь долететь?

Ян обдумал этот вопрос, хотя знал, что думать тут не о чем.

— Нет. Нет, я не могу долететь. У меня нет денег. У меня даже нет паспорта.

Что-то хрустнуло на другом конце телефона. Не что-то материальное. Больше как надежда.

— Все будет хорошо, — повторял Ян, как будто слова были способны что-то исправить, залечить. — Все будет хорошо.

— Как? Как ты доберешься?

— Я что-нибудь придумаю.

— Но как?

— Просто оставайся там же.

— Ян…

Телефон не издавал звуков. Ян отнял его от уха и посмотрел в запотевший черный экран. У него тряслись руки, и все тело, и все, что было внутри тела.

— Че, связь, что ли, пропала?

Ян вернул парню телефон.

— Ничего, — сказал парень. — Я эти дороги знаю. Вот в городах да, там нужен навигатор. Никак не могу запомнить все эти Красноармейские, Ленина, проспект… даже название не помню. А здесь нет. Хоть с закрытыми глазами доеду.

За окошком уже была ночь. Красный месяц поднимался из-за горизонта.

— Спасибо, — сказал Ян.

— Ага.

Ян закрыл глаза и тут же утонул во сне. Он видел косулю и пальцами чувствовал ее потную теплую шерсть. Он гладил ее по носу. Соленые ноздри присасывались к ладони, как вантуз, и косуля растерянно и удивленно глядела на Яна как на того, кто может ей все это объяснить, и весь сон Ян пытался сделать именно это.

— Приехали, — сказал парень.

— Ян, — сказал кто-то другой, — ну кто так делает?

Слипшийся мир комкался в глазах. Люди из прошлого и настоящего. Все перемешалось.

— Ян. Вставай давай.

Снаружи, из-за открытой дверцы «опеля», глядел хозяин. Ян смотрел на него в ответ, надеясь, что тот исчезнет, если просто достаточно долго подождать. Но хозяин оставался на месте.

— Вы покормили кота? — наконец спросил Ян.

Парень рассмеялся пацанским смехом.

— Да, этот забавный. Нравится мне, — сказал хозяин. — Дурак, но хороший.

Хозяин ткнул пальцем в сторону сарая, и Ян зашагал в указанном направлении. Парень, видимо, был его сыном или кем-то вроде того. Они искали его по ближайшим дорогам и уже решили, что Ян доехал на попутке до города и пошел в полицию. По их словам, это бы ему тоже не помогло, потому что хозяин отправил туда узбеков. Зайдя в сарай, хозяин позвонил им и сказал, что можно ехать по домам. Сын, думал Ян. Отец и сын. Как тесен мир. Эта мысль пульсировала у него в голове, пока они били его по очереди. Он только терял дыхание, и под кожей разливалось тепло. Кажется, ничего не сломали. Они оставили Яна возле деревянных стенок, облепленных сеном. Тогда Ян обмяк и разрешил себе зажмуриться. Слезы брызнули на ладони, все лицо было горячим и влажным. Как будто кто-то сжал сердце и оно потекло через глаза и обратно в горло.