Площадь была в туристах из деревень и поселков городского типа. Гиды повторяли в мегафоны, что ровно в двенадцать, всего через несколько минут, пройдут двенадцать апостолов, а в конце с опущенной головой будет идти кто? Правильно, Иуда Искариот. Кто знает, сколько сребреников заплатили Иуде? За сколько он согласился предать своего учителя, Сына Божьего? Нет. Не двенадцать. Кто помнит? Кто помнит? Заиграл церковный хор «Да молчит всяка плоть человеча», и по балкону красного замка из местного силикатного кирпича выехали кукольные фигурки святых под предводительством Иисуса на осленке. Заметьте, — разносилось мегафонным эхом, — как каждая фигурка двигается. Во всей динамической системе задействовано около двадцати механизмов. Эта уникальная разработка местных механиков Поволжского технологического университета…

— Если подумать, — сказала Кира, — мы еще не по-настоящему женаты. Мы еще не консумировали брак.

Ян подвинул к себе прозрачную упаковку роллов на развес, которые они взяли в супермаркете на первом этаже того же замка, из которого выходили апостолы. Они с Кирой сидели на бетонных ступеньках, ведущих к станции проката лодок. Ян надорвал пакетик соевого соуса, выдавил содержимое на слипшиеся роллы и, воткнув пластиковую вилку в один из них, сунул его себе в рот.

— Тшы про брашную ночь? Иш не бывает. Вше шлишком уштают.

— Прошло уже три дня.

Ян проглотил наполовину прожеванный ролл со звуком «ыг».

— Я не знал, что для тебя это так важно, — сказал он.

— Я тебя больше не привлекаю, да?

— Что? Нет.

— Я растолстела, да? Я это чувствую. Я жирная.

— О чем ты вообще говоришь? Ты одна из самых красивых женщин, которых я только видел.

— Одна из? Ты офигел?

Ян воткнул вилку в еще один ролл, но подцепилось сразу два, и теперь он тряс рукой, чтобы лишний оторвался. Ролл оставался на месте. Ян решил съесть оба сразу. Он поднес вилку ко рту, и тогда ролл соскользнул и упал сначала на коленку Яну, а потом на ступеньку. Ян глянул вниз на распавшийся сверток риса и, выдохнув, обнаружил, что ему все равно.

— Я, кстати, впервые все это вижу вживую, — сказал он.

— Апостолов?

— Всю набережную. Последний раз, когда я здесь гулял, тут ничего не было. Только деревья и песок. Даже изгиб реки был другой.

Представление кончилось. Туристы пошли по автобусам. Детские машины напрокат стояли в ряд на опустошающейся площади, а чуть дальше сиял подиум для видеоселфи. Камера на креплении летала по окружности, как если бы кто-то ткнул ее иголкой — она выглядела как что-то, способное испытывать боль. Камера остановилась, а потом снова понеслась в свой безумный вихрь. В центре подиума никого не было.

— И как тебе?

Ян прожевал и запил морсом.

— Не знаю. Это заставляет меня чувствовать так, будто я больше не понимаю, во что превратился мир.

Клиника находилась выше по дороге. Леша забронировал для Киры запись на прием к своей коллеге, хотя несколько раз сказал Яну, что это бессмысленно — записываться на прием по блату. У них есть сайг. Он буквально сделал то же самое, что могли бы сделать они, — зашел на сайт и забронировал.

На грустном советском здании желтела вывеска с названием клиники. Окно было за решеткой с прутьями, расходящимися от центра в форме, по всей видимости, лучей. Ян занялся рассматриванием этого металлического солнца с отслаивающейся краской, пока Кира была на приеме. Он не знал, произойдет ли все сейчас, прямо сейчас, с обратной стороны этой решетки, но отчего-то был уверен, что да. Вопрос для него уже был закрыт. Даже если процедуру проведут не сейчас, а завтра или через несколько дней, это уже неважно. Проблема была решена, и он ощущал себя человеком, который сделал это — решил проблему. Ян испытывал к себе нечто вроде уважения. Он вспомнил, что способен справиться с чем угодно. Есть в нем что-то, чего у многих других нет. Ему нужно только захотеть, искренне захотеть, направить свой мыслительный поток на какую-то цель, и он до нее доберется. Не сразу, не быстро — кто-то пролетит на машине, а он, скорее, будет плестись как осел, но в конце концов добьется своего.

Кира вышла через полчаса, похохатывая и качая головой. Села на пассажирское кресло, ничего не говоря, и уставилась перед собой, не двигаясь, пока снова не хохотнула.

— Итак? — спросил Ян.

Кира повернулась к нему с раскрытым ртом, будто собиралась рассказать новость, от которой у него взорвется мозг.

— Они ничего не могут сделать.

— В смысле?

Кира снова хохотнула и дальше уже не говорила, а просто давила себе на переносицу, как если бы это не смех прорывался из нее наружу, а чих.

Ян зашел в светлое помещение с белым полом и синими стенами и направился в коридор, но тот расходился в обе стороны, и тогда Ян был вынужден признать, что не имеет ни малейшего представления, куда идти дальше.

— У нас бахилы надо надевать, — услышал он молодой женский голос за спиной. — Здрасте. Вы по записи?

— День добрый. Я к Леше. К Алексею.

— Александровичу?

— Ага.

— У вас на сколько запись?

— Он меня ждет. Какой у него кабинет?

Администратор назвала номер, и Ян двинулся к коридору.

— У него сейчас пациент, — сказала она. — У нас обязательно в бахилах. Они бесплатные.

Ян вернулся ко входу и достал из коробки комок бахил. Они не хотели цепляться на его кроссовки, но вроде держались, и Ян улыбнулся девушке за стойкой:

— Я подожду у кабинета.

Он сел на диванчик в коридоре и отстукивал ногой ритм по полу, пока этот шуршащий звук не стал мурашками, которые бегали по всему телу. Теперь, сидя неподвижно, Ян отчетливо ощутил, как все падает, несется, и то, что он ничего не делает по этому поводу, даже не пытается, тоскливо сжимало его в отчаянии или отчаянно сжимало его в тоске — даже этого понять он не мог, но отчаяние и тоска вертелись сейчас в нем, пока все летело не пойми куда, и он снова задергал ногой, и хруст бахил его оглушил, и тогда ему показалось бесчеловечным то, через что его здесь сейчас заставляют проходить. Это было ниже человеческого достоинства — беспомощно сидеть, лицезрея свое собственное смирение по поводу разрушения сразу всего. Небо обваливалось глыбами, и они, все эти люди, весь персонал этой частной клиники, ожидали, что Ян просто примет это как данность. Да они чокнулись. Ян встал и открыл дверь. По центру кабинета стояло кресло, а на нем больно морщился мальчик, и Леша засунул ему в ухо что-то вроде пистолета на шланге.

— Сколько можно, — сказал Ян.

Леша выжал курок, мальчик застонал, и секунду спустя все было кончено.

— Вот, — сказал Леша, демонстрируя мальчику содержимое металлического блюдца. — Еще раз: ушные палочки не для ушей. Их просто так назвал кто-то нехороший. Это просто маркетинговый ход. Чистить ими уши нельзя. Иначе в лучшем случае будут вот такие пробки, а в худшем — и оглохнуть можешь. Ты ведь не хочешь потерять слух? Тогда не суй палочки туда, где им не место. Понял?

Мальчик кивнул и ушел, держась за ухо.

— Ты совсем, что ли? — сказал Леша, закрыв дверь.

— Кире отказали. Говорят, ничего не могут сделать.

— Чего?

Ян как бы уже сказал все, что ему было сказать, но он был не против повторить даже не для того, чтобы Леша лучше услышал, а просто чувствовал, что еще не произнес этот факт достаточное количество раз. Как когда повторяешь слово снова и снова, пока оно не лишается всякого смысла. Яну хотелось обессмыслить эту фразу. Может, тогда, сбросив все, что-то поделать будет можно?

— Они говорят, что ничего не могут сделать. Кира сходила на прием, и там ей сказали, что они ничего не могут сделать.

— Сейчас. Подожди тут.

Снова ждать. В закрытом небольшом помещении бахилы шуршали еще оглушительнее. Леша вернулся через бесконечные минут пять. Если бы он задержался еще хоть на сколько-то, обнаружил бы в своем кабинете свихнувшегося мужика.

— Они правда ничего не могут сделать. Никто здесь не может.

— Ты серьезно? Ты же сам говорил…

— Я не знал, что у нее срок уже семь недель. Они делают только медикаментозный аборт, а он до шести недель. Дальше до двенадцати вакуумный, но у нас его делают только в государственной больнице.

Ян понял, откуда у Киры взялся тот смех. Из него сейчас выходило нечто подобное.

— Да чтоб меня, — сказал он.

— Прости. Я ничем не могу помочь.

Это был последний день аренды квартиры. Вещи Киры уместились в девять крупных коробок и еще пару пакетов, которые она обмотала скотчем, сама не до конца понимая зачем, но в ее голове была эта идея о перемотанных скотчем пакетах, и она просто ее осуществила.

— Я все понимаю, — сказала она, — и окей, если нет. Но скажи, ты собираешься снять бахилы?

Ян уставился на свои ноги. Пакетики на кроссовках уже были не то чтобы синими и порвались. Он стянул их и выкинул в мусорку.

— Слава богу, — сказала Кира. — Я думала, этот звук сведет меня с ума.

Тамара оставила ключи под ковриком. Она не хотела видеть Киру, не ее саму, а ее с Яном — свою дочку в этой жизненной ситуации, но была не против того, чтобы вещи Киры лежали у нее. Ян поднимал коробки по узкой лестнице пятиэтажной хрущевки и складывал в прихожей, а Кира перетаскивала их в подсобку и пыталась сделать нечто невероятное с точки зрения физики — уместить всю свою прошлую жизнь в этой даже не комнатке, а выемке в стене с метр на метр. Пару коробок она все же уложила в углу гостиной и прикрыла тюлем.

На столике возле кресла лежали очки и томик «Капитанской дочки» Пушкина. Кира не помнила, чтобы когда-нибудь видела Тамару за чтением. Ей показалось, что она совсем не знает этого человека. У мысли был звон, как от слов, которые кажутся правдивыми. Кира только не могла понять: она больше не знала Тамару, то есть когда-то она ее знала, а потом с определенного момента перестала — или она никогда не знала свою мать?

В холодильнике стояла кастрюля с куриным бульоном, а вываренное куриное мясо лежало в тарелке, прикрытой сверху еще одной тарелкой. Там же лежали яйца, нарезанный хлеб и чеснок на блюдце. Больше продуктов не было, и Кира находила в этом что-то грустное, хотя знала, что Тамаре ничего больше и не нужно.

Ян сходил в магазин по просьбе Киры и принес шоколадку, Кира оставила ее на столе. Ключи она положила под коврик. Они спустились и сели в фургон.

— Я хочу познакомиться с твоей мамой, — сказала Кира.

— Зачем?

— Ты нет? Ты не хочешь, чтобы твоя мама меня знала? Кто я для тебя? Это неправильно.

Яну пришлось согласиться. Он достал телефон.

— Что ты делаешь?

— Звоню маме.

— Зачем?

— Спросить, когда к ней лучше приехать.

— Сейчас?

— Ты хочешь с ней знакомиться или нет?

— Да. Но сейчас?

— А когда?

— Не знаю.

— Так, все. Я звоню.

— Ладно, ладно, ладно.

Мама сказала, что они могут приехать, когда захотят, только пусть заранее предупредят, чтобы она успела что-нибудь приготовить.

— Ну что, поехали?

— Сейчас?

— Мы ходим по кругу. Меня укачивает.

— Тебя укачивает? Тебе хотя бы не надо знакомиться с твоей мамой. А что, если я ей не понравлюсь?

— Ты ей понравишься.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю ее. Я знаю тебя. Катастрофы не предвидится. — Это было неправильное слово, и Ян осознал это, как только его произнес.

— Катастрофа? Ты думаешь, будет катастрофа?

Ян зажмурился и помассировал пальцами лоб. Оттуда вываливались мысли, и он утрамбовывал их обратно.

— Поехали.

— А что мне надеть? Как она относится к татуировкам? Мне надеть православный крестик? Она знает про свадьбу? Я думаю, она меня ненавидит.

Они заехали в сельский продуктовый и купили коробку печенья. Мама ждала их у ворот, в фартуке и косынке, на которых были нарисованы одни и те же цветы. Розы. Она не столько обняла, сколько вцепилась в Яна. Без улыбки. Без слез. Ян как будто сказал ей, что кто-то умер, хотя он просто сказал «привет».

— Это Кира. Это мама. Зинаида Николаевна.

— Можно «мама».

— Хорошо, Зинаида Николаевна, — сказала Кира. — Мама.

— Пораньше бы предупредили. Я что успела, то приготовила. Голодные, наверное?

Дома было скромно и чисто. Все поверхности закрывал дополнительный слой защиты от случайности: скатерти, ковры, покрывало на диване. Работал телевизор. Какой-то концерт. Пели на украинском. Мама нашла пульт и выключила.

— Ты такая худенькая. Ты такая красивая, — сказала она и повернулась к Яну: — Она только тебя кормит, что ли? Сама не ест совсем?

— Вообще-то, готовлю я.

— М-м-м. Ну да.

Ян и Кира молча поели, мама на них смотрела.

— Наелись? Еще что-нибудь приготовить?

— Нет-нет, спасибо, — сказала Кира. — Все так вкусно! Спасибо, Зинаида… мама.

— Как у тебя дела вообще? — спросил Ян.

— Да нормально. Какие у меня дела? Это у вас дела. У меня дел нет.

— Дрова есть? Наколоть, может?

— Ну хочешь, наколи.

Ян встал из-за стола и пошел во двор. Кира сжала его руку и прошептала на ухо:

— Ты куда?!

— Мам, — сказал он громко, — покажи Кире свои вязаные иконы.

Он поцеловал Киру в щеку.

— Наслаждайся.

Топор заржавел по краям и затупился. Ян взял из машины точилку и поводил по ней лезвием, пока оно не стало острым на ощупь. Он ставил бруски на пень, опускал топор, и те разлетались по сторонам легко, как будто только того и хотели. Когда Ян закончил складывать их в стопку возле стены, небо уже было красным, и он чувствовал ночь на мокрой спине. Пахло гарью от деревенских печей и горящего мусора. Когда ветер перестал, запахло жидким навозом из канистры, который мама использовала в качестве удобрения.

— Вы такая рукодельница, — услышал Ян с обратной стороны дома, — и все так красиво. У вас прям талант.

— Да ладно уж. Так, просто занимаю себя по вечерам. Время убить.

— Очень-очень красиво. Спасибо, что все-все показали.

Они вышли во двор к Яну. Кира надула щеки, видимо говоря, что пора уезжать.

— Дрова. — Ян показал на пару стопок по грудь. — Нам пора ехать.

— А чай?

— В следующий раз.

Мама подошла и обняла его.

— Спасибо. — Она отпустила Яна и протерла глаза. — К отцу ездил?

— Нет.

— Съезди. Попрощайся хоть.

— Тебе еще чем-то нужно помочь?

— Да нет.

— Точно?

— Ну, дорожку хотела вот сделать. А то размывает после дождя. Выложить плиткой. Договорилась с Любой, она мне даст. У нее осталась. Хотела возле кафе плиткой все заложить, а потом что-то перехотела. Вот все не знаю, как забрать.

— Давай заберу, сделаю дорожку.

— Ты занят, наверное.

— Напиши, когда и откуда забрать.

— Ой, хорошо. Это было бы прямо в помощь. Спасибо.

Она снова его обняла.

— Идем тоже, — сказала она Кире. — Такая ты худышка. Спасибо.

За деревней текла узкая река. Они разбили лагерь на берегу. На грунтовке лежали коровьи мины. Сами коровы стояли по краям, пощипывая траву. Дети стрельнули по ним ягодами из самодельных ружей, потом перелезли через забор и убежали. У них была маленькая колонка, из которой на полную громкость играл русский рэп, и Ян слышал, как музыка гаснет в шорохах поля, пока не наступила тишина.

— Не хочешь съездить на кладбище? — спросила Кира.

— И ты туда же.

— Я думаю, это пойдет тебе на пользу.

— Кладбище?

— У тебя явно какие-то проблемы с отцом. Может, это поможет тебе что-то отпустить.

— Я не понимаю зачем.

— Сделай это для меня.

— Зачем это тебе?

— Чтобы не слушать, как твой папа сделал то, но не сделал се и бла-бла-бла.

— Я никогда о нем не говорю.

— Ну это пока. Потом начнется. Знаешь, вот это типичное противостояние отца и сына.

— У нас не было противостояния.

— Но что-то ведь было?

— Наверное.

Они разделись и искупались в реке. Кира залезала Яну на плечи и спрыгивала в воду. Дно было в холодных ямках и ветках.

— Когда у меня умер папа, я тоже долго не могла что-то с этим сделать. Со своими чувствами. Потом решила написать ему письмо. Знаешь, просто как бы всякое разное, что я ему хотела бы сказать. Может, даже не что-то, что я бы хотела, чтобы он услышал. Просто то, что я хотела бы сказать. Высказать.

— Я не знаю, что бы я хотел ему сказать. Я не хочу ему ничего говорить.

— Совсем?

— А смысл? Его нет.

— Суть не в этом.

— Все равно.

— Окей, — сказала Кира, — давай так. Пока не напишешь, никакого тебе пива.

— Ты серьезно?

Кира достала банку из холодильника, открыла и опрокинула пиво, но не в рот. Речная вода уже высохла на ее коже, и теперь тело блестело прозрачным золотом. На ней не было одежды. Яну захотелось соскользнуть в нее. Пропасть в ней. Почувствовать биение другой жизни. Он двинулся к Кире, но она показала на телефон.

Вокруг были поля. Рожь. Пшеница. Просто высокая зеленая трава, с которой люди ничего не делали. Все выглядело жарким, и воздух из открытых окон не охлаждал, а скорее походил на вентилятор. Тот же горячий воздух, только двигается быстрее.

Кафе стояло прямо на дороге. Щебенистая парковка захрустела под колесами, и звук был такой, будто что-то лопнуло. Не колесо даже, а камень. Ян несколько раз набрал номер, который дала мама, но никто не ответил. Ян закрыл машину и зашел в кафе.

— Я ищу Марию. Я за плиткой.

— Вы кто?

— Я за плиткой. Мария здесь?

— Я Мария. Но я ничего не знаю про плитку.

— Тогда мне нужна Любовь.

— А, Любовь Николаевна?

— Она.

— Она сейчас занята.

— Она здесь?

— Да, но она сейчас занята.

— Она сказала приехать к двенадцати. Сейчас, — Ян посмотрел время на телефоне, — двенадцать ноль пять. Ноль шесть.

— Она на мероприятии в банкетном зале.

— Можете ее позвать?

— Позвать? Нет. — Мария смотрела так, будто Ян пошутил. — Там глава района. Они пьют чай. Подождите тут.

— Долго?

— Не знаю. Посидите пока.

Для села это было слишком модное кафе. Что-то между «Макдоналдсом», лофтом и рестораном, которые арендуют под свадьбы и выпускные.

— Позвать, что ли? — спросила Мария у другой официантки.

— Не знаю.

Мария зашла в банкетный зал и вернулась с полной невысокой женщиной за пятьдесят.

— Чего хотели? Вы кто?

— Я за плиткой.

— Какой плиткой?

Ян начал объяснять.

— Да поняла я, поняла. Ой. Ну я не могу сейчас. У меня мероприятие. Глава района здесь.

— Вы сами сказали к двенадцати подъехать.

— Ну а я что сделаю? Они чай пьют.

— Может, я заберу просто плитку и поеду?

— А как вы ее заберете? Она не здесь. Думаете, она здесь, в кафе? Нет, она не тут. Она на складе. — Ее взгляд бегал по Яну и кафе, и Ян удивился, обнаружив, что у глаз может быть одышка. — Без меня туда не попадете. Придется подождать. Сейчас чай допьют, и поедем.

— Это сколько?

— Я откуда знаю? Сколько глава будет чай пить.

Ян вышел на улицу и успел выкурить две сигареты, прежде чем из банкетного зала начали выходить старики и садиться по УАЗам.

— Что за банкет? — спросил Ян.

— Какой банкет? — ответила Любовь. — Это поминки. Каждую неделю поминки. Часто что-то стали умирать.

— Это с СВО? Или просто от жизни?

— Что?

— Ну умирают-то от чего?

— А я откуда знаю? Я не спрашиваю.

Все уехали. Любовь встала напротив Яна, держа телефон в ладони. У Яна было ощущение, что она понятия не имеет, кто он. Кто она.

— Что я хотела? — повторяла она. — Что я хотела? — Это был явно риторический вопрос, но она задавала его так, будто ждала, что Ян на него ответит.

— Я не знаю, — сказал он. — Забрать плитку со склада?

— Понятно, что плитку. Думаете, это так просто? Нужен ключ.

— У вас его нет?

— Есть. Но он где-то в одежде. А одежда в шкафу. Что мне его теперь, искать, что ли?

На этот вопрос у Яна ответ был, но Любовь задала его риторически.

— Нет, — ответила она сама. — У Петровны должен быть запасной. Сейчас я ей позвоню.

Она морщилась, пока искала номер в телефоне, потом поднесла его к уху и опять уставилась на Яна.

— Она, наверное, спит. Что будем делать, если она спит? Алло… Петровна?

У Петровны нашелся запасной ключ. Ян и Любовь сели в машину и поехали по узким асфальтированным дорогам села.

— Что бы мы делали, если бы она спала? — спрашивала Любовь, но Ян перестал отвечать на ее вопросы. — Вон она. Остановите здесь.

Ян припарковался на траве возле забора. На другой стороне были огороды и двухэтажная панелька, в которой, по всей видимости, Петровна должна была сейчас спать.

— Привет, — сказала Любовь, улыбаясь. — А я думала, ты спишь.

— Нет, не сплю еще.

— Ну здорово. А мне на склад надо. Вот за плиткой приехали.

— Здрасте, — сказал Ян.

— Поминки-то всё? — спросила Петровна.

— Всё, да. Глава чай допил, все уехали.

— Ну хорошо.

— Ладно, — сказала Любовь, — поедем мы.

Они помахали Петровне и сели в машину. Склад был на другой стороне двора от МЧС. Мужчина копался под капотом пожарной машины. Любовь, прихрамывая, подошла к металлической двери, на которой висел ржавый замок, и начала подбирать к нему ключи со связки.

— Ой, — говорила она. — Ой. Ой.

Она повернулась к Яну.

— Не тот ключ.

Любовь достала телефон и позвонила Петровне.

— Привет, — сказала она. — Это я, ага. Не тот ключ. Да, нужен от склада. Да, другой. Нет, никак не подходит. Давай. Без меня доедете? — спросила она уже Яна, он покачал головой. — Ой-й. Шас приедем.

Они съездили за другим ключом и вернулись. Этот подошел. Внутри лежала куча хлама из досок и металлических палок, и под всем этим были стопки плитки.

— Вот, — сказала Любовь. — Поместится хоть в машину-то?

Подошел эмчеэсовец и, ничего не говоря, начал помогать перетаскивать. Это было недолго, но руки и спина у Яна уже гудели.

— Ну вот и все, — сказал он. — Мама передает большое спасибо.

— Пожалуйста, — сказала Любовь. — Вы простите, что это… Поминки просто. Глава района приезжал.

— Да все нормально.

Ян отвез ее обратно в кафе и поехал назад.

Рано утром они уходили к маме, чтобы успеть сделать часть работы до жары. Они вскопали грунт, привезли с пляжа песок, утрамбовали его руками и потом за пару дней вбили плитку. Цемент не использовали и вообще делали все на глаз, так что выходило криво.

На обед мама готовила окрошку. Она показывала Кире фотографии Яна в детстве, и Кире как будто действительно было интересно на них смотреть. Еще интереснее ей было потом смотреть на самого Яна. Ему было неловко от этого взгляда. Как будто она видела всего его. Не этого конкретного человека перед ней, а как конечную точку другого человека. Мальчика с фотографий. Его это раздражало. То, что видела Кира, не имело к нему никакого отношения.

Они закончили дорожки к концу недели и растопили баню. Мама осталась дома. В парилке щипало эвкалиптом и хмелем. Ян развел в воде полбанки пива. Кира лежала голая, и пот каплями проталкивался из ее груди. Она увидела, как Ян на нее смотрит, приоткрыла дверцу парилки и выключила свет.

Помывшись, они сели на скамейку снаружи и просто смотрели на все вокруг.

— Что?

— Ничего, — сказал Ян, — просто думаю, что мы могли бы тоже когда-нибудь построить себе что-то такое.

— Баню?

— Нет. Дом.

Кира представила это будущее.

— Было бы круто, да?

— Да, — сказал Ян.

— Только не такое. Не здесь.

— Конечно.

— Я хочу, чтобы было видно воду. Озеро или реку. Вокруг лес. И никого кроме нас.

— Да.

Они сидели, срывали траву и закручивали ее вокруг пальцев.

— Ты правда об этом думаешь? — спросила Кира.

— Постоянно.

Кира уставилась куда-то между домов. Ее указательный палец сжимался, что-то отстукивая в воздухе. Может, она и сидела рядом, но на самом деле пребывала где-то не здесь. Когда она посмотрела на Яна, у нее было лицо ребенка, прожившего жизнь в другом мире и теперь вернувшегося обратно, сюда.

— Было бы круто, да? — сказала она. — То есть это реально было бы круто, да? Ты, я, лес, озеро, собака. Ты не против собаки?

— Я люблю собак.

— Я их боюсь.

— Может, тогда кошка?

— Зачем нам кошка в лесу? Я хочу собаку.

— Ладно. Собака. У нас будет собака.

— И дом у озера.

— Ага.

Кира глубоко вдохнула сладкий летний вечер.

— Это просто мечта.

Кладбище было перед съездом в деревню. На границе леса и поля. Яну просто захотелось туда свернуть, когда он проезжал мимо, и поэтому он свернул. Других причин не было. Только этот внезапный импульс.

Ветер не дул. Духота резала краями высокой травы. Сверху нависали длинные ветви берез. Деревья зеленели и мелькали полуденным солнцем. Ян чувствовал их запах. Сладкий и теплый. Вода, в которой растворили каплю варенья.

Ржавые ограды только придавали дикой траве контуры. Внутри все так же заросло, и имена на могильных плитах было не различить. Ян бродил по рядам, уверенный, что сможет найти могилу отца вот так просто, случайно. Стоило идти с мамой. Но тогда это было бы чем-то другим.

Ян сошел с одной тропы на другую, и она вывела его в поле. Там могилы были новые. На крестах висели флаги России, воинских подразделений и ЧВК. На песчаных горках еще ничего не проросло. Они стояли лысые и терялись друг за другом. Ян так и не нашел могилу и просто осмотрел надгробия, пропадающие в лесу. Постоял, не находя что сказать, и пошел обратно к машине. Он не пил несколько дней и чувствовал, что заслуживает компенсацию.

Наутро разболелась голова. Так Ян думал, еще лежа в кровати, но когда уговорил себя встать, выяснилось, что головная боль — малая часть его похмелья. И по тому, насколько маленькой она была, Ян мог только представить весь его масштаб. Кожа лица потяжелела. На лоб натянули еще один лоб. Ян достал из холодильника морс. Сделал несколько глотков, осторожно, и когда они стекли внутрь и остались там, влил в себя еще.

Воздух в машине был тем же самым воздухом, который наполнял ее последние часов восемь, и в нем осталось слишком мало того, ради чего наземные существа сосут его легкими. Ян открыл окно, нащупал под одеждой на диване сигареты и зажигалку и закурил. Сигарета на вкус была как жженая тряпка, и дым прожигал что-то внутри Яна.

Достав из шкафчика кофе и кофемолку, Ян намолол порцию на двоих, надеясь, впрочем, что Кира проспит до вечера и весь термос черного кофе достанется ему. Только тогда, поставив на конфорку сковородку и чайник, Ян выкрутил газ, обнаружил, что газа нет, и забрался обратно в кровать.

Придя в себя, они поехали искать, где заправляют баллоны, пока на обочине не показалась выцветшая заправочная станция. Ян открутил пустой баллон и подошел с ним к будке.

— Здрасте.

— Добрый день.

Оба молчали.

— Чего хотели?

— А что у вас тут делают?

— Это газовая заправка. Че тут могут делать?

— Да, я к тому же.

— Баллон хотите заправить?

— Да.

— Ну так и сказали бы.

Яну хотелось злиться на этого старика, но он не мог. Люди здесь были какие-то другие. Он не мог на них злиться. В них присутствовало что-то наивное.

— Я не люблю мужчин, — сказал он Кире на обратном пути.

— Ну, я догадывалась.

— Я имею в виду, в принципе.

— Почему?

— А что в нас любить? Скучные. Либо зануды, либо идиоты, либо мерзкие. Всегда найдется такой, кто будет болтать, как с кем-то переспал.

— Ну, мы тоже это обсуждаем.

— Я, конечно, не знаю, но вряд ли у вас это так же.

— Как?

— Ну, например, один мне однажды рассказывал, как был в командировке и в гостинице в коридоре взял и… Ладно, не надо.

— Что он сделал?

— Схватил женщину между ног, занес к себе в номер, ну и сама понимаешь.

— Фу. Жесть.

— И все на такие истории реагирует таким гы-гы-гы. Знаешь этот звук? Гы-гы-гы.

Кира сморщилась.

— И что, все такие?

— Нет, понятно, есть нормальные. Но они часто такие, типа, я не знаю… инфантилы, что ли. Тоже… не знаю. Вот есть овчарки, а они чихуахуа. Но я даже не про это. Я про то, как банально внутри нас все устроено. Нас заводят банальности. Радуют банальности. И вымораживают тоже банальности. Мы банальны и понимаем это, и бесимся от этого. Пытаемся придать значение этим банальностям, этой тупости. У-у-у, надо больше земли. Это важно — иметь много земли. Много земли хорошо. Мало земли плохо. Нет, мы, конечно, придумываем что-то посерьезнее, мол, ради людей все делаем. Ради мира во всем мире. Сами же в это не верим, потому что мы не верим на самом деле, что мир можно изменить. Сделать лучше. Хуже — возможно, но лучше? Нет. Все наши цепочки рассуждений ведут к тому, что все бессмысленно.

— Да блин, а почему нельзя просто быть хорошим человеком?

— А что делает человека хорошим?

— Не знаю. Доброта, понимание, любовь.

— Нас не хватает надолго. Все эти чувства. Мотивация быть хорошим человеком. Это быстро кончается. Дальше приходится прикидываться. Врать.

— И что, разве ты такой же?

— Я пытаюсь быть чем-то другим. Но я не чувствую себя своим.

— Даже со мной?

Вокруг были поля и леса, что-то, что можно найти где угодно, но именно эти формы, именно то, как они здесь переходили из одного в другое, как вдалеке проглядывалась деревня, в формах ям, кочек и трещин — из всего этого для Яна состояли слова. Когда кто-то рассказывал ему, что ездил за город, Ян представлял человека здесь, в этом самом месте, хотя понимал, что он был не тут и никогда не окажется здесь. Слова для них всегда будут значить разное.

— Конечно, — сказал он, — с тобой все по-другому.

У Киры зазвонил телефон, и когда она посмотрела на экран, некая эмоция раздулась внутри нее, и лицо выразило не саму эмоцию, а боль от громоздкости того, что Кира почувствовала.

— Алло? Ага. А-га. Хорошо. — Она положила трубку. — Это из больницы. Из Краснодара.

— Так?

Кира проморгалась.

— Надо сдать анализы.

— Но ты же уже сдавала?

— Надо повторно. Они так и сказали: нужно сдать повторные анализы.

Ян качал головой. На пару секунд он возненавидел людей как вид, но потом мысли раз, раз — и вытащили его к некоему другому осознанию.

— Так-то это хорошо, — сказал он. — Наверное. Это значит, что процесс идет.

— Наверное. Может быть.

Они собрали вещи и перед отъездом заехали к маме на чай. Она перекрестила их на дорогу. Встала у ворот и стояла все время, пока они плелись на фургоне по улице. Она несколько раз помахала, а потом они свернули, и Ян больше не видел ее в боковом зеркале.

Кира была рада снова куда-то ехать. Она смотрела, как в окошке меняется пейзаж, и это казалось чем-то, что человек и должен делать. Будто для этого она и была рождена.

За три дня они проехали почти две тысячи километров, останавливаясь только заправиться и поспать, и, добравшись до Краснодара, встали в центре на парковке возле парка. На следующий день Кира отправилась в больницу натощак, и у нее взяли кровь, потом гинекологический мазок и повели на УЗИ. Кира легла на кресло, приподняла футболку, и гинеколог выдавила на живот холодный гель. Головка датчика неприятно скользила по коже. Откуда-то раздавалось шуршащее биение, и только когда гинеколог повернула монитор и ткнула на него пальцем в синей перчатке, Кира осознала, что звук шел из колонки, но исходил из нее самой, из ее собственного тела.

— Пока еще совсем маленькое, но уже видно. Вот это потемнение — плодное яйцо. Ваш ребеночек.

— Зачем вы мне это показываете?

Гинеколог одновременно задрала голову и подняла брови, как какой-то персонаж советского фильма.

— Как зачем? Чтоб вы передумали!

Кира вырвала пару салфеток из упаковки сбоку кресла и протерла живот.

— У меня для вас слов нет, — сказала Кира. — Заставляете поверить, что ад существует. Должно быть место для таких, как вы.

— Ах, какие эмоциональные. Какие эмоциональные!

Кира взяла сумку и направилась на выход.

— Вам за это платят? — спросила Кира, остановившись. — Конечно, вам за это платят. И сколько?

— И что? Да хоть не платили бы, я бы все равно пыталась сделать все, чтобы остановить убийство. За хорошее дело платят, не больно там за что.

Кира не могла ничего с собой поделать. У нее потекли слезы, и еще с полчаса она сидела в туалете и ждала, когда нечему больше будет скатываться по ее лицу. Яну она передала только то, что заведующая снова пообещала: Кире позвонят.

Они оставались на той же парковке несколько дней, но никто не звонил. Море было в нескольких часах езды. Горы дальше, но тоже рядом. Ян с Кирой обсудили, что, даже если срочно нужно будет приехать на процедуру, они успеют. Они закупились в магазине и выехали из города до пробок.

Море им надоело. Они поехали в горы. Дорога до Красной Поляны оказалась одной из самых красивых, которые Ян Трояновский видел в своей жизни. В один момент она выворачивала, и небо стало только озером между зеленых склонов и камней. Слева и справа вздымались гигантские плиты земли. Ян выжимал педаль газа, пока они не добрались до самой высокой точки лыжного курорта.

Ветер нес хрупкий воздух. Кривые асфальтированные дороги шли только вверх и вниз. Кира выбралась из фургона и зашагала впереди мимо отелей и кафе. Она искала вид. Можно было подумать, что, куда ни повернись, везде будет вид, но все загораживали здания. Наконец Ян с Кирой отыскали его на закрытой парковке возле мусорных контейнеров. Забрались на ограждение, и горная цепь раскрылась по всему горизонту.

— Ты тоже это чувствуешь? — спросила Кира. — Будто совсем не помнишь свою жизнь.

— Скорее, будто она не имеет никакого значения.

— Ага.

— Просто слишком высоко. Слишком все громадное. Слишком острое. Я не способен осмыслить то, что прямо у меня перед глазами. Этот ландшафт — он не соответствует моему мироощущению.

Все было слишком дорого, чтобы они могли насладиться курортом в полной мере. Они поехали в Сочи, потому что это представлялось логичной следующей точкой на пути непонятно куда. Рано стемнело, и пригород сиял разноцветными вывесками заведений, когда они остановились на заправке.

— Сука.

— Что? — спросила Кира.

— Сука. Блять.

— Что случилось?

Ян сжимал в руке файлик с деньгами и чеками и смотрел, как бегут цифры на заправочной помпе.

— Ничего.

Кира ненавидела, когда его голос звучал отстраненно. В такие моменты она ненавидела себя.

Она забилась в глубину салона и пыталась поймать взгляд Яна в зеркале заднего вида. Он вышел из машины, постоял возле помпы, пока дрожал шланг, потом вставил пистолет обратно и пропал в здании заправки. Вернулся через пару минут, сел за руль, и машина тронулась в путь. Он не принес Кире ни кофе, ни мороженого, ни батончика. Ничего. Она смотрела на его глаза в зеркале и чувствовала, как вся пропиталась бензином.

— Ты как, кошка? — спросил он, заметив ее взгляд в зеркале.

Кира не ответила. Все так же сидела, поджав ноги и обхватив их руками. Вероятно, Ян видел то же, что и она, — только глаза. Кире казалось, что чем меньше ее он увидит, тем меньше будет способен ее ненавидеть. Как будто его ненависть измерялась масштабами ее тела.

— Эй, — спросил он, — ты как?

— Нормально, — ответила Кира, не отрывая рот от коленей.

— Что? Я не слышу.

Кира не стала повторять. Ян продолжал вести, иногда поглядывая на Киру через зеркало. В его глазах было отчаяние.

Машина повернула и замедлилась, пока не остановилась намертво. Ян выключил зажигание, отстегнул ремень безопасности и повернулся в салон. Теперь он мог видеть ее всю.

— Хэй, — сказал он, — как ты? Что не так?

— Почему ты меня ненавидишь?

— Что? Почему я?.. Я тебя не ненавижу.

— Я же вижу.

— Что ты видишь?

Кира не ответила.

— Это из-за ребенка? — помолчав, спросила она.

Теперь он явно испытывал ненависть. Хотя Кира чувствовала, что не к ней. И не к ребенку. Он ненавидел вопрос. Ян начал отвечать, но это уже было неважно.

— Если не получится с абортом, ты можешь уйти, — сказала Кира. — Я все понимаю. Ты в любом случае можешь уйти. Я пойму.

— О чем ты вообще говоришь? Я не собираюсь никуда уходить. Ты моя жизнь.

— Ты ненавидишь свою жизнь.

— Нет, я не ненавижу свою жизнь.

— Хочешь сказать, что ты любишь свою жизнь?

Ян кашлянул и качнул головой. Он не ожидал услышать такой вопрос, еще меньше рассчитывал оказаться в ситуации, когда придется на него ответить.

— Ну да. Я точно ее не ненавижу.

— Ты явно ненавидишь что-то.

Это было правдой. Кира это видела. Ян вздохнул. Он не смотрел на Киру. Уставился на коврик в салоне, как будто там ворочался раздавленный котенок.

— У меня почти не осталось денег, — сказал он. — Хватит на пару недель. Месяц, если совсем экономить. Тебе нужно нормально питаться. Если будет операция, нужны деньги на нее. На все нужны деньги. Я знаю, что это так работает. Мне не пятнадцать лет, чтобы ненавидеть устройство чего-либо. Я ненавижу себя за то, что не подумал об этом. Не придумал, что с этим делать. Я ненавижу не тебя, а себя.

Они посидели в тишине. Машины пролетали по дороге, и фургон покачивало.

— Ты не должен себя ненавидеть, — сказала Кира.

Яну было неловко слышать такие фразы по отношению к себе. Он ерзал в кресле, как если бы эта идея была насекомым и он мог таким образом предотвратить ее попадание внутрь себя.

— Я знаю.

— Ты не заслуживаешь того, чтобы себя ненавидеть, — сказала Кира.

Эта идея вызвала еще больше телодвижений Яна.

— Никто не заслуживает.

— Нет, — сказал Ян, перестав двигаться. — Есть те, кто заслуживает.

Кира оглядела его.

— Но это не ты.

— Это не ты, — сказал Ян. — Это точно не ты.

На несколько дней они встали на парковке возле олимпийских объектов. Неподалеку проходили гоночные треки, и Ян с Кирой часто слышали рев моторов. Иногда видели спорткары через сетчатое ограждение. Внутренности вибрировали несколько мгновений, и это ощущение казалось Яну и Кире похожим на саму жизнь.

Ян ходил по набережной и пляжу и предлагал туристам профессиональную фотосъемку по приемлемой цене. Люди шарахались от него и показывали свои телефоны, мол, они и сами нормально себя сфоткают.

— Ты уверен насчет всей этой темы? — спросила Кира через несколько дней.

— Конечно.

— Я просто думаю, что это немного, как сказать, старомодно, что ли. Фотосъемка на фотоаппарат.

— Это не старомодно. Это профессионально.

Он долго не мог уснуть, и первое, что сделал утром, — сходил за детский магазин и взял там коробку, к которой приделал лист А4 с надписью: КЛАССИЧЕСКОЕ ФОТО. ДОРОГО.

Туристы проходили мимо с квасом и мороженым. Несколько мужчин.

— Мужики, — сказал Ян, — как насчет пары фоток на память?

Следом шли парень с девушкой. Кажется, они еще не были вместе, но все двигалось к этому.

— Фото на морском закате. Соленый бриз момента. Воспоминание на всю жизнь. Романтика, друзья.

Все проходили мимо. Ян садился на стул, который взял из машины. Все замирало в нем, когда вокруг не было людей. Потом он снова вставал, улыбался и поднимал табличку над головой.

Нашлась пара пенсионеров, которые заплатили ему пять тысяч рублей за тридцатиминутную съемку с ужасным светом.

— Это наша сорокалетняя годовщина, — сказала старушка. — Каждый год приезжаем.

Ян пообещал обработать снимки и отправить им на почту. Они стали причитать, как все подорожало и что они хотели печатные фото. Они назвали Яна армяшем.

В тот вечер Ян и Кира сходили в грузинский ресторан отметить начало новой, богатой жизни дорогущей полусладкой хванчкарой, которая не могла быть настоящей, потому что ее не вывозят из Грузии. Ян это знал, но все равно заказал. На следующий день пошел дождь, и туристы не выходили на улицы.

— Дождь не может идти вечно, — сказала Кира.

— Да. Наверное, кончится к утру.

Они решили не верить прогнозам погоды на всех пяти сайтах, которые они проверили. Те говорили, что дождь будет идти всю неделю, а может, и дольше, и Ян с Кирой просто не могли позволить себе поверить, что это правда.

— Куда люди пойдут в любом случае? Хоть будет конец света?

— Я не знаю, — сказала Кира. — Домой?

— За кофе. За хорошим кофе.

Они припарковали машину на улице возле Surf Coffee и заманивали к себе хипстеров и хипстерок гаданием на Таро в хиппи-вэне. Кира нацепила платок и бусы и прикидывалась цыганкой.

С первыми несколькими людьми Кире было неловко, она слишком входила в образ, и ее реакции были либо преувеличенны, либо, наоборот, слишком нейтральны — карты показывали человеку тяжелую судьбу, а она говорила с ним голосом техподдержки. Ей казалось, что это не она, а клиенты видят ее насквозь. Тогда она начала закрывать глаза, и смысл раскладов сам формировался где-то в темноте ее век.

Мужчина за тридцать с комплекцией юноши. Аккуратно постриженный, одетый в брендовую одежду, которая смотрелась одновременно просто, утонченно и органично на его узких плечах и бедрах. Он смотрел на Киру, хотя расклад уже лежал перед его ровными розоватыми ногтями.

— Вас ждет удача. Большая удача. Что-то на работе. Ваш проект? Это будет большой успех.

— Насколько большой?

— Огромный. Для вас? В рамках вашей жизни? Гигантский.

— А для компании?

— Заметный. В конце года на последнем общем собрании будут рассказывать про все успешные проекты, и ваш тоже упомянут. Вас всех вызовут на сцену, построят в ряд и подарят рюкзаки с мерчем компании.

— Рюкзаки?

— Рюкзаки или свитшоты. Может, даже наушники.

— Наушники?

— Да, какие-нибудь модные беспроводные наушники.

— И все?

— А чего вы еще хотели?

— Я не знаю. Чего-то масштабного.

— Глобального?

— Ну да.

— Из разряда изменить мир?

— Я знаю, что это глупо.

— Видите эту карту? — Кира ткнула в девятку мечей. — В ней вся ваша проблема.

— Проблема? Вы же говорили про удачу? Большую. Гигантскую.

— Да. Да. Все так.

— Откуда тогда проблема?

— Из этой карты. Понимаете, вся ваша удача связана только с профессиональной сферой. Вам будет везти с проектами. Все у вас будет хорошо. У вас есть талант, навыки, опыт. Сейчас запустите проект, потом еще один. Вас повысят. Или уйдете в другую компанию. Большие деньги. Большие возможности. Но что-то не будет давать вам покоя.

— Что?

— Отчего-то, как бы хорошо у вас все ни шло, вы останетесь несчастным. И чем успешнее вы будете на работе, тем глубже будет ваше несчастье.

— И что мне с этим делать?

— Если бы вам выпала карта Отшельник, я бы сказала, что вам нужно остановиться и посмотреть внутрь себя. Настоящее удовлетворение может прийти только из внутреннего понимания, зачем вам нужна работа и кто вы за пределами офиса. Но вам не выпала эта карта.

— И что это значит?

— Может, и ничего. Это всего лишь карты.

— То есть если я буду работать меньше и больше уделять время медитации, запишусь на курс по майндфулнес, то найду удовлетворение и счастье?

— Если бы выпал Отшельник, то да.

— Но мне не выпал Отшельник.

— Ага.

— И что тогда?

— Я не знаю. Возможно, если вы все это сделаете, ничего не изменится. К сожалению, есть люди, для которых нет покоя. Он для них не предусмотрен.

— И что мне делать?

— Карты не говорят, что делать.

Он продолжал неловко хвататься за Киру взглядом.

— А вы что думаете?

— Я? Я понятия не имею. Я не знаю, как жить.

Мужчина хохотнул и вздохнул. У него не было налички, так что он заплатил переводом. Выйдя из фургона, он закурил тонкую сигарету, достал из футляра наушники, вставил их в уши и, докурив возле стены дома, там, где дым не летел на прохожих, пошел по улице, пока не исчез среди людей.

— Как ты думаешь, — спросила Кира, когда Ян залез в салон, — уже пора менять слово «наушники»?

— А что с ним не так?

— Мы больше не надеваем наушники на уши. Мы вставляем их внутрь.

— И что теперь, называть их «вушники»? Это нелепо.

Да. Это звучало нелепо, но вот еще одна вещь потеряла свой изначальный смысл. И даже не это тревожило Киру, не утрата смысла, а время. Она увидела, как оно протекло.

В лучшие часы возле машины выстраивалась очередь из человек пяти, и с полнедели Ян и Кира пили фильтр на Кении и ели сочинскую шаурму размером от локтя до кончиков пальцев.

— Кто бы мог подумать, блин, а? — сказала Кира еще в своем цыганском образе, маша веером из сторублевок.

— Золотая жила!

В окошко неловко заглядывала девушка. У нее была длинная белая коса, и шея как будто именно из-за нее казалась вытянутой и тонкой. Голубые глаза. Зачем ты сюда пришла? — подумала Кира, но прогнала Яна и пустила ее внутрь. Карты упирались в подушечки пальцев. Кира вытащила из стопки три штуки и нисколько не удивилась раскладу.

— Дорогая, — сказала она, — мне очень жаль.

Девушка смотрела на нее тем же спокойным в своей потерянности взглядом.

— Жаль?

— Очень.

— Почему?

— Видишь, это аркан Маг. Обычно он обозначает начало, творческий потенциал. Перед тобой сейчас открыты новые возможности, и у тебя есть все, чтобы ими воспользоваться. В тебе есть необходимая творческая сила. Ты умеешь сохранять ясность ума даже в самых непростых ситуациях, но тут аркан Маг идет вместе с картой Дьявол.

— Дьявол?

— Да.

— И что это значит?

— На тебя навели порчу.

— Порчу?

— Серьезную, страшную порчу. Не понимаю, как можно желать тебе зла, но факт остается фактом. Кто-то хочет разрушить тебе жизнь.

— Кто? Зачем?

— Не знаю, не знаю. Но это уже происходит. Может, ты еще этого не замечаешь, но все механизмы уже запущены.

— Механизмы?

— Винтики жизни уже крутятся. Скоро все будет настроено против тебя. Ты это почувствуешь. Что-то во взгляде окружающих. Именно в том, как они на тебя смотрят. Не то, что они говорят. Не сами слова. Было бы гораздо проще, если бы дело было в одних словах. Но здесь дело, знаешь, в тоне. В чем-то почти неуловимом, но всепроницающем.

— Всепроницающем?

— Все будет казаться тебе тем же самым. Улицы будут выглядеть так же. Люди те же самые. Ты увидишь бабушку…

— Бабушку? Но бабушка умерла.

— Не свою бабушку. Чужую. Старушку с тележкой. Там пакеты с продуктами с рынка. Старушка будет идти сгорбленная, будто она одна на всем свете, и ты посмотришь на нее и осознаешь, это будет очевидно, у тебя даже не возникнет вопроса — ты увидишь это ясно, как видишь сейчас меня. Ты увидишь, что всегда будет эта старушка. Она вечно будет волочь свою тележку с рынка домой. Всегда будет рынок. Дом. Будут все эти улицы. Все вечно. Одна только ты здесь на один раз. Всего на мгновение. Все будут всегда, кроме тебя. И никому нет до этого дела. Нет. Они тут навсегда, а ты нет, и им нет до этого дела. До тебя. Ты почувствуешь внутри тела это осознание, что все продолжится без тебя. Ты не часть этого мира. Не по-настоящему. Ты случайный свидетель бытия. Тебе будет одиноко. Так одиноко, как никогда. И ты ничего не сможешь с этим поделать. Ты будешь пробовать. О да. Ты будешь писать подружкам, хоть они никогда и не напишут тебе первыми. Будешь неделями придумывать подарки на их дни рождения, Новый год, просто в честь встречи после долгой разлуки. И ты будешь придумывать что-то очень личное, что-то, что никто другой им не подарил бы. И будут моменты, когда ты не перестанешь сомневаться, что счастлива и что в твоей жизни есть близкие люди. Что ты не одна. Это все, ради чего ты будешь что-либо делать. Ради таких моментов. Этих часов. Иногда дней. Но с каждым разом тебе будет все сложнее и сложнее. Видишь эти цепи на карте? Ты почувствуешь их в своей груди. Твое сердце обернуто ими, а на другом конце камень, который обрастает моллюсками, становится тяжелее и тянет тебя в пучину апатии. Однажды наступит момент, когда ты не найдешь в себе силы его поднять. Ты просто расслабишься и отдашься этой тонущей тяге, и никто, никто не придет, чтобы вытащить тебя наружу. Все просто продолжат жить, будто тебя никогда и не существовало. К тому моменту тебе уже будет все равно.

Девушка плакала, не моргая. Кира тоже.

— И как ее снять?

— Что?

— Как снять эту порчу?

— Как снять порчу?

— Должны же быть способы. Наверняка что-то придумали. Может, есть таблетка?

— Таблетка?

— Ну или еще что-то.

— Да. — Кира качала головой. — Есть. Купи соль. Обычную соль. Насыпь ее по углам своей комнаты. Если живешь одна, то по всей квартире. Оставь на день. Соли нужно время впитать негативные силы. На следующие сутки собери соль и выкинь.

— И все?

— И все.

Девушка достала салфетки из сумки, и они вместе с Кирой протерли лица. Купюра в пятьсот рублей прошуршала по столу. Кира посмотрела на нее и отодвинула, но девушка положила еще одну, а потом встала и ушла. Кире показалось, что в том, как она шагала, было что-то, что есть у людей, которые точно знают, куда им идти. Кира завидовала ей, как никому другому.

Как только их маленький бизнес начал выходить на стабильный поток, к ним пришли полицейские и сказали что-то про ведение запрещенной деятельности, оказание услуг без разрешения, сатанизм и перечисляли статьи Уголовного кодекса так, будто Ян и Кира должны были знать их наизусть. Они грозили судом и условным сроком, а также большим штрафом. Сторговались на том, чтобы взятка не увела их в минус. Они снова были на нуле.

Кира покачивалась на стуле снаружи, ударяясь спинкой кресла о стенку машины. Живот был уже немного виден. Может, так казалось, потому что зеленая майка задралась до пупка. Кира гладила там ладонью, но не по-настоящему, а как будто училась это делать.

— Так и не позвонили? — спросил Ян.

— Не-а. Время еще есть.

Ян замешкался и посмотрел на море. Сырой ветер пробирал его насквозь. Дождь ненадолго прекратился ближе к вечеру. Солнце не выглядывало, но тучи покраснели, и Черное море было как кровь.

Они просыпались поздно и не чувствовали, что выспались. Болела голова. Они глотали обезболивающие, и боль притуплялась, но не уходила. Мир сжался. Небо было серым. Море. Воздух. Все раздражало.

Кира часами смотрела тиктоки и рилсы. Смешные кошки и собаки. Комики. Ян сидел на другой стороне салона. Или заваривал кофе. Или готовил что-нибудь поесть. Ее телефон орал одними и теми же мелодиями. Сладко говорил одним и тем же голосом. Блогеры. Ян даже не мог понять, о чем они. Ее рилсы были на английском. Кира переводила. Объясняла шутки. Яна это только больше утомляло.

Все на всё жаловались. Всем всё было не так. Яна бесило это внимание к своим чувствам. Вот им тревожно. Вот им грустно. Вот им что-то еще. И они говорят, и говорят, и говорят. О чем они вообще говорят?

— Можешь выключить? Кира? Выключи, пожалуйста.

Кира заблокировала телефон и теперь сидела молча, избегая смотреть Яну в глаза. Он попытался ее обнять, но она вся напряглась.

— Что? — спросил он и продолжал спрашивать, пока она не ответила.

— Ничего.

Ее глаза блестели.

— Я не понимаю.

— А что? — сказала она, повернувшись к нему. Ян не узнавал ее. Не узнавал этого взгляда. — Ничего не случилось. Все хорошо.

— Я же вижу.

— Что ты видишь?

— Что-то не так.

— Нет. Все хорошо.

Он хотел что-то сказать, но сдержался, выдохнул.

— Меня просто подбешивают эти рилсы. Мне нужен перерыв.

— Я уже выключила.

— Спасибо.

Теперь в машине стояла тишина. Ян чувствовал ее в шее.

— Все ок? — спросил он.

Кира не ответила. Ян вышел покурить. Теперь казалось, что снаружи хорошо. Очень хорошо. Лучше, чем где-либо. Ян промерз от мороси.

— Я тут подумала, — сказала Кира, когда он вернулся, — может, мне оставить его? Ребенка.

— Чего?

— Ну, я беременна. Ты в курсе ведь, да? Вот я думаю, может, оставить его?

— Мы уже вроде все обсудили.

— И что?

Она смотрела на него тем же чужим лицом. Она была холодной. Как будто они не были знакомы.

— Ладно. Хочешь оставить — оставляй.

— Супер. Может, я тогда и оставлю. Буду мамой.

— Ты серьезно?

— А что?

— Ничего.

— Нет, скажи. Что ты думаешь?

Он уставился в пол. Приятная дрожь. Его голос прошел под кожей, прежде чем Ян заговорил вслух. Ян почувствовал себя огромным.

— Ты не готова, — сказал он. — Ты не готова быть матерью.

— Почему?

Казалось, она действительно хотела, чтобы он ответил. Как будто это был какой-то разговор о важной и глубокой теме, которая никак их не касалась.

— Ты слишком зациклена на себе. Ты еще не разобралась с собой. Это не то, что нужно ребенку.

Кира не ответила. Ее лицо изменилось. Ян начал его узнавать. У него сжалось сердце, и он захотел вернуть слова назад. Кира не закричала, не отстранилась. У нее был взгляд ребенка, который осознал, что никогда не сможет летать.

Ян выбрался на улицу, дошел до пляжа и сел под зонт. В голове заел этот разговор. Ян повторял себе, что сказал как есть. Как он думает. Чувствует. По совести. Он был искренним. Как будто это должно было выключить пластинку. Отпустить. Ты не готова быть матерью. Ты слишком зациклена на себе. Слова звучали в нем снова и снова. Собаки лаяли вдалеке. Ян дрожал и оглядывался, но никого не видел.

Ян не знал, сколько времени провел на пляже. Потемнело. Его знобило. Он пошел обратно по мокрому песку.

В машине горел свет, но Киру в окошках не было видно. Ян что-то слышал. Ему показалось, что Кира плачет. Он остановился. Нет. Звук то замолкал, то снова взрывался. Хохот. Это был дикий хохот. Ян не двигался.

Думал пойти обратно на пляж, но что-то не давало ему уйти. Ян никогда не слышал, чтобы кто-то издавал такой звук. Ничто в природе не звучало так. Такое могло выходить только из человека. Ян понимал, что Кира что-то с собой сделала или сейчас сделает, и он не двигался, то ли не зная, как поступить, то ли и правда давая случиться тому, что уже происходило.

Ничего не двигалось. Черные пальмы. Стены. Ничего не двигалось, но увеличивалось. Трехэтажный дом напротив не увенчивался крышей. Ян не видел ее. Он не видел выше окон первого этажа. Он был ростом с мальчика. Заглядывал внутрь, поднимаясь на носках и упираясь локтями в грязный металлический отлив. Теплый свет. Пожилая пара за тюлем. Ковер на стене. Коробка телевизора. Мужчина-великан сидит на великанском кресле. Женщина-великан сидит на другом под лампой размером с солнце. Смотрит через великанские очки на великанский журнал. Все у них в квартире было громадным. Ян стучал в окно, но его кулак был меньше гальки. Яну казалось, что его место среди них, в этом мире великанов, и стоит ему вдохнуть их затхлый стариковский воздух, как он из крохотного существа вырастет в такого же гиганта и будет жить эту спокойную великанскую жизнь. Он стучал, пока рука доходила до стекла, потом сжался, стал ниже деревянной оконной рамы. Не видел ничего, кроме трещин на слое краски. Кто-то хохотал. Яна трясло. Все замолкло.

Он открыл дверцу фургона. Кира лежала на кровати. По рукам текла кровь. Вены не были порезаны. Только кожа. Лицо Киры было мокрым от слез. Ян обнял ее и помог подняться. Кира снова расхохоталась, схватила нож обеими руками и замахнулась. Острие остановилось в двух пальцах от ее груди. Ян сжимал ей кисти. Какая-то дикая сила была в теле Киры. Ян едва был способен ее сдерживать. Страх прошел по нему как разряд и сменился раздражением. Будто все это был разговор и Ян пытался вставить слово, а Кира трещала без умолку об одном и том же, одном и том же, том — одном — же — об. Он чувствовал жар ее шеи на своих губах. Через минуту ее плечи ослабли, и нож упал. Голова Киры мокла и теплела на груди Яна. Кира ничего не говорила. Ян что-то повторял. Он сам не знал что.

Кира уснула. Ян тоже лег, но встал через несколько минут. Он не мог здесь оставаться. Ему мерещилась смерть. Он достал табличку из-под мангала в багажнике и пошел в центр.

Температура упала. Ветер все так же дул с моря — он всегда дул с моря, но теперь был ледяным. Видеть пальмы и дрожать от холода. Что-то не так с этим миром. Что-то серьезно не так. Покапал дождь. Не совсем дождь. Больше как плевок. Ян вытер его с лица.

Впереди шла женщина с двумя детьми. Их одежда потемнела от сырости, и мальчик упал трижды, пока Ян за ними наблюдал. Женщина поднимала мальчика за плечо, говорила что-то гневное и шлепала по попе. Он кричал, плакал, останавливался, а женщина с дочкой продолжали идти, не оглядываясь. Мальчик бежал за ними, снова спотыкался и падал. Это было уже почти в центре. Ян поднял табличку, чтобы женщина ее увидела, и только тогда осознал, что не взял с собой фотоаппарат.

Рядом была остановка, и Ян зашел под крышу. Дождь полил с новой силой. Дорогу затянуло водяной пленкой, и от каждой капли расходились круги. Скамейка на остановке была грязной, внутри пахло мочой. Ян положил картонную табличку у входа и сел.

По пустым улицам ездили машины, но людей почти не было. Те, кто проходил мимо, держали над головой пакеты и сумки. Только одна женщина шла под зонтом и смотрела на все как единственный человек, который взял с собой зонт. Яну хотелось окатить ее из лужи. Потом ему не хотелось даже этого. Он вышел под дождь и ждал, когда растворится.

Подъехал автобус, и открылась дверца. Ян определил это по звуку — он стоял с закрытыми глазами. Он не распахнул их, чтобы проверить, потому что это тоже ничего не значило. Прав он или нет. Кому какое дело. Пахло выхлопными газами, которые надувало прямо на Яна. Его тошнило. Он достал из кармана куртки флягу и глотнул виски.

— Эй! — крикнул кто-то. — Едешь? Нет?

Жидкость обожгла горло и потекла внутрь, и все, к чему она прикасалась, вспыхивало в приятной немоте. Автобус посигналил несколько раз. Ян открыл глаза. Он стоял прямо напротив открытой дверцы, и изнутри на него смотрел раздраженный водитель. Ян зашел внутрь. Ему показалось, что это сделает водителя счастливым.